Чурай. Сердце речной мавки
Первым из темноты сосняка вывалился Альфа. Обычные лесные волки такими не бывают — этот перевертыш размерами превосходил матерого медведя. Седая клочковатая шерсть стояла дыбом на загривке, лапы ломали толстые ветки. Ратмир и раньше рубил подобных чудовищ, но в этом существе было что-то совсем неправильное, тошнотворное.
Глаза. Обычно у волколаков глаза желтые — злым, голодным светом, и в этом свете мечется зверь, простой и понятный, которого можно убить. Но у этого выродка зрачки заволокла липкая, шевелящаяся тьма. Черная скверна наползала с краёв, медленно пожирая радужку, и от золота остался лишь тонкий ободок — безумный, тонущий. От вожака веяло не лесом — гнилью и стоячей могильной землей, той, которой не положено пахнуть поверх земли.
Альфа повел массивной мордой, втягивая ноздрями влажный воздух. Почуял.
Он рыкнул — низко, хрипло, с клокотанием в глотке — обнажая длинные, сочащиеся пенистой слюной клыки, и резко мотнул башкой в сторону кустов. Этот короткий жест послужил безмолвным приказом для его порченой своры.
Четверо серых теней разом сорвались с места. Твари ринулись вперед, взрывая когтями влажный мох и низко пригибая морды к земле. Пятый волк — самый мелкий, едва успевший обрасти клочковатой бурой шерстью — на секунду замешкался, трусливо прижав уши к черепу, но бросился следом, подгоняемый яростным рыком вожака.
Ратмир не двинулся с места. Он не застыл — он копил: каждый вдох ложился в тело весом, каждый удар сердца отсчитывал чужие приближающиеся лапы. Меч из темной стали тускло ловил звездный свет.
Один из нападавших прыгнул первым, целясь чураю в горло. Ратмир резко, на полшага ушел в сторону, и в ту же секунду в ночной тишине раздался оглушительный, сухой щелчок кованого железа, сменившийся пронзительным, почти детским визгом. Бурый недоросток, шедший последним, угодил лапой прямо в стальной капкан, который Ратмир заботливо присыпал палой листвой. Зубья намертво, с хрустом въехали в кость. Оборотень повалился на бок, отчаянно и жалко скуля на весь лес.
Но остальные твари даже не обернулись на крик сородича — черная кровь в их венах требовала убийства. Три огромных силуэта окружили чурая: один зашел со спины, двое других атаковали в лоб, пытаясь разорвать на части.
Холодная сталь звякнула о клыки. Ратмир крутанулся на пятках, уходя от занозистых когтей. Меч свистнул коротко и вкось — без замаха, без красоты: сталь пошла самым скупым путем, от плеча к чужой груди. Первый волк, напоровшись на лезвие, рухнул замертво, мгновенно заливая черной, густой кровью кусты черничника. Второй попытался перехватить плечо чурая, но Ратмир резко рубанул наотмашь, рассекая твари морду от уха до пасти. Оборотень свалился в грязь и остался там, судорожно суча лапами — уже не боец, еще не падаль.
Это была привычная, страшная жатва чурая: шаг влево, блок, короткий рубящий удар. Еще двое молодых волколаков, так и не успевших понять, с кем столкнулись на узкой тропе, легли у его ног, хрипя и истекая дурно пахнущим на всю округу варом.
Но выдоха Ратмир себе не позволил. Молодняк был расчисткой — работа стояла впереди. Там, мощно переступая лапами, стоял сам Альфа. Четверо его подопечных были мертвы, пятый продолжал выть в капкане, но вожака это, казалось, не волновало. Чернота в его глазах пульсировала, а из пасти капала густая темная жижа, с шипением выжигая мох под лапами.
— Думал, ты самый умный, чурай? — прохрипело чудовище, и его человеческое лицо на мгновение проступило сквозь волчью шкуру, искаженное жуткой, ломаной гримасой. Староста пытался глумиться, нащупывая задними лапами опору для прыжка. — Эта земля... теперь наша. Ты опоздал. Хозяин идет из Нави...
Альфа не договорил. Он прыгнул с неестественной, пугающей скоростью — скверна придавала его мертвому телу силы, превосходящие всякую звериную стать.
Ратмир успел выставить жесткий блок, принял удар на гарду, но сила вожака оказалась непомерной — чурая с маху отбросило назад.
Спиной он врезался в ствол березы, из груди сдавленно вышибло воздух, а по левому боку, пониже ребер, разошлась рвущая, с оттяжкой, боль — не удар даже, а именно разрыв, когда плоть уступает раньше, чем разум успевает её защитить. Когти вожака с мясом распороли кожаный доспех. Горячая кровь брызнула на траву, и Ратмир с ужасом почувствовал, как вместе с болью в его тело проникает леденящий, парализующий яд. Та самая черная скверна из глаз старосты.
В ушах глухо застучало, сосны качнулись и поплыли вбок, земля на миг потеряла низ — но многолетняя выучка сработала быстрее, чем разум успел сдаться.
Альфа уже заносил лапу для смертельного удара, его пасть раскрылась в победном реве. Ломая траекторию собственного падения, Ратмир упал на колено, пропуская массивную тушу врага над собой, и, вложив в удар всё, что еще держалось в теле — вес, злость и остаток живого тепла, — рубанул мечом снизу вверх, прямо по уродливой шерстистой шее старосты.
Хрустнуло. Тяжелая голова Альфы — с человеческими ушами, но звериным оскалом — отлетела в сторону и покатилась по траве. Огромное тело рухнуло рядом, дергаясь в предсмертных судорогах и заливая землю черной гнилью.
Лес замолчал. Совсем — так, что стало слышно, как шипит на траве черная кровь и как собственное сердце гонит по венам чужой холод. Только из темноты, со стороны капкана, доносился прерывистый, тихий плач.
Ратмир тяжело, со свистом дышал, до побелевших костяшек зажимая рану на боку правой рукой. Пальцы быстро стали липкими и горячими, а в венах настойчиво разливался чужеродный, мертвенный холод. Бок нещадно горел.
Стараясь не терять сознание от подступающей дурноты, чурай медленно, волоча онемевшую ногу, направился к ловушке. Меч он не опускал — сталь смотрела в землю.
Там, в железных зубьях, бился последний оборотень. Но, к удивлению Ратмира, звериная шкура с него уже спала, растворившись в ночном тумане. На грязной траве, прижав к груди окровавленную ногу, лежал совсем молодой парень — шестнадцатилетний мальчишка, бледный, худой, и глаза его — человеческие, огромные, распахнутые добела — не держали в себе ничего, кроме ожидания удара. Черной скверны в них не было. Только слезы, грязь и смертный страх.
Мальчишка замер, глядя на приближающегося окровавленного воина, от которого пахло гибелью всей его стаи. Он зажмурился и судорожно вжал голову в плечи, ожидая, что холодная сталь сейчас прекратит его мучения.
Ратмир остановился над ним. Острие меча замерло в вершке от тощей шеи парня.
Чурай смотрел на плачущего пацана — и память, которую он годами держал подо льдом, проломила этот лед снизу. Другое лицо. Не вовремя. Больно. До тошноты. Точно такое же выражение, тот же смертный ужас в глазах... Это был его младший брат. Мальчик, которого Ратмир когда-то давно не успел, не сумел спасти от лап лесной нежити. Именно та старая трагедия навсегда выжгла в нем человека и заставила выбрать ледяной путь чурая.
Занесенный клинок остановился. Дрогнул. Ратмир понял, что не может опустить сталь на эту шею.
Чурай опустил меч и кованым сапогом разжал зубья ловушки. Парень, не веря в то, что его оставляют в живых, застыл на месте, боясь даже вздохнуть.
— Иди в весь. Схоронись где-нибудь. Позже решу, что с тобой делать, — глухо бросил Ратмир, едва удерживаясь на ногах.
Бок горел, кровь продолжала сочиться сквозь пальцы, но пугал не порез. Яд Альфы расходился по телу неторопливо, по-хозяйски, обживая жилу за жилой и туманя разум. Сил разбираться с напуганным мальцом уже не оставалось.
А тот не убегал. Он не попытался скрыться в темноте леса. Во взгляде парня что-то неуловимо изменилось — дикий ужас сменился странным, преданным оцепенением. Стая погибла, вожак был мертв, и этот подросток инстинктивно искал того, кто сильнее. Ратмир заметил этот взгляд, но вникать в волчью натуру сейчас не было времени.
— Звать-то тебя как? — спросил чурай, пытаясь удержать уплывающее сознание.
— Волко... — тихо отозвался парень и уставился в землю: собственное имя жгло его перед лицом охотника.
— Хм, вот как... — Ратмир горько усмехнулся, сплюнув кровь под ноги. — Узнаю, что удрал или тронул кого — сыщу. Хоть в веси, хоть в Нави, хоть под корнями. И шкуру спущу заживо. Не сомневайся. А теперь пошел прочь.
Мальчишка покорно кивнул, но уходить все равно не спешил, оставаясь в паре шагов за спиной воина — на той самой длине, на какой ходит за новым вожаком битый молодняк.
Ратмир привычным движением вытер потемневший меч о край кафтана убитого старосты и с тихим щелчком убрал оружие в ножны. Пересиливая подступающую к горлу дурноту, он поднял с земли за седые волосы голову бывшего вожака стаи и медленно двинулся в сторону веси — забирать свою честно заработанную плату.
Уже в веси, завидя Ратмира — окровавленного, смертельно бледного, со страшной ношей в руках, — местные жители начали робко высыпать на улицу, собираясь в кучу у дома старосты. Людской испуганный ропот волной покатился по рядам, когда чурай с глухим сырым стуком швырнул под ноги собравшимся голову их предводителя.
По толпе прошел единый короткий выдох. Бабы отшатнулись, прижимая к себе детей и подолы; кто-то из мужиков крепче взялся за черенки вил. Но стоило им всмотреться в застывшие, наполовину звериные черты покойного, как гнев осел, стек с лиц, оставив только голый, тихий, безъязыкий страх. Черная жижа, все еще сочившаяся из разрубленной шеи оборотня, с шипением выжигала дорожную траву, а в открытых мертвых глазах пульсировала — живая, дышащая — тьма Нави. Ошибиться было невозможно: их заступник сам был той самой тварью, что годами терзала окрестности.
— Ваша стая мертва, — голос Ратмира прозвучал на удивление тихо, но в этой выпотрошенной, обессилевшей тишине его услышал каждый. — Альфа больше не придет в ваши хлева. Выбирайте нового старосту.
Вперед, покачиваясь от страха и мелко оберегаясь — сплевывая через плечо и чертя в воздухе охранный знак, — вышел сутулый седой зажиточник, помощник убитого. Трясущимися пальцами он развязал на поясе увесистый кожаный кошель и, старательно избегая встретиться с чураем взглядом, протянул серебро.
— Вот... всё, как уговаривались, мил человек. Спаситель ты наш... — пролепетал старик, отступая назад.
Ратмир молча перехватил кошель, засунув его за пояс. Ему не нужны были их трусливые благодарности. В глазах уже плыли широкие темные круги, а левый бок онемел так сильно, что он почти не чувствовал собственной ноги. Опираясь лишь на остатки тающей воли, чурай повернулся к лесу, хриплым свистом подзывая верного коня.
Из тени ракиты на краю площади, растерянно переминаясь с ноги на ногу, показался парень — Волко. Местные мужики угрожающе зашептались, узнав в нем деревенского сироту-подпаска, но Ратмир лишь обернулся вполоборота — и этого хватило:
— Мальчишку не трогать. Он теперь мой.
Возразить окровавленному чураю, который только что в одиночку вырезал стаю волколаков, никто не посмел. Мужики попятились.
Кое-как, с третьей попытки вдев ногу в стремя, Ратмир тяжело ввалился в седло Бурана. Пальцы, испачканные в собственной чернеющей крови, судорожно вцепились в поводья, путаясь в гриве. Вороной конь, чутко уловив, как слабеет хозяин, тревожно и тихо заржал, после чего сам зашагал прочь от проклятой деревни, мягко и осторожно неся всадника вглубь леса. Волко, прихрамывая и пряча лицо в лохмотьях кафтана, послушной тенью следовал за ними на расстоянии, не отставая ни на шаг.
Они отошли от околицы всего на пару верст, когда тело окончательно перестало отвечать. Разум затянуло плотным, ледяным туманом Нави, пальцы сами собой разжались, Ратмир ничком упал на жесткую шею жеребца — и темнота приняла его: без дна, без звука, без сопротивления.
Умный Буран не остановился. Он шел по знакомому следу, ориентируясь по запаху старой стоянки — туда, где среди вековых сосен дышал ночной прохладой замерший омут. У его берега уже ждала, до рези в мертвых глазах вглядываясь в темноту леса, бледная мавка — и материнское кольцо на её пальце покалывало всё сильнее, чем ближе подходил конь.
Глава 4
Чем ближе подступало предрассветье, тем сильнее тянуло и ныло внутри — там, где когда-то под рёбрами билось живое сердце. Неживую плоть сковал глухой, лихорадочный испуг: невидимая петля медленно стягивала омут, не позволяя сделать даже призрачный выдох. Чувство, что в лесной чаще случилось что-то страшное и непоправимое, чёрной птицей билось внутри.
Серебряное кольцо на пальце покалывало — сначала едва, потом всё злее, всё настойчивее, и я не могла понять, зовёт оно или предупреждает.
Я металась. Прислушивалась к ночным шорохам, ныряла на самое дно, надеясь похоронить себя в сонной тишине ила, но тут же выплывала обратно, чутко слушая воду. Выбиралась на песчаную кромку берега и снова уходила на глубину.
Моя маета змеёй передалась омуту. Остальные мавки тоже почуяли неладное — притихли, забились под коряги. Когда я в очередной раз взбаламутила воду среди бледных кувшинок, Мава, уходя на дно, растерянно и злобно прошипела мне в лицо:
— Совсем от своей тоски ума лишилась, порченая! Уймись, Варя! Навь колом стоит над лесом, скверна идёт!
Они скрылись в ледяной чернильной жиже, не дожидаясь первых лучей. Я же пропустила остереженье мимо ушей и снова поплыла к берегу, подгоняемая глухим предчувствием. Но коснуться песчаной косы не успела.
Прибрежные камыши с треском расступились. К самой воде, шумно раздувая ноздри, вывалился конь. Вчера на стоянке он держался в тени малинника — только теперь я разглядела, насколько огромен этот вороной тяжеловоз. Я застыла посреди пруда, позабыв, как шевелить пальцами. Жеребец тревожно фыркнул, обдав меня запахом горячего пота, степной травы и... парной, калёной крови.
Только тогда я увидела всадника. На жёсткой, окровавленной гриве, уткнувшись лицом в шерсть, лежал тот самый чурай со шрамом. Мужчина был без чувств. Его пальцы безвольно соскользнули с поводьев, и обмякшее тело начало заваливаться на бок. Конь вскинулся с ржанием, теряя опору под тонущим хозяином, и по колено провалился в прибрежную тину.
Я, не помня себя, рванулась вперёд. Мои бледные руки сами вытянулись из воды, подхватывая падающего воина у самой кромки омута. Закованный в ремни, кованую сталь и кольчужные кольца, он едва не увлёк меня за собой на дно, в царство мёртвых. Но Буран, почувствовав, что хозяина перехватили, послушно и мощно подался вперёд, на сушу, позволяя мне сдёрнуть мужчину с седла.
Глотая жгучую, сухую боль — сам воздух суши был мне отравой, — я вытянула неподъёмное тело незнакомца выше на прибрежный песок, подальше от голодной глубины.
Мыслей оставить его или уйти на дно не было вовсе. Кольцо на пальце уже не покалывало — оно отозвалось живым, предупреждающим теплом.
Чурай лежал на спине, бледный до посмертия. Левый бок его кожаного доспеха был в лохмотья распорот чудовищными когтями, и оттуда, толчками выплёскиваясь на влажный мох, сочилась густая, неестественно чёрная жижа. Скверна. Она тускло дымилась в лунном свете, с шипением выжигая речные травы вокруг раненого.
Вдруг позади, у самой опушки, послышался хриплый, прерывистый шаг. Из лесной тени, прихрамывая на окровавленную, обмотанную тряпьём ногу, вышел парень. Совсем молодой, худой, с диким волчьим оскалом на искусанных в кровь губах. В его глазах метался смертный ужас, но, завидя меня, он глухо, по-звериному зарычал, заслоняя собой раненого воина.
— Назад, мавка! — крикнул он, шатаясь от усталости и сжимая кулаки. — Не тронь вожака! Глотку порву!
Но из глубин омута за моей спиной уже пошли тяжёлые круги. Почуяв живую кровь сильного мужчины, сёстры начали просыпаться. Вода вокруг запенилась, забурлила, и из тёмной толщи одна за другой стали подниматься бледные головы с облепленными тиной волосами и горящими голодными глазами. Мавки возвращались. Они тянули костлявые пальцы к берегу, готовые утянуть полумёртвого чурая в ил или выпить его последний выдох.
Не знаю, откуда во мне взялось столько злой, человеческой решимости, но я резко обернулась к перевёртышу и приказала — чётко, с чужой для самой себя властностью:
— Оттащи его дальше в чащу! Быстро! Я их удержу!
Парень не стал тратить мгновения — перехватив бесчувственное тело чурая под мышки, он из последних сил потащил его прочь от кромки воды, в глубь леса. Умный жеребец двинулся следом, закрывая собой раненого хозяина и волчонка.
Убедившись, что они ушли, я повернулась к выныривающим сёстрам. Мой голос сорвался на утробный, шипящий рык, от которого закачались камыши:
— Не троньте его. Пошли прочь на дно, твари!
Я вложила в этот крик всю свою вековую ярость, всю глухую обиду и злость, что копились внутри ещё со дня предательства отца. Я обязана была спасти этого чурая — чувствовала это всей своей мёртвой, истосковавшейся по свету душой.
Не знаю, что именно их остановило — то ли моё бледное лицо исказилось такой силой, какой они никогда не видели, то ли мавок испугало, что порченая Варя впервые за два столетия дала им отпор. Но они испуганно попятились назад, погружаясь в серую пену. Лишь Мава с волосами цвета болотной ряски в сердцах выплюнула мне в лицо:
— Вот же духа чумная... Твоя доброта тебе же кости и переломает!
Она злобно хлестнула хвостом и последней ушла на глубину, оставив берег в покое.
Я повернулась к лесу. Мой собственный хвост, широкий, покрытый бледной, почти прозрачной чешуёй, лениво ударил по мелководью, поднимая со дна ил. Мавки не ходили по земле — Навь намертво привязывала их к топям и омутам. И чем больше мои сёстры творили зла, чем больше живых душ утягивали за собой в холодную тину, тем сильнее менялась их порченая плоть. Навь забирала у них человеческое. Их пальцы срастались перепонками, зубы превращались в игольчатые клыки, а хвосты каменели, срастались в монолит, лишая мавок даже призрачной надежды когда-нибудь снова коснуться ногами суши. Они становились чудовищами, запертыми в воде собственной яростью.
Но я за два столетия не причинила живым вреда. Ни один человек не захлебнулся в моих камышах, ничью жизнь я не выпила до дна. И только поэтому моё посмертие ещё хранило хрупкую, болезненную память о прежнем облике.
Сделав глубокий, пустой выдох, я упёрлась ладонями в прибрежный песок. Бледная чешуя на хвосте дрогнула, зашевелилась, с тихим шуршанием разделяясь надвое. Плавник истончился, оборвался рваными хлопьями, и из речной пены на сушу вытянулись две тонкие, белые ноги. Уродливое, призрачное подобие тех ног, на которых я когда-то девчонкой бегала по отцовскому двору.
Земная сушь встретила меня жгучей обидой: стоило ступне коснуться прибрежного мха — подошвы опалило. Мавья природа не отпускала, требовала вернуться в родную сырость. Каждая секунда на воздухе высушивала кожу, ноги слушались плохо, наливаясь чужой, земной тяжестью, суставы сводило судорогой, и мне приходилось переставлять их через силу.
Но я упрямо шла вперёд, волоча ноги по хвое, ориентируясь на надсадный хрип чурая и сбивчивое сопение волчонка.
Они устроились на той самой старой стоянке у поваленной сосны, где ещё вчера воин правил свой меч. Чурай лежал на мху возле остывшего кострища. Хромой мальчишка сидел перед ним на коленях, растерянно зажимая рану на боку мужчины грязными ладонями, но чернота проступала меж пальцев, продолжая отравлять плоть. Сквозь стиснутые зубы чурая со свистом рвалось дыхание — яд Нави подбирался к самому сердцу.
— Уйди, — тихо, но не терпя возражений, сказала я, выходя из тени деревьев.
Парень вскинул на меня полные слёз и злости глаза, хотел было огрызнуться, но, взглянув на темнеющее лицо своего спасителя, молча отступил, прижавшись спиной к тёплому боку Бурана. Вороной тихо, жалобно заржал, глядя на меня с почти человеческой мольбой.
Я опустилась на колени прямо в сухую хвою. Кожу обожгло земным жаром, но я не обратила внимания. Вблизи рана выглядела ещё страшнее: скверна пульсировала, пожирая живую кровь воина. Если не убрать яд сейчас, к рассвету он станет одной из тех тварей, которых сам же истреблял. А чураи не должны становиться чудовищами.
Я не умела исцелять живых. Нас, мавок, учили только забирать — вытягивать остатки тепла через дыхание.
«Если я могу забрать тепло, значит, смогу забрать и порчу», — промелькнула отчаянная, безумная мысль.
Я занесла ладонь над его распоротым боком. На пальце тускло блеснуло серебряное кольцо матери. Стоило приблизить руку к скверне — переплетённые серебряные колосья на ободке вспыхнули чистым, мягким светом. Этот свет не обжигал, наоборот — он раздвинул чёрную тучу яда, обнажая живое мясо раны. Мамина защита, мамины травы... Серебро, выброшенное мачехой в омут, теперь защищало меня от окончательной гибели.
Закрывая глаза, я наклонилась ниже. Мои ледяные губы коснулись его пылающего жаром лба, а ладонь плотно прижалась к сочащейся ране.
В ту же секунду тело прошила дикая, нечеловеческая боль. В вены хлынул раскалённый, густой свинец скверны. Навь чужого проклятия принялась рвать моё посмертие на куски. Чёрные гнилые нити яда поползли под кожей вверх по предплечьям, окрашивая прозрачную плоть в цвет грозового неба. Я едва не закричала от этой пытки, но кулак с кольцом сжала ещё крепче, до хруста в суставах. Серебро на пальце горело, удерживая порчу внутри руки, не позволяя ей добраться до разума и растворить мою память.
Я упрямо тянула эту грязь из него капля за каплей, вбирая в своё мёртвое нутро чужую смерть.
Не знаю, сколько это длилось. Когда последняя капля чёрной жижи вышла из тела воина — на боку осталась лишь чистая, хоть и глубокая рана, — силы кончились. Я рухнула рядом на мох, тяжело и хрипло ловя пересохшим ртом воздух. Мои руки до самых плеч были покрыты уродливыми тёмными разводами, но внутри чурая больше не было скверны. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Мужчина погрузился в обычный, целебный сон.
Паренёк-волк несмело подошёл ближе, удивлённо глядя то на рану воина, то на меня — измученную, испачканную чёрным ядом русалку.
— Ты... ты выпила его смерть? — благоговейно прошептал он.
Я не смогла ответить. Земная сушь и яд Нави отняли у меня голос. Цепляясь пальцами за траву, превозмогая смертную слабость, я поползла обратно — к спасительной прохладе омута. Туда, где родная вода смогла бы смыть и растворить эту отравную черноту. Напоследок я бросила взгляд на спящего воина со шрамом на брови. Я не знала его имени, но теперь мы были связаны чем-то куда более прочным и страшным, чем жизнь или смерть.
Всплеск ночной воды сомкнулся надо мной, мгновенно смывая с кожи остатки дымящейся порчи. Я уходила на самую глубину, под защиту озёрных трав.
А над лесом, пробивая верхушки вековых сосен, поднимались первые золотые лучи солнца.
Глава 5
— Не дыши! Молчи, Воислав, не дыши!
Гарь забивала ноздри, дым выжигал глаза. Я вдавливал младшего брата в сырую солому на дне погреба. Зажимал ему рот ладонью, рука скользила от его пота и слёз. А прямо над нами, за досками лаза, хрипел отец.
Малец подо мной дёрнулся. Его плечи выскользнули из моих перемазанных сажей пальцев.
— Пусти! — рванулся он вверх, на этот хрип. Туда, где сквозь щели бил багровый свет пожара.
Я бросился следом, сбивая ногти о ступени лестницы. Выскочил во двор, прямо в пекло. Лёгкие обожгло дымом. Выбросил руку вперёд, пытаясь уцепить его за ворот рубахи... Всего три шага. Но ноги увязли в горячей грязи. Я не успел.
Чёрная лапа твари вывалилась из дыма и обрушилась на него сверху. Сухой хруст. Брат обмяк и повалился в траву.
Этот хруст застрял у меня в ушах. Я хотел закричать, но из горла вылетел лишь сип. В пальцах был зажат отцовский нож — я даже не помнил, как вытащил его. Страха не было. Внутри всё вымерзло.
Вокруг горела наша весь. Сквозь дым, покачиваясь, шла женщина. Босая, окровавленный подол лип к бёдрам. За её плечами трещала изба, откуда выл порченый ребёнок — она сама бросила туда огонь, потому что знала: там уже не люди. Женщина тяжело дышала, лицо в чёрной корке.
Её выцветшие глаза остановились на мне — девятилетнем мальчишке у тела брата. Жалости в них не было. Она посмотрела на нож в моих руках.
— Нави мести хочешь, малец? — голос её был сиплым от дыма, но твёрдым. Она не кричала. — Кличь Богов у расколотого камня. Коль крепка воля — услышат. Будь чуром... раз обычной жизни тебе больше нет.
Она шагнула назад, и её скрыла гарь.
В глазах помутилось, ноги подогнулись. Я полз на коленях к расколотому идолу на старом капище. Собственная кровь лилась на камень из разрезанной ладони. Бок резало от боли... Моя клятва. Гром. «Чур меня!» Чернота залила глаза, полезла в рот, утягивая на дно.
И вдруг — лёд. Холод оборвал рёв пламени. Чернота расступилась. Кто-то коснулся моего лба прохладными пальцами. Ледяная ладонь легла на разорванный бок, вытягивая жар порчи. Огонь погас.