Чурай. Сердце речной мавки

Глава 3

Сумерки обрушились на весь разом, в один вдох: только что крыши рдели последним закатным светом — и вот избы уже стоят по самые окна в густой, чернильной мгле, потерявшие очертания, ослепшие. Лес притих — наглухо, до звона в ушах; даже ночные птицы прижали голоса, чуя подступающую худину. На блеклом небе высыпали первые звёзды — мелкие, колкие, недобрые.

Чурай открыл глаза. Сон не растаял — оборвался, весь и сразу, оставив на языке сухую полынную горечь и ясное знание: началось. Ратмир не шевелился, сливаясь спиной с замшелым стволом, но всё в нём уже стояло на взводе: слух перебирал шорохи на три десятка шагов вокруг, кожа считала каждое движение остывающего воздуха. В малиннике глухо переступил с ноги на ногу и замер, вжав уши, вороной тяжеловоз. Буран чуял то же, что и хозяин. Гнилостную, порченую навь.

Пора.

В деревне, за которой Ратмир наблюдал сквозь сплетение ветвей, началось тайное движение. Окна изб оставались слепыми и тёмными — никто в эту ночь не зажёг лучины, страшась привлечь внимание хозяев леса. Зато от крыльца просторной избы старосты одна за другой бесшумно отделились пять длинных теней. Они передвигались на четырёх лапах, низко прижимаясь к пожухлой траве, и направлялись прямиком к лесной опушке, ведомые сырым звериным голодом.

А вслед за ними, не таясь, шёл человек. Высокий, широкоплечий, в накинутом на плечи дорогом кафтане — глава веси. Он ступал уверенной походкой хозяина земли, но Ратмир даже издалека видел, как неестественно, с костяным хрустом ломаются его движения в суставах. Воздух вокруг старосты густел — не мерещилось, густел взаправду, наливаясь удушливым духом тухлой крови и застарелой гнили, которую этот человек днём так искусно прятал под живой личиной.

Ратмир медленно поднялся, беря рукоять меча. Лицо его осталось прежним — ни злости, ни азарта, ни страха. Так смотрят на работу, которую делали сотню раз и сделают сто первый. Привычный холод внутри окончательно сковал мысли, вытесняя всё лишнее и оставляя лишь одну прагматичную цель — выжечь заразу дотла.

— Ну давай, староста, — едва слышно, одними губами прошептал чурай, делая первый шаг в темноту навстречу своре. — Посмотрим, чем тебя Навь откормила.

Твари скользнули в чащу, и Ратмир неспешно двинулся наперерез. Он знал этот лес, знал, где тропа сужается, зажатая между болотным окном и поваленным коряжником. Именно там, где у них не будет места для манёвра, он их и встретит. Всё шло строго по его расчёту.

В глубине чащи послышался первый вой — низкий, утробный, от которого с веток посыпалась сухая хвоя. Стая приближалась, чуя близкую человеческую плоть.

Первым из темноты сосняка вывалился Альфа. Обычные лесные волки такими не бывают — этот перевёртыш размерами превосходил матёрого медведя. Седая клочковатая шерсть стояла дыбом на загривке, лапы ломали толстые ветки. Ратмир и раньше рубил подобных чудовищ, но в этом существе было что-то совсем неправильное, тошнотворное.

Глаза. Обычно у волколаков глаза жёлтые — злым, голодным светом, и в этом свете мечется зверь, простой и понятный, которого можно убить. Но у этого выродка зрачки заволокла липкая, шевелящаяся тьма. Она наползала с краёв, медленно пожирая радужку, и от золота остался лишь тонкий ободок — безумный, тонущий. От вожака веяло не лесом — могилой, стоячей землёй, которой не положено пахнуть поверх земли.

Альфа повёл массивной мордой, втягивая ноздрями влажный воздух. Почуял.

Он рыкнул — низко, хрипло, с клокотанием в глотке — обнажая длинные, сочащиеся пенистой слюной клыки, и резко мотнул башкой в сторону кустов. Этот короткий жест послужил безмолвным приказом для его своры.

Четыре серые тени разом сорвались с места. Твари ринулись вперёд, взрывая когтями влажный мох и низко пригибая морды к земле. Пятый волк — самый мелкий, едва успевший обрасти клочковатой бурой шерстью — на секунду замешкался, трусливо прижав уши к черепу, но бросился следом, подгоняемый яростным рыком вожака.

Ратмир не двинулся с места. Он не застыл — он копил: каждый вдох ложился в тело весом, каждый удар сердца отсчитывал чужие приближающиеся лапы. Меч из тёмной стали тускло ловил звёздный свет.

Один из нападавших прыгнул первым, целясь чураю в горло. Ратмир резко, на полшага ушёл в сторону, и в ту же секунду в ночной тишине раздался оглушительный, сухой щелчок кованого железа, сменившийся пронзительным, почти детским визгом. Бурый недоросток, шедший последним, угодил лапой прямо в стальной капкан, который Ратмир заботливо присыпал палой листвой. Зубья намертво въехали в кость. Оборотень повалился на бок, отчаянно и жалко скуля на весь лес.

Но остальные твари даже не обернулись на крик сородича — чёрная кровь в их венах требовала убийства. Три огромных силуэта окружили чурая: один зашёл со спины, двое других атаковали в лоб, пытаясь разорвать на части.

Сталь чиркнула о клыки. Ратмир крутанулся на пятках, уходя от занозистых когтей. Меч свистнул коротко и вкось — сталь пошла самым скупым путём, от плеча к чужой груди. Первый волк, напоровшись на лезвие, рухнул замертво, мгновенно заливая густой кровью кусты черничника. Второй попытался перехватить плечо чурая, но Ратмир резко рубанул наотмашь, рассекая твари морду от уха до пасти. Оборотень свалился в грязь и остался там, судорожно суча лапами — уже не боец, ещё не падаль.

Это была привычная работа чурая: шаг влево, блок, короткий рубящий удар. Ещё двое молодых волколаков, так и не успевших понять, с кем столкнулись на узкой тропе, легли у его ног, хрипя и истекая дурно пахнущим на всю округу варом.

Но выдоха Ратмир себе не позволил. Молодняк был расчисткой — работа стояла впереди. Там, мощно переступая лапами, стоял сам Альфа. Четверо его подопечных были мертвы, пятый продолжал выть в капкане, но вожака это, казалось, не волновало. Тьма в его глазах пульсировала, а из пасти капала густая жижа, с шипением выжигая мох под лапами.

— Думал, ты самый умный, чурай? — прохрипело чудовище, и его человеческое лицо на мгновение проступило сквозь волчью шкуру, искажённое жуткой, ломаной гримасой. Староста пытался глумиться, нащупывая задними лапами опору для прыжка. — Эта земля... теперь наша. Ты опоздал. Хозяин идёт из Нави...

Альфа не договорил. Он прыгнул быстрее, чем тело такого веса имеет право двигаться — скверна придавала его мёртвой плоти силы, превосходящие всякую звериную стать.

Ратмир успел выставить жёсткий блок, принял удар на гарду, но вожака отбросило так, что берёза застонала.

Спиной он врезался в ствол, из груди сдавленно вышибло воздух, а по левому боку, пониже рёбер, разошлась рвущая, с оттяжкой, боль — не удар даже, а именно разрыв, когда плоть уступает раньше, чем разум успевает её защитить. Когти вожака с мясом распороли кожаный доспех. Горячая кровь брызнула на траву, и Ратмир с ужасом почувствовал, как вместе с болью в его тело проникает леденящий, парализующий яд. Та самая зараза из глаз старосты.

В ушах застучало, сосны качнулись и поплыли вбок, земля на миг потеряла низ — но многолетняя выучка сработала быстрее, чем разум успел сдаться.

Альфа уже заносил лапу для смертельного удара, его пасть раскрылась в победном реве. Ломая траекторию собственного падения, Ратмир упал на колено, пропуская массивную тушу врага над собой, и, вложив в удар всё, что ещё держалось в теле — вес, злость и остаток живого тепла, — рубанул мечом снизу вверх, прямо по уродливой шерстистой шее старосты.

Хрустнуло. Тяжёлая голова Альфы — с человеческими ушами, но звериным оскалом — отлетела в сторону и покатилась по траве. Огромное тело рухнуло рядом, дёргаясь в предсмертных судорогах и заливая землю гнилью.

Лес замолчал. Совсем — так, что стало слышно, как шипит на траве чёрная кровь и как собственное сердце гонит по венам чужой холод. Только из темноты, со стороны капкана, доносился прерывистый, тихий плач.

Ратмир тяжело, со свистом дышал, до побелевших костяшек зажимая рану на боку правой рукой. Пальцы быстро стали липкими и горячими, а в венах настойчиво разливался чужеродный, мертвенный холод. Бок нещадно горел.

Стараясь не терять сознание от накатывающей дурноты, чурай медленно, волоча онемевшую ногу, направился к ловушке. Меч он не опускал — сталь смотрела в землю.

Там, в железных зубьях, бился последний оборотень. Но, к удивлению Ратмира, звериная шкура с него уже спала, растворившись в ночном тумане. На грязной траве, прижав к груди окровавленную ногу, лежал совсем молодой парень — шестнадцатилетний мальчишка, бледный, худой, и глаза его — человеческие, огромные, распахнутые добела — не держали в себе ничего, кроме ожидания удара. Тьмы в них не было. Только слёзы, грязь и смертный страх.

Мальчишка замер, глядя на приближающегося окровавленного воина, от которого пахло гибелью всей его стаи. Он зажмурился и судорожно вжал голову в плечи, ожидая, что холодная сталь сейчас прекратит его мучения.

Ратмир остановился над ним. Острие меча застыло в вершке от тощей шеи парня.

Чурай смотрел на плачущего пацана — и память, которую он годами держал подо льдом, проломила этот лёд снизу. Другое лицо. Не вовремя. Больно. До тошноты. Точно такое же выражение, тот же смертный ужас в глазах... Это был его младший брат. Мальчик, которого Ратмир когда-то давно не успел, не сумел спасти от лап лесной нежити. Именно та старая трагедия навсегда выжгла в нём человека и заставила выбрать путь чурая.

Занесённый клинок остановился. Дрогнул. Ратмир понял, что не может опустить сталь на эту шею.

Чурай опустил меч и кованым сапогом разжал зубья ловушки. Парень, не веря в то, что его оставляют в живых, застыл на месте, боясь даже вздохнуть.

— Иди в весь. Схоронись где-нибудь. Позже решу, что с тобой делать, — глухо бросил Ратмир, едва удерживаясь на ногах.

Бок горел, кровь продолжала сочиться сквозь пальцы, но пугал не порез. Яд Альфы расходился по телу неторопливо, по-хозяйски, обживая жилу за жилой и туманя разум. Сил разбираться с напуганным мальцом уже не оставалось.

А тот не убегал. Он не попытался скрыться в темноте леса. Во взгляде парня что-то неуловимо изменилось — дикий ужас сменился странным, преданным оцепенением. Стая погибла, вожак был мёртв, и этот подросток инстинктивно искал того, кто сильнее. Ратмир заметил этот взгляд, но вникать в волчью натуру сейчас не было времени.

— Звать-то тебя как? — спросил чурай, пытаясь удержать уплывающее сознание.

— Волко... — тихо отозвался парень и уставился в землю: собственное имя застряло у него в горле.

— Хм, вот как... — Ратмир горько усмехнулся, сплюнув кровь под ноги. — Узнаю, что удрал или тронул кого — сыщу. Хоть в веси, хоть в Нави, хоть под корнями. И шкуру спущу заживо. Не сомневайся. А теперь пошёл прочь.

Мальчишка покорно кивнул, но уходить всё равно не спешил, оставаясь в паре шагов за спиной воина — на той самой длине, на какой ходит за новым вожаком битый молодняк.

Ратмир привычным движением вытер потемневший меч о край кафтана убитого старосты и с тихим щелчком убрал оружие в ножны. Пересиливая накатывающую дурноту, он поднял с земли за седые волосы голову бывшего вожака стаи и медленно двинулся в сторону веси — забирать свою честно заработанную плату.

Уже в веси, завидя Ратмира — окровавленного, смертельно бледного, со страшной ношей в руках, — местные жители начали робко высыпать на улицу, собираясь в кучу у дома старосты. Людской испуганный ропот волной покатился по рядам, когда чурай с глухим сырым стуком швырнул под ноги собравшимся голову их предводителя.

По толпе прошёл единый короткий выдох. Бабы отшатнулись, прижимая к себе детей и подолы; кто-то из мужиков крепче взялся за черенки вил. Но стоило им всмотреться в застывшие, наполовину звериные черты покойного, как гнев осел, стек с лиц, оставив только голый, тихий, безъязыкий страх. Жижа, всё ещё сочившаяся из разрубленной шеи оборотня, с шипением выжигала дорожную траву, а в открытых мёртвых глазах пульсировала — живая, дышащая — тьма Нави. Ошибиться было невозможно: их заступник сам был той самой тварью, что годами терзала окрестности.

— Ваша стая мертва, — голос Ратмира прозвучал на удивление тихо, но в этой выпотрошенной, обессилевшей тишине его услышал каждый. — Альфа больше не придёт в ваши хлева. Выбирайте нового старосту.

Вперёд, покачиваясь от ужаса и мелко крестясь — сплёвывая через плечо и чертя в воздухе охранный знак, — вышел сутулый седой зажиточник, помощник убитого. Трясущимися пальцами он развязал на поясе увесистый кожаный кошель и, старательно избегая встретиться с чураем взглядом, протянул серебро.

— Вот... всё, как уговаривались, мил человек. Спаситель ты наш... — пролепетал старик, отступая назад.

Ратмир молча перехватил кошель, засунув его за пояс. Ему не нужны были их трусливые благодарности. В глазах уже плыли широкие тёмные круги, а левый бок онемел так сильно, что он почти не чувствовал собственной ноги. Опираясь лишь на остатки тающей воли, чурай повернулся к лесу, хриплым свистом подзывая верного коня.

Из тени ракиты на краю площади, растерянно переминаясь с ноги на ногу, показался парень — Волко. Местные мужики угрожающе зашептались, узнав в нём деревенского сироту-подпаска, но Ратмир лишь обернулся вполоборота — и этого хватило:

— Мальчишку не трогать. Он теперь мой.

Возразить окровавленному чураю, который только что в одиночку вырезал стаю волколаков, никто не посмел. Мужики попятились.

Кое-как, с третьей попытки вдев ногу в стремя, Ратмир тяжело ввалился в седло Бурана. Пальцы, испачканные в собственной чернеющей крови, судорожно вцепились в поводья, путаясь в гриве. Вороной конь, чутко уловив, как слабеет хозяин, тревожно и тихо заржал, после чего сам зашагал прочь от проклятой деревни, мягко и осторожно неся всадника вглубь леса. Волко, прихрамывая и пряча лицо в лохмотьях кафтана, послушной тенью следовал за ними на расстоянии, не отставая ни на шаг.

Они отошли от околицы всего на пару вёрст, когда тело окончательно перестало отвечать. Разум затянуло плотным, ледяным туманом Нави, пальцы сами собой разжались, Ратмир ничком упал на жёсткую шею жеребца — и темнота приняла его: без дна, без звука, без сопротивления.

Умный Буран не остановился. Он шёл по знакомому следу, ориентируясь по запаху старой стоянки — туда, где среди вековых сосен дышал ночной прохладой замерший омут. У его берега уже ждала, до рези в мёртвых глазах вглядываясь в темноту леса, бледная мавка — и материнское кольцо на её пальце покалывало всё сильнее. Чем ближе подходил конь, тем сильнее.

Глава 4

Глава 4

Чем ближе подступало предрассветье, тем сильнее тянуло и ныло внутри — там, где когда-то было горячо. Мёртвое тело свело. Невидимая петля медленно стягивала омут, не позволяя сделать даже призрачный выдох. Чувство, что в лесной чаще случилось что-то страшное и непоправимое, скреблось изнутри, как зверь.

Серебряное кольцо на пальце покалывало — сначала едва, потом всё злее, всё настойчивее, и я не могла понять, зовёт оно или предупреждает.

Я не находила места. Прислушивалась к ночным шорохам, ныряла на самое дно, надеясь похоронить себя в сонной тишине ила, но тут же выплывала обратно, чутко слушая воду. Выбиралась на песчаную кромку берега и снова уходила на глубину.

Моя тревога расползлась по воде рябью. Остальные мавки тоже почуяли неладное — притихли, забились под коряги. Когда я в очередной раз взбаламутила воду среди бледных кувшинок, Мава, уходя на дно, растерянно и злобно прошипела мне в лицо:

— Совсем от своей тоски ума лишилась, порченая! Уймись, Варя! Навь навалилась на лес, беда идёт!

Они скрылись в холодной чёрной мути, не дожидаясь первых лучей. Я же пропустила остереженье мимо ушей и снова поплыла к берегу, подгоняемая глухим предчувствием. Но коснуться песчаной косы не успела.

Прибрежные камыши с треском расступились. К самой воде, шумно раздувая ноздри, вывалился конь. Вчера на стоянке он держался в тени малинника — только теперь я разглядела, насколько огромен этот вороной тяжеловоз. Я застыла посреди пруда, позабыв, как шевелить пальцами. Жеребец тревожно фыркнул, обдав меня запахом горячего пота, степной травы и... парной, калёной крови.

Только тогда я увидела всадника. На жёсткой, окровавленной гриве, уткнувшись лицом в шерсть, лежал тот самый чурай со шрамом. Мужчина был без чувств. Его пальцы безвольно соскользнули с поводьев, и обмякшее тело начало заваливаться на бок. Конь вскинулся с ржанием, теряя опору под тонущим хозяином, и по колено провалился в прибрежную тину.

Я, не помня себя, рванулась вперёд. Мои бледные руки сами вытянулись из воды, подхватывая падающего воина у самой кромки омута. Закованный в ремни, сталь и кольчугу, он едва не увлёк меня за собой на дно, в царство мёртвых. Но Буран, почувствовав, что хозяина перехватили, послушно и мощно подался вперёд, на сушу, позволяя мне сдёрнуть мужчину с седла.

Глотая жгучую сухую боль — сам воздух суши был мне отравой, — я вытянула неподъёмное тело незнакомца выше на прибрежный песок, подальше от голодной глубины.

Мыслей оставить его или уйти на дно не было вовсе. Кольцо на пальце уже не покалывало — оно отозвалось живым, предупреждающим теплом.

Чурай лежал на спине, белый так, что казался прозрачным. Левый бок его кожаного доспеха был распорот в лохмотья чудовищными когтями, и оттуда, толчками выплёскиваясь на влажный мох, сочилась густая чёрная жижа, которой не бывает у живых. Она дымилась, и дым шёл вниз, а не вверх. Трава под ней чернела и сворачивалась.

Вдруг позади, у самой опушки, послышался хриплый, прерывистый шаг. Из лесной тени, прихрамывая на окровавленную, обмотанную тряпьём ногу, вышел парень. Худой до синюшности. Он оскалился так, что губы лопнули, и в глазах его не было ничего, кроме смертного страха. Но, завидя меня, он глухо, по-звериному зарычал, заслоняя собой раненого воина.

— Назад, мавка! — крикнул он, его вело из стороны в сторону. — Не тронь вожака! Глотку порву!

Но из глубин омута за моей спиной уже пошли тяжёлые круги. Почуяв живую кровь сильного мужчины, сёстры начали просыпаться. Вода вокруг запенилась, забурлила, и из тёмной толщи одна за другой стали подниматься бледные головы с облепленными тиной волосами и горящими голодными глазами. Мавки возвращались. Они тянули пальцы, слишком длинные для человеческой руки, к берегу, готовые утянуть полумёртвого чурая в ил или выпить его последний выдох.

Откуда во мне взялась эта злость — не спрашивай. Я сама не поняла. Резко обернулась к перевёртышу и приказала — голосом, которого у себя не знала:

— Оттащи его дальше в чащу! Быстро! Я их удержу!

Парень не стал тратить мгновения — перехватив бесчувственное тело чурая под мышки, он из последних сил потащил его прочь от кромки воды, в глубь леса. Умный жеребец двинулся следом, закрывая собой раненого хозяина и волчонка.

Убедившись, что они ушли, я повернулась к выныривающим сёстрам. Мой голос сорвался на рык, от которого вода пошла кругами:

— Не троньте его. Пошли прочь на дно, твари!

Я вложила в этот крик всю свою вековую ярость, всю глухую обиду и злость, что копились внутри ещё со дня предательства отца. Я обязана была спасти этого чурая — чувствовала это всей своей мёртвой, истосковавшейся по свету душой.

Их остановило моё лицо. Наверное. Или то, что порченая Варя впервые за два столетия открыла рот. Но они испуганно попятились назад, погружаясь в серую пену. Лишь Мава с волосами цвета болотной ряски в сердцах выплюнула мне в лицо:

— Вот же дура чумная... Твоя доброта тебе же кости и переломает!

Она злобно хлестнула хвостом и последней ушла на глубину, оставив берег в покое.

Я повернулась к лесу. Мой собственный хвост, широкий, покрытый бледной, почти прозрачной чешуёй, лениво ударил по мелководью, поднимая со дна ил. Мавки не ходили по земле — Навь намертво привязывала их к топям и омутам. И чем больше мои сёстры творили зла, чем больше живых душ утягивали за собой в холодную тину, тем сильнее менялась их плоть. Навь забирала у них человеческое. Их пальцы срастались перепонками, зубы превращались в игольчатые клыки, а хвосты каменели, срастались в монолит, лишая мавок даже призрачной надежды когда-нибудь снова коснуться ногами суши. Они становились чудовищами, запертыми в воде собственной яростью.

Но я за два столетия не причинила живым вреда. Ни один человек не захлебнулся в моих камышах, ничью жизнь я не выпила до дна. И только поэтому моё посмертие ещё хранило хрупкую память о прежнем облике.

Сделав глубокий, пустой выдох, я упёрлась ладонями в прибрежный песок. Бледная чешуя на хвосте дрогнула, зашевелилась, с тихим шуршанием разделяясь надвое. Плавник истончился, оборвался рваными хлопьями, и из речной пены на сушу вытянулись две тонкие, белые ноги. Уродливое, призрачное подобие тех ног, на которых я когда-то девчонкой бегала по отцовскому двору.

Земная сушь обожгла меня: стоило ступне коснуться прибрежного мха — подошвы опалило. Мавья природа не отпускала, требовала вернуться в родную сырость. Каждая секунда на воздухе высушивала кожу, ноги слушались плохо, наливаясь чужой, земной тяжестью, суставы сводило судорогой, и мне приходилось переставлять их через силу.

Но я упрямо шла вперёд, волоча ноги по хвое, ориентируясь на надсадный хрип чурая и сбивчивое сопение волчонка.

Они устроились на той самой старой стоянке у поваленной сосны, где ещё вчера воин правил свой меч. Чурай лежал на мху возле остывшего кострища. Хромой мальчишка сидел перед ним на коленях, растерянно зажимая рану на боку мужчины грязными ладонями, но чернота проступала меж пальцев, продолжая отравлять плоть. Сквозь стиснутые зубы чурая со свистом рвалось дыхание — яд Нави подбирался к самому сердцу.

— Уйди, — тихо, но не терпя возражений, сказала я, выходя из тени деревьев.

Парень вскинул на меня глаза, в которых слёзы мешались со злостью, хотел было огрызнуться, но, взглянув на темнеющее лицо своего спасителя, молча отступил, прижавшись спиной к тёплому боку Бурана. Вороной тихо, жалобно заржал, глядя на меня так, будто умел просить.

Я опустилась на колени прямо в сухую хвою. Кожу обожгло земным жаром, но я не обратила внимания. Вблизи рана выглядела ещё страшнее: зараза пульсировала, пожирая живую кровь воина. К рассвету у него будут жёлтые глаза. И он будет смотреть ими на меня.

Я не умела исцелять живых. Нас, мавок, учили только забирать — вытягивать остатки тепла через дыхание.

Мысль была глупая. Но другой не было.

Я занесла ладонь над его распоротым боком. На пальце тускло блеснуло серебряное кольцо матери. Стоило приблизить руку к ране — переплетённые серебряные колосья на ободке вспыхнули чистым, мягким светом. Этот свет не обжигал, наоборот — он раздвинул чёрную тучу яда, обнажая живое мясо раны. Мамина защита, мамины травы... Серебро, выброшенное мачехой в омут, теперь защищало меня от окончательной гибели.

Закрывая глаза, я наклонилась ниже. Мои ледяные губы коснулись его пылающего жаром лба, а ладонь плотно прижалась к сочащейся ране.

В ту же секунду тело прошила боль — тяжёлое, горячее, оно текло против крови. В вены хлынул чужой холод, чужой огонь, чужая смерть. Я чувствовала, как из меня выдирают меня. Чёрные гнилые нити поползли под кожей вверх по предплечьям, и прозрачная плоть наливалась цветом грозового неба. Я едва не закричала, но кулак с кольцом сжала ещё крепче. Серебро жгло. Оно держало.

Я упрямо тянула эту грязь из него — каплю за каплей, нитку за ниткой, вбирая в себя чужую смерть. Я не отпускала.

Сколько это длилось — не помню. Когда последняя капля чёрной жижи вышла из тела воина — на боку осталась лишь чистая, хоть и глубокая рана, — я выгорела до дна. Рухнула рядом на мох, тяжело и хрипло ловя пересохшим ртом воздух. Мои руки до самых плеч были покрыты уродливыми тёмными разводами, но внутри чурая больше не было заразы. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Мужчина погрузился в обычный, целебный сон.

Паренёк-волк несмело подошёл ближе, удивлённо глядя то на рану воина, то на меня — измученную, испачканную чёрным ядом мавку.

— Ты... ты выпила его смерть? — благоговейно прошептал он.

Я не смогла ответить. Земная сушь и яд Нави отняли у меня голос. Цепляясь пальцами за траву, превозмогая слабость, от которой темнело в глазах, я поползла обратно — к спасительной прохладе омута. Туда, где родная вода смогла бы смыть и растворить эту отравную черноту. Напоследок я бросила взгляд на спящего воина со шрамом на брови. Я не знала его имени. Знала только, что теперь его смерть живёт во мне — вместе с моей.