Сладкая Пустота

2

Клуб «Пепел» — подвал заброшенного хлебозавода на окраине Астарии. Лир ведёт пешком: таксисты любопытны, метро слишком людно. Мы идём через пустыри и промзоны, мимо ржавых гаражей и спящих собак. Город здесь — изнаночный: выбитые стёкла, облупившаяся краска, запах мочи и прелых листьев. Воздух тяжёлый, как перед грозой. Над заводской трубой висит облако — не туча, а зелёноватое, почти живое.

— Там Шёпот, — кивает Лир. — Сдох на крыше, разложился. Воняет магией. Через неделю выветрится.

— Они пахнут?

— Всё пахнет, Алина. Даже мысли, если уметь принюхиваться. Твои сейчас пахнут страхом — озоном после удара. И любопытством — бензином. Ты хочешь туда, но боишься. Это правильно.

Вывеска клуба — неоновая, но одна буква не горит: «П_пел». Читается как «попел» или «папел». Лир сказал, так задумано — чтобы нормальные проходили мимо, думая: а, очередная развалюха.

Охранник на входе — мужик под два метра, бычья шея, на лице шрам ржавого цвета. Не тату — шрам. И он шевелится. Ползёт по щеке, как червяк под кожей, сокращается, замирает.

— Ты кто? — голос — гравий в бетономешалке.

— Алина. — Голос не дрожит. Удивительно. Пальцы дрожат — мелкой противной дрожью. Я прячу их в карманы.

— Не знаю никакую Алину.

— Она со мной. — Лир выходит из-за моей спины. Сегодня он почти зрим — не черты, а очертание: острые скулы, впалые щёки, глаза без зрачков.

Охранник видит его и бледнеет. Кожа становится серой, как старая простыня. Шрам замирает.

— Лир, — выдыхает он. — Ты вернулся.

— Я никуда не уходил. Просто сменил носителя. Эта — моя. Пропусти.

Он отступает. Я прохожу.

Клуб — огромный зал с низким потолком, с которого свисают лампы в металлических клетках. Свет тусклый, красноватый — как внутри живого организма. Вместо музыки — низкий гул, похожий на трансформатор. Он вибрирует не в ушах — в костях, в позвоночнике, в зубах.

В углу бар. За ним — девушка с фиолетовыми глазами. Не линзы: настоящий фиолет, вертикальные зрачки. Кошачьи. Она смотрит на меня и улыбается. Зубов не видно, но я чувствую: они острые.

— Шёпот? — спрашиваю у Лира.

— Нет. Пробуждённая. Контракт с Синтом, как ты. Тоже короткий, тоже дура. Её зовут Жанна. Не водись.

— Почему?

— Потому что съест на завтрак. Её Эхо — Зависть. Питается чужими достижениями. Чем круче твоя жизнь, тем сильнее она хочет её отобрать.

В зале человек двадцать. Сидят за столиками, стоят у стен. Некоторые выглядят нормально: дорогая одежда, уверенные позы, часы. Такие ходят по «Пеплу» как по гостиной. Другие — как бомжи: грязные, с горящими глазами, подёргивающимися пальцами, обкусанными губами. У некоторых за спиной — Эхо: полупрозрачные фигуры. Ждут, кормятся, следят. Акулы за бортом.

— Они видят тебя? — шепчу я.

— Кто-то. Пробуждённые видят проекцию. Обычные — нет. Не пялься, это оскорбление. Представь, что кто-то пялится на твои голые сиськи в раздевалке.

Я отвожу взгляд — и натыкаюсь на парня у бара. Он смотрит на меня.

Молодой, лет двадцать пять, может, чуть больше. Русые волосы в низком хвосте. Глаза светло-зелёные — молодая листва на просвет. Веснушки на носу и скулах россыпью, как брызги краски. Простая футболка, потёртые джинсы. Без выпендрёжа. За его плечом — Эхо. Но не такое, как у других.

Не серое, не мерцающее. Зелёное — мягкое, тёплое, светящийся мох на старых камнях. Оно пульсирует медленно, как дыхание спящего.

— Кто это? — спрашиваю я.

Лир молчит. Его лицо каменеет. Челюсти сжаты, плечи напряжены.

— Носитель Корня. — Голос севший, будто он выпил нашатыря. — Почти вымерли, как белые медведи. Его зовут Данила. Держись подальше.

— Почему?

— Корни — наша противоположность. Мы питаемся эмоциями, перевариваем. Они — исцеляют. Затыкают раны. Если он коснётся тебя, может заглушить контракт. Это больно — как игла в глаз. Опасно: если проникнет слишком глубоко, контракт разорвётся. Ты знаешь, что будет.

Парень встаёт и идёт к нам. Неторопливо, как человек, который никуда не опаздывает. Эхо плывёт следом, оставляя в воздухе зелёный след. Пахнет лесом после дождя, мокрой корой, грибами.

— Привет, — говорит он. Голос тихий, но спокойный. Без надрыва, без фальши. — Ты новенькая?

— Алина.

Лир сжимает моё плечо — невидимой рукой, но я чувствую холод, компресс изо льда на коже. До костей.

— Данила. — Он протягивает руку. Ладонь открытая, пальцы расслаблены. Жест доверия.

Я не беру. Не могу. Лир парализовал меня — или моё тело само. Пальцы примерзли к бедрам. Язык прилип к нёбу.

Он не обижается. Убирает ладонь в карман. Смотрит на меня — и в его взгляде нет ни осуждения, ни жалости. Только что-то похожее на грусть.

— Твой Синт очень старый, — говорит Данила. — Я чувствую по запаху, по вибрации. Сколько ему? Сто? Двести?

— Не твоё дело, — рычит Лир. Голос становится ниже, вибрирует как струна контрабаса. — Уйди, Корень.

— Мне жаль тебя, Алина. — Данила не смотрит на Лира, только на меня. — Короткие контракты — плохо. Долгие — ещё хуже. Но такие, как твой — Он качает головой. — Ты не выбирала. Он выбрал тебя.

Что-то внутри обрывается. Нить, которую держали слишком долго.

— Что ты несёшь? — Злость поднимается — горячая, живая, растекается по венам как гретый мёд. Лир впитывает её — и я становлюсь спокойнее. Холоднее. — Я сама подписала контракт. Сама.

— Ты подписала контракт с тем, кто ждал тебя годами. — Данила говорит это так просто, будто объясняет, как работает чайник. — Лир — не просто Синт. Он одно из первых Эхо. Он пережил десятки носителей. Все мертвы. Или хуже.

Лир шагает вперёд. Почти плотный — я вижу, как сжимаются его кулаки, как воздух вокруг начинает искрить.

— Уйди, — цедит он. — Пока я не сделал тебе больно.

— Ты не можешь сделать мне больно. — Данила спокоен. — Корни не чувствуют вашей магии. Мы — прививка. Иммунитет. Вы для нас как красный свет для дальтоника. Просто не замечаем.

Он смотрит на меня — и взгляд становится мягче, теплее.

— Если захочешь поговорить без него, приходи в «Эрмитаж». Кафе на Лиговском. Я работаю вечерами. Пятница, суббота, воскресенье.

Он разворачивается и уходит. Зелёный след гаснет, как затухающий уголёк.

— Что он имел в виду? — спрашиваю я. Голос тонкий, как проволока. — «Ты не выбирала»?

— Ничего. — Лир отрезает. — Не верь Корням. Они говорят красиво, чтобы оторвать тебя от силы. Как психотерапевты без лицензии. Он хочет, чтобы ты разорвала контракт. Но если разорвёшь — я умру. А ты останешься овощем. Пустота, стерильность. Потом сойдёшь с ума от перегрузки.

— Ты врёшь.

— Я никогда не вру, Алина. — Он подходит ближе, от него веет холодом, как из морозилки. — Я умалчиваю. Это разные вещи.

Я смотрю на дверь, за которой исчез Данила. Потом на Лира.

— Где здесь туалет?

— Слева по коридору. Не задерживайся.

3

В туалете клуба пахнет хлоркой и кровью. Не метафорой. Кровью — свежей, железной, с кисловатым привкусом, который чувствуется даже носом. И дешёвым освежителем, который пытается перебить, но не может.

Я лью воду из крана. Тёплая, ржавая, тонкая струйка. Смотрю в разбитое зеркало.

Моё отражение — не моё. Оно моложе, свежее, без морщин, без заед. Но глаза — как у человека, который видел смерть. Который стоял на краю. Тени под ними — не синяки, а провалы. Я провожу пальцем по скуле — кость проступает резче, чем месяц назад. Сила жрёт не только эмоции. Она жрёт тело.

— Ты в порядке? — голос из соседней кабинки.

Я вздрагиваю всем телом, как лошадь, увидевшая змею. Сердце пропускает удар, потом догоняет, стучит в горле.

Выходит девушка. Лет двадцать, может, двадцать два. Короткие розовые волосы — не крашеные, такие от природы? — пирсинг в губе, в носу, в брови. На руках — шрамы. Не порезы. Узоры: линии, спирали, закорючки, выжженные на коже. Светятся тусклым коричневым светом, как старая медь.

— Нормально, — отвечаю я. Голос хрипит.

— Ты новая. Я тебя не видела. — Она подходит к раковине, моет руки долго, с мылом. — Синт?

— Да. Лир.

— Охренеть. — Она свистит — тонко, пронзительно. — Старый Лир? Который до Разрыва? Который сжёг пол-Москвы в девяностых?

— Не знаю. Может.

— Меня зовут Рита. У меня Ржавь. Два года контракта. — Она показывает шрамы. — Цена. Каждый раз, когда использую силу, тело гниёт. Кожа чернеет, отслаивается, пахнет тухлятиной. Потом регенерирует. Веселуха.

— Как ты выдерживаешь?

— Никак. — Рита усмехается — криво, почти безумно. — Сдохну через год. Два, если повезёт. Но пока кайфую. Могу заставить ржаветь что угодно. Замки, цепи, кости. Однажды человека — он рассыпался за три минуты. Как пряник.

Я молчу.

— Ты к кому? — спрашивает она.

— Просто посмотреть.

— Смотри, но не влюбляйся. — Рита вытирает руки о джинсы. — В этом клубе все — чьи-то рабы. Мы и Эхо. Только никто не говорит, кто чей. Маски.

Она уходит — оставляя запах розы и формальдегида.

Я остаюсь одна. Смотрю в зеркало. Моё отражение улыбается — но я не улыбаюсь. Его глаза блестят — мои тусклые.

— Выходи, — зовёт Лир из коридора. — Я чую Шёпота. Кто-то следит.

Я выхожу. Коридор пуст. Только гул из зала — низкий, в костях.

Мы возвращаемся. Лир сажает меня за столик в углу — у стены, чтобы никто не подошёл со спины. Садится напротив. Теперь он видим даже без зеркала, если присмотреться: полупрозрачное пятно в форме человека. Как стекло, на которое подышали.

— Кто следил?

— Не знаю. Шёпоты не нападают в лоб. Они воруют тайны. Продают. Завтра кто-то узнает твоё имя, адрес, номер карты, размер трусов.

— Пусть. Мне нечего скрывать.

— У каждого есть что скрывать. — Лир наклоняется. — Ты, например, ненавидишь Андрея. Мечтаешь, чтобы он умер. Чтобы не храпел, не вонял чужими духами, не врал. После смерти матери ты хотела покончить с собой.

Я замираю. Воздух становится бетоном.

— Откуда ты знаешь?

— Твои мысли. Я питаюсь эмоциями, но мысли — упакованные эмоции. Я слышу всё. Каждое «когда это кончится». Каждую ночь, когда ты считаешь трещины на потолке.

— Это нарушение приватности.

— Нет приватности. — Лир усмехается. — В контракте мелким шрифтом было: носитель соглашается на полный доступ. Ты не читала.

— Потому что не было никакого шрифта. Ты сказал «просто да».

— Вот. Не жалуйся.

Я сжимаю кулак под столом. Ногти впиваются в ладонь — остро, больно, хорошо. Хочется ударить. Но рука проходит сквозь его плечо — и я чуть не падаю.

— Не пытайся, — усмехается он. — Пока я не наберу силу, ты не коснёшься меня. А я не наберу, пока ты не испытаешь настоящий оргазм. Не тот жалкий с Андреем раз в месяц. Настоящий — когда мозг плавится.

— Пошёл на хуй.

— Обязательно. Но сначала — величие. — Он смотрит. — Ты готова, Алина?

Я встаю. Ноги трясутся.

— Я ухожу.

— Уходи. — Лир не двигается. — Но запомни: каждый здесь — жертва или хищник. Ты ещё не решила. А время идёт.

4

Домой я возвращаюсь в седьмом. Андрея нет — смс: «Задержусь, не жди». Как всегда. Я открываю холодильник, беру банку энергетика — холодную, скользкую от конденсата. В голове каша, вязкая, горячая.

Лир материализуется на диване. Сегодня он устал — форма менее плотная, свечение тусклое, как экран на минимальной яркости, по краям рябь.

— Ты тратишь энергию, когда показываешься, — замечаю я.

— Да. Но в «Пепле» нужно демонстрировать силу. — Он откидывается. — Стоит показать слабость — съедят. Как пираньи.

Я сажусь в кресло напротив. Два метра — безопасная дистанция.

— Расскажи о Даниле. Правду.

Лир вздыхает. Я не знала, что Эхо умеют вздыхать. Звук — как скрип половицы под чужим весом.

— Корни — это Эхо любви. — Он говорит медленно. — Самые редкие. Самые слабые — настоящая любовь хрупка, как паутина. Данила — носитель уже три года. Выжил, потому что он урод. Он исцеляет не любовью — болью. Чтобы вылечить чужую рану, он принимает её на себя. Порезал палец — он чувствует. Потерял близкого — он чувствует. Это убивает его.

— Он пытался меня спасти?

— Он всегда пытается всех спасти. Проклятие. Корни не могут пройти мимо страдания. Лезут в каждую дыру. И гибнут. Тот, кто был до Данилы, продержался полгода. Этот — три года. Нелюдь.

— Может, он сильный.

— Сильные долго не живут, Алина. — Лир открывает глаза. В них пустота. — Выживают хитрые. Или мёртвые.

Я смотрю на руки. Сила теплится под ногтями — золотое свечение, видимое только мне. Я могу заставить Лира замолчать. Могу заставить Андрея приползти. Могу стать королевой. Но что-то внутри — маленькое, зелёное, как мох — шепчет: не надо.

— Завтра тренируемся, — говорю я. — Но не в клубах.

— Как скажешь. — Лир кивает. — Ты босс. Пока.

5

Ночь проходит.

Андрей приходит под утро, когда небо начинает светлеть. Пахнет чужим парфюмом — сладким, цветочным, дешёвым. И сигаретами — не его маркой. Он бросил три года назад, после предракового состояния. Я слышу, как он снимает обувь, бросает ключи, шаркает в ванную. Вода течёт минуту. Потом он падает на кровать, даже не раздеваясь. Храпит через пять секунд.

Я лежу рядом. Смотрю в потолок. Считаю трещины.

— Ты можешь убить его, — шепчет Лир из угла. — Остановить сердце. Он даже не проснётся.

— Зачем?

— Чтобы начать новую жизнь. Без груза. — Его очертания мерцают. — Ты не любишь его. Он был просто удобным. Тёплым. Старой кофтой.

— Я никого не люблю. — Я говорю в потолок. — Ты выжег это чувство.

— Я не выжигал. — Лир садится на край кровати, она не прогибается — он слишком лёгкий. — Ты сама закопала его. Глубоко. На кладбище, где все твои надежды. Я просто пришёл и плюнул на могилу.

Я закрываю глаза. В темноте век — зелёный свет. Данила, его лицо, его рука. «Ты умрёшь, Алина».

— Заткнись, Лир. Дай поспать.

Он замолкает. Храп Андрея, моё дыхание. Но я не сплю. Я думаю о том, что сказал Данила: «Ты не выбирала». О том, что Лир пережил десятки. Все мертвы. Контракт — не сделка. Ловушка.

Я думаю о зелёном свете. О том, что Данила — единственный, кто говорит правду. А потом — о том, как впервые увидела глаза Лира в зеркале. Как легко согласилась. Что, может, выбора не было. С самого начала.

Я засыпаю под утро. И впервые после контракта мне снится сон.

Зелёный лес. Трава мягкая, как шерсть, пружинит под ногами. Неба нет — вместо него густая листва, пропускающая рассеянный свет, как сквозь старую простыню. Я иду босиком, почва тёплая, пульсирует — я чувствую сердцебиение земли.

Впереди — фигура. Данила. Он стоит на коленях, руки связаны корнями. Не враждебно — он часть леса, вырос из этого места. Корни оплетают запястья, щиколотки, шею — нежно, почти ласково.

— Иди сюда, — говорит он тихо, спокойно. — Я не кусаюсь.

Я подхожу. Трава щекочет ступни. Воздух пахнет мятой и медом.

— Ты во сне, — говорит он. — Корни могут связываться с другими Пробуждёнными через сны. Лир не услышит.

— Зачем тебе это?

— Ты умрёшь, Алина. — Он произносит это как диагноз. — Не завтра, не через месяц. Но он убьёт тебя. Как убил всех. Он не говорит, что носители становятся частью него? Ты будешь жить внутри. Без тела, без голоса, без мыслей. Просто кусок эмоции, который он переваривает.

— Ты можешь остановить?

— Попробую разорвать контракт. — Данила сжимает корни, те пульсируют. — Это больно. Ты потеряешь память. Часть себя. Но выживешь.

— Какой ценой?

— Ты будешь ненавидеть меня. — Он улыбается грустно. — Я заберу силу. Без неё ты снова станешь никем. Без подписчиков, денег, Андрея, Лира. Просто девочка, которая стримила, пока не сломалась.

Я молчу. Лес пульсирует — огромный живой организм.

— Подумай, — говорит Данила. — Неделя. Потом поздно.

Лес комкается, сворачивается, гаснет как экран старого телевизора. Я просыпаюсь в своей постели. Андрей храпит рядом. Лир стоит в углу, смотрит — глаза светятся тускло, угли догорающего костра.

— Ты говорила во сне, — говорит он. — Я чую Корня. Он был здесь.

— Показалось.

— Не ври. — Лир шагает вперёд, комната холодеет. — Ты плохо врёшь. Мысли пахнут ложью — дешёвыми духами.

— А ты хорошо убиваешь. — Я сажусь. Андрей не просыпается. — Мы квиты.

Лир молчит. Минуту. Потом улыбается — впервые по-настоящему, не кривой усмешкой. С искрами в глазах.

— Мне нравится твой характер. — Он говорит почти тепло. — Обычно носители плачут. Молятся. Зовут маму. А ты огрызаешься.

— Я не умею плакать. — Я смотрю на руки. — Ты приложил руку.

— Нет. — Он качает головой. — Ты перестала плакать в десять. Когда мать сказала, что ты ошибка. Я только убрал осколки.

Я отворачиваюсь к стене — холодной, шершавой, пахнущей краской.

— Отъебись, Лир.

— Сладких снов, Алина. — Его голос тает. — Завтра учимся боли. Я обещал.

Я закрываю глаза. Под веками — зелёный свет. Тёплый, живой. Шёпот: «Подумай. Неделя».

Я засыпаю. И впервые не знаю, чему верить — холоду или теплу. Лиру или Даниле. Может, правы оба. Может, никто.

Но одно я знаю точно: боль не врёт. Она останется, когда иллюзии сгорят.

Как пепел.