Чурай. Сердце речной мавки

Ратмир открыл глаза резко. Рука по привычке дёрнулась к бедру, но пальцы лишь сгребли сухую хвою. Меча рядом не было.

Он попытался сесть. В глазах потемнело, мир качнулся, а в распоротом боку повернулся тупой нож. Ратмир со стоном повалился обратно на мох. Мышцы были пустыми, выжатыми досуха. Скверна ушла, но сил не осталось совсем.

Над лесом поднималось солнце. Птицы орали в верхушках сосен. Ратмир тяжело дышал, глядя в небо. На лбу выступил холодный пот — чистый, речной.

С трудом повернув голову, он посмотрел на бок. Рана оставалась глубокой, но чёрная жижа исчезла. Вместо неё края надрыва подёрнулись синеватым инеем, который быстро таял на солнце.

— Живой... — раздался шёпот.

На краю поляны, возле Бурана, сидел хромой паренёк-перевёртыш. Потрёпанный, глаза красные от бессонной ночи. Смотрел робко, но без страха.

— Где... — голос Ратмира сорвался на шелест. Он сглотнул, разлепляя запёкшиеся губы. — Где скверна старосты?

Мальчишка прижался к тяжеловозу. Жеребец тихо фыркнул.

— Нету больше, дядька чурай, — тихо ответил Волко. — Тебя мавка спасла. Из омута. Она эту жижу чёрную прямо ладонью из раны тянула, я сам видел. Едва живая осталась, вся потемнела от яда, а с рассветом в воду уползла.

Ратмир нахмурился. Сквозь туман в голове проступили обрывки ночи: берег, бледные руки, ледяные губы на лбу. Холод во сне не был мороком.

Чурай хмуро зыркнул на мальца. Чтобы нежить спасала того, кто пришёл её убивать? Такого в его мире не бывало.

— Мавка, говоришь? — процедил он, пробуя подняться на локтях, но снова рухнул. — Тварь озёрная... Полно дурить, парень. Нежить не помогает. Она силу мою забрала, чтобы позже сожрать, когда я окончательно ослабну.

Волко вдруг вскинул голову. Испуг в его глазах сменился злой обидой.

— Неправда твоя! — огрызнулся волчонок и даже сделал шаг вперёд. — Она на своих сестёр так рычала, что они в воду убрались! И сама всю эту гадость в себя впустила, руки аж потемнели. Кабы не она, ты бы уже сейчас чёрной падалью под соснами лежал. Нечего на неё наговаривать!

Ратмир только криво усмехнулся, глядя на дерзкого мальчишку. Защитник нашёлся.

—————

Если бы я помнила, каково это — болеть, то решила бы, что меня бьёт жестокая лихоманка.

Я скрутилась калачиком на самом дне омута, забившись под раскоряченную гнилую корягу, но даже озёрный лёд не приносил спасения. Принятая порча грызла меня изнутри, ломала мёртвые кости и наизнанку выворачивала онемевшее тело. Я судорожно зарывалась пальцами в холодный склизкий ил, до боли сжимая кулаки, но внутри всё горело живым огнём. Навь заставляла платить за жизнь чурая. И этот раскалённый, удушливый жар в груди упрямо возвращал меня в тот самый вечер, когда моя земная жизнь оборвалась.

А вина моя была лишь в том, что парни со всей веси шли к нашему двору только ради меня. Заглядывались, прохода не давали. А на мачехиных дочек, Гнушу да Люшу, никто и смотреть не хотел — только подсмеивались тихонько за их спинами.

Агриппина за это люто возненавидела меня, волком смотрела. Бывало, обернёшься посреди избы, а она стоит в тёмном углу, кочергу пальцами сжала и сверлит мне затылок — тяжело так, аж под лопатками зудело. У меня от её взгляда спина леденела. Но я и подумать не могла, на какую черноту она решится.

В тот вечер она отправила меня к пруду у самого дома — полоскать бельё в ледяной воде. Солнце уже за лес завалилось, сумерки густели, и нормальные хозяйки давно по избам сидели, а Агриппина упрямо гнала меня вон, сама тряслась, когда ушат мне в руки впихивала. Ноги к земле прилипали, идти не хотели. В груди давило: на свой погост шагаю. Там меня и встретили... Лихие люди, которых она серебром подговорила, просто столкнули в тёмную глубь и вдавили лицом в ил, пока я не затихла. Утопили молча, по-хозяйски, чтобы дочерям дорогу не застилала.

От страшных мыслей меня отвлёк речной глухой шёпот. Сестры обступили меня со всех сторон.

Они хватали меня за плечи, их длинные волосы путались с моими, обжигая мёртвую кожу озёрной стужей. Мавки ворчали, злились, плевались от чёрной жижи, которая толчками выходила из меня в воду, окрашивая ил вокруг в цвет грозы. Но вот они завели протяжную, вибрирующую песню — от этого звука у меня внутри заныли все кости, а в жилы хлынула их ледяная, придонная сила.

Водяной накрыл мою грудь тяжёлыми, шершавыми от вековой тины ладонями. Он сильно, до хруста в рёбрах, надавил, выдавливая, вымывая из моего нутра остатки едкой порчи старосты. Жижа вырывалась сквозь зубы чёрными хлопьями, пока грудную клетку наконец не отпустило.

Когда скверна утихла и мёртвые мышцы перестало сводить судорогой, сверху, сквозь толщу воды, долетел глухой всплеск. Потом ещё один — волчонок кидал в омут камни, звал.

— Эй!.. — надрывался он с берега, испуганно вглядываясь в тёмную воду, и запнулся. Имени моего он не знал, а страшным словом «мавка» кликать побоялся. — Русалка! Пожалуйста, выплыви! Живой он, но подняться не может, стонет... Помоги ещё раз!

Мёртвое тело всё ещё выло от слабости, внутри всё тянуло, но я, цепляясь пальцами за придонные корни, упрямо погребла вверх, к камышам. Надо было помочь, иного пути душа не видела.

Водяной перехватил мою руку. Посмотрел сердито своими огромными рыбьими глазами, выпустив тучу пузырей из зелёной бороды.

— Куда мылишься, девка дурная? — нехотя проворчал Хозяин омута, качая тяжёлой головой. — Сама на себя беду накликала, а теперь глазами хлопаешь. Ты ведь ночью не просто порчу из него выпила. Ты силу его чураеву, обережную, глотком зацепила. В тебе теперь капля его живой искры сидит, а в него — твой мёртвый, навий холод врос. Обменялись вы сутью, Варварушка. Сшила ты ваши судьбы невидимой нитью, в путы навьи себя заковала. И путы те крепкие.

Я замерла в его хватке, не веря услышанному, а внутри, прямо под рёбрами, где раньше пустота дышала холодом, и правда странно, горячо полыхнуло.

— Ежели воин твой там, на берегу, испустит дух — и искра его в тебе угаснет, — сердито продолжил Водяной, вкладывая в мои пальцы сочный, горько пахнущий корень одолень-травы. — А с ней и ты развеешься, озёрная твоя душа в ил уйдёт. Вытолкни мальцу в камыши, пускай заварит чуру. Иначе этот волчонок нам всю рыбу воем распугает, а ещё одно дохлое тело на моём берегу мне без надобности. Умрёт чур — и тебе конец. Ступай уже.

— Ну такого-то и утопить не грех! — захихикали мавки, заплескав хвостами вслед. — Гляди, какой складный! Сейчас я его за лодыжку хвачу, пускай на дно идёт, со мной играть будет! — оскалилась самая бледная, уже подаваясь вперёд.

— Цыц, мелюзга омутная! — глухо донеслось из глубины, и огромная ладонь Водяного с плеском опустилась на воду, подняв волну. — Сказано вам: не трогать. Брысь под коряги, пока я вас ракам на корм не отдал!

Мавки обиженно прыснули и ушли на дно, обдав меня брызгами. Пользуясь затишьем, я, кое-как перебирая руками, поплыла вверх, к мелководью. Сил на то, чтобы ступить на сушу и разделить хвост на ноги, не было вовсе. Кувшинки раздвинулись, и я бесшумно вынырнула у самого берега, прячась в тени густых камышей.

Мальчишка сидел на корточках у самой кромки. Стоило мне показаться, как он отшатнулся, но тут же подался вперёд, ловя мой взгляд.

— На, держи, — тихо, сквозь зубы процедила я, протягивая ему из воды скользкий корень. Губы едва слушались, занемев от озёрной стужи. — Заваришь. Прямо в кипяток бросай, пускай томится, пока вода не потемнеет. И пои его. Понял, волчонок? Сам он не сдюжит.

Малец судорожно закивал, выхватывая у меня одолень-траву. Я оттолкнулась от склизкого берега и ушла обратно в тёмную прохладу, позволяя кувшинкам сомкнуться над головой.

Я опустилась на заиленное дно и прижала ладонь к груди. Нас связали намертво. Я это уже знала, а вот чур на берегу ещё даже не догадывался, какая участь его постигла.

Моя нежизнь теперь зависела от чужого вдоха. От этой мысли мёртвые суставы сводило стужей, но сквозь подступающий ужас вдруг пробилось забытое, щемящее чувство. На мгновение показалось, что озёрный холод отступил. Там, под кожей, глубоко за мёртвыми рёбрами, разлилось слабое, тонкое тепло. Настоящее, человеческое. То самое, из прошлой жизни, которую я уже и позабыть успела. Навья петля затянулась туго — но вместе с ней вернулось то, что я считала отнятым навсегда. Я снова могла чувствовать.