Сладкая Пустота

Я наклоняюсь ближе к зеркалу. Дыхание оседает на стекле — маленькое облачко пара, которое тут же исчезает. Мои глаза в отражении кажутся чужими. Красивыми, но чужими.

— Ты всё ещё красивая, — говорит Лир.

Он стоит в дверях ванной, прислонившись плечом к косяку. Я вижу его отражение у себя за спиной — в зеркале он более плотный, почти настоящий. Его серый костюм обретает текстуру, видны нити ткани, пуговицы отбрасывают тени. В зеркале он выглядит как человек. Живой. Настоящий. Только глаза остаются теми же — серыми, без зрачков, клубящимися.

— Красивее, чем до контракта, — продолжает он. Его голос звучит иначе в маленьком помещении ванной — более гулко, с лёгким эхом от кафельных стен. — Синты всегда делают носителей привлекательнее. Это не подарок и не жест доброй воли. Это наш способ защиты. Красивого человека сложнее убить — его хотят трахнуть, а не зарезать. Красивому человеку охотнее помогают. Ему открывают двери, ему улыбаются, ему дают скидки. Красота — это броня. И ты теперь носишь её, хочешь ты того или нет.

— Успокоил, — бурчу я, выжимая пасту на щётку. Паста синяя, с белыми полосками, пахнет мятой слишком резко — химозная, из «Магнита».

— Я не пытаюсь успокоить. — Он не двигается, но его отражение в зеркале наклоняет голову. — Я объясняю механику. Ты теперь хищник, Алина. И у хищников есть инструменты. Когти, клыки, окрас. Твоя красота — это твой окрас. Предупреждение для других хищников и приманка для жертв.

Я чищу зубы. Мысль о том, что Лир смотрит, как я выплёвываю пену в раковину, почти не смущает. Странно. Раньше я не могла даже поправить трусы при Андрее — выходила в ванную, закрывалась на щеколду. Теперь холодный взгляд Эхо меня не трогает. Я могу стоять перед ним в халате, с голыми ногами и спутанными волосами, и не чувствовать ничего. Ни стыда, ни неловкости, ни злости. Ничего.

Может быть, цена Контракта уже начала работать. Я теряю способность стесняться. Или бояться. Или вообще что-либо чувствовать по поводу того, кто и как на меня смотрит.

Я одеваюсь в спальне. Лир не идёт за мной — остаётся в коридоре, но я чувствую его присутствие даже через стену. Как холодную точку в пространстве, к которой тянется моё внимание. Я роюсь в шкафу — запах старой одежды, пыли и застоявшегося воздуха. Джинсы — чёрные, растянутые на коленях (ткань там стала тонкой, вот-вот порвётся), с ниткой, торчащей из заднего кармана. Свитер — серый, с катышками по всему телу (я провожу ладонью — катышки колются), с вытянутым воротом. Кроссовки — белые, когда-то были новыми, сейчас грязно-жёлтые, с чёрными полосами от носков и серыми разводами от дождя. Волосы собираю в небрежный пучок на затылке, закалываю заколкой-крабом (пластик треснул, но держит). Две пряди выбиваются и падают на лицо — я не заправляю их за уши.

Смотрю в зеркало на двери шкафа. В отражении — девушка, которая может сойти за студентку. Или за бездомную. Смотря с какого ракурса посмотреть и сколько дать денег.

— Ты выглядишь так, будто спишь под мостом, — комментирует Лир из коридора. В его голосе ни осуждения, ни насмешки — просто констатация факта.

— Мне плевать, как я выгляжу, — отвечаю я, завязывая шнурки. Узел получается слишком тугим, шнурок впивается в палец. — Я не на модный показ иду.

— И зря. Внешность — это оружие. Пренебрегать оружием глупо.

Я выхожу из квартиры. Лир идёт за мной — не скользит, а именно идёт, но его шаги не производят звуков. Только холод тянется следом, как шлейф от духов. Я запираю дверь — ключ в замке поворачивается с трудом, механизм старый, нужно попасть в определённый угол. Я попадаю не с первого раза. Чёрт. Ещё раз. Получилось.

В лифте тесная кабинка на шесть человек. Стены в зеркальной плёнке, которую кто-то исцарапал ключом — глубокие борозды, пересекающиеся, как шрамы. В зеркале я вижу только себя — растрёпанную, в сером свитере, с пустым лицом. Но в отражении Лир стоит у меня за спиной, положив подбородок на моё плечо. Его лицо в зеркале — в сантиметре от моего. Я не чувствую веса его головы — только холод. Только лёгкое покалывание на коже, как от ментоловой мази.

— Куда мы? — спрашиваю я, нажимая кнопку «1». Кнопка жёлтая, стёртая от тысяч прикосновений, с едва читаемой цифрой.

— Туда, где много людей. Торговый центр. Или метро. Чем больше выбор, тем легче тренироваться. Спрятаться в толпе, найти жертву, не привлекая внимания. Золотое правило хищника: никогда не охотиться в одиночестве — жертва закричит. Охотиться там, где крик не услышат. Где крик — это просто часть шума.

— Метро, — решаю я. — Там всегда толпа. И дёшево.

— Хороший выбор. И практичный.

Лифт дёргается и начинает спуск. Тросы гудят — низкий, утробный звук, вибрирующий в стенах. Я смотрю в зеркало на своё отражение и на отражение существа за моей спиной. Его глаза встречаются с моими в зеркальной плоскости, и на секунду мне кажется, что это я стою у него за спиной, а он — впереди. Кто кого ведёт?

Лифт останавливается. Двери открываются.

3

Станция «Золотая гавань» — одна из самых оживлённых в Астарии.

Я выхожу из эскалатора и сразу попадаю в муравейник. Людской поток подхватывает меня, несёт вперёд, и на секунду я теряю ориентацию — где верх, где низ, где выход. Здесь пахнет бетоном (влажным, с примесью извести — где-то протекает труба), перегаром (кто-то не донёс остатки вчерашнего вечера до дома, и теперь его дыхание — ходячая винная карта), дешёвой парфюмерией (резкий мускус, перебивающий всё остальное, — им облилась женщина в норковой шубе, проходящая мимо), пылью от тормозных колодок (сладковатый, металлический), жареными пирожками из ларька у выхода и страхом. У страха нет запаха — я знаю это из учебника биологии за восьмой класс. Но сейчас я начинаю его различать — липкий, кисловатый, похожий на запах пота под мышками, но тоньше. Или это мне кажется? Или новая сила обостряет не только зрение, но и обоняние?

Лир оказывается рядом — невидимый для других, но для меня яркий, как неоновая вывеска. Он плывёт сквозь толпу, и люди расходятся перед ним, сами не понимая почему. Отступают на шаг в сторону, меняют траекторию, пропускают пустое место. Женщина с коляской резко поворачивает вправо, мужчина с портфелем притормаживает, пропуская кого-то невидимого. Я иду следом, и поток размыкается передо мной — как море перед Моисеем, только без драмы, без спецэффектов, буднично и страшно.

— Выбери кого-нибудь, — шепчет Лир. Он стоит в метре от меня, но голос — прямо в ухе, интимный, как дыхание любовника. — Не того, кто тебе нравится или не нравится. Просто случайного человека. Колесо рулетки. И попробуй навязать ему маленькое желание. Не команду, не приказ — желание. Чтобы он захотел то, что хочешь ты, и подумал, что это его идея. Тоньше, чем вчера. Вчера ты била кувалдой. Сегодня попробуй скальпель.

Я оглядываюсь.

Люди текут мимо, как тёмная река — бесконечный поток тел, лиц, одежд. Девушка в белых наушниках, кивающая в ритме неслышной музыки, — её глаза полузакрыты, губы шевелятся, повторяя слова песни. Мужчина с кожаным кейсом, разговаривающий по телефону с женой — «да, куплю хлеб, нет, не забуду, молоко тоже, да, я помню про молоко, я не идиот», — голос усталый, раздражённый, но с ноткой вины. Бабушка с авоськой, полной яблок, — одно яблоко выпадает, катится по полу, подпрыгивая на стыках плитки, и никто не нагибается поднять. Парень, жующий сэндвич на ходу, — крошки летят на его чёрную куртку, он не замечает. Двое подростков, толкающих друг друга локтями, — смеются, громко, фальшиво, пытаясь привлечь внимание девушки, которая даже не смотрит в их сторону.

Слишком много. Выбор парализует. Я смотрю на лица, и все они сливаются в одно — серое, безликое, бесконечное. Кого выбрать? Кто достоин того, чтобы я вторглась в его голову?

— Не думай, — говорит Лир. — Думать будешь потом. Сейчас — чувствуй. Дай инстинкту выбрать. Кто из них… вкуснее?

Я закрываю глаза на секунду. Вдыхаю запахи метро, слушаю гул толпы. А когда открываю — вижу её.

Женщина лет тридцати в строгом пальто цвета мокрого асфальта. Пальто дорогое, но потрёпанное — куплено на распродаже два сезона назад, рукава вытерты на локтях. Сумка из кожзама — имитация дорогого бренда, но строчка кривая, выдающая подделку. Волосы собраны в тугой пучок, ни один не выбивается — лак для волос, много лака, я чувствую его запах даже на расстоянии. Лицо — маска профессионализма, «у меня нет времени ни на что, идите все на хуй». Она идёт быстро, с целеустремлённостью человека, который опаздывает на переговоры, но знает, что переговоры эти — пустая трата времени.

Она останавливается перед турникетом и начинает рыться в сумке в поисках карты. Долго. Очень долго. Сначала просто роется — рука ныряет в недра сумки, перебирает содержимое. Потом морщится — лёгкая складка между бровей, предвестник бури. Потом поджимает губы — так, что они превращаются в тонкую белую линию. Потом матерится сквозь зубы — едва слышно, но я читаю по губам: «Да где же ты, сука…» Карта выпадает из внутреннего кармана, она нагибается, стукается головой о поручень — глухой звук, пластик о пластик. Матерится уже громче — «Да ёбаный в рот!» — и несколько человек оборачиваются.

— Она, — говорю я мысленно. — Она раздражена. Уязвима. Легко будет?

— Легко не значит правильно, — отвечает Лир. — Но давай. Смотри на неё. Представь, что она хочет повернуть направо, а не налево. Вместо того чтобы идти к эскалатору вниз, пусть пойдёт к выходу на улицу.

Я смотрю на женщину. Концентрируюсь. Покалывание в пальцах усиливается — из лёгкого зуда превращается в горячую пульсацию, почти болезненную, как если бы я сунула руки в горячую воду и держала их там слишком долго. Я мысленно говорю: «Ты хочешь выйти. Не в метро. На улицу. Тебе нужно на улицу. Прямо сейчас. Дышать свежим воздухом. Сбежать от этой духоты, от этой толпы, от этого шума».

Я проговариваю слова в голове — чётко, артикулированно, как диктант.

Ничего не происходит.

Женщина находит карту, прикладывает к валидатору — зелёный сигнал, створки открываются, — проходит через турникет. Идёт к эскалатору. Не оборачивается. Не колеблется. Мои слова для неё — пустой звук. Белый шум.

— Ты думаешь, — говорит Лир. Его голос раздражённый, как у тренера, который в сотый раз объясняет тупому ученику одно и то же. — А надо чувствовать. Не проговаривай словами. Желание не имеет языка. Оно не в голове — оно в животе, в груди, в паху. Ты должна стать этим желанием. Влезть в её кожу, в её мышцы, в её нервы. Думай не словами, а импульсами.

Я закрываю глаза. Вокруг — гул голосов, стук колёс поезда где-то в туннеле, объявление о следующей станции («Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Гаванская»). Я отключаю звуки, как настройки в эквалайзере — убираю высокие, убираю низкие, оставляю только тишину. Вспоминаю вчерашнее. Как я заставила Андрея проснуться и посмотреть на меня. Что я тогда чувствовала?

Не «хочу, чтобы он встал». Это была мысль, команда, приказ. А чувство было другим: пустота. Одиночество такое глубокое, что оно физически давило на грудь. И резкий, жадный голод по вниманию — как будто внутри меня открылась чёрная дыра, которая требовала заполнить её чужим взглядом, чужим присутствием, чужим теплом. Я не хотела, чтобы он встал. Я хотела, чтобы он увидел меня. Чтобы кто-то увидел меня, блядь, хоть кто-то, потому что я сама себя уже не видела.

Я открываю глаза.

Смотрю на женщину, которая уже стоит на эскалаторе, уезжает вниз. У меня нет времени на долгие размышления — через полминуты она скроется за поворотом туннеля.

И тогда я делаю не то, что советовал Лир. Я не пытаюсь стать её желанием. Я использую своё. Чувство власти. Маленькой, крошечной власти над одним человеком, за которой не последует ни стыда, ни наказания, ни последствий. Просто хочу, чтобы она сделала то, что хочу я. Потому что я так сказала. Потому что я могу. Потому что впервые за долгое время я — причина, а не следствие.

Внутри — щелчок. Как будто тумблер переключился. Или сустав встал на место после вывиха. Или сломанная кость хрустнула, срастаясь неправильно, но мгновенно.

Женщина замирает на движущейся лестнице.

Её рука, лежащая на поручне, вздрагивает — пальцы сжимаются, белеют костяшки. Она поворачивает голову к выходу на улицу — там, где стеклянные двери пропускают серый ноябрьский свет, мутный, как разбавленное молоко. На её лице — лёгкое замешательство, почти детское. Так выглядит ребёнок, который забыл, зачем пришёл в комнату. Она моргает — раз, другой. Смотрит вниз, в туннель метро. Потом снова вверх — на выход. Колеблется.

Секунду. Две. Три. Четыре. Пять.

Для неё, уверенной бизнес-леди с тугим пучком и потрёпанной дорогой сумкой, пять секунд — это вечность. Она не колеблется. Она всегда знает, куда идёт. Всегда.

А потом она разворачивается на эскалаторе. Неудобно. Резко. Каблук застревает в ребристой ступеньке — она дёргает ногу, чуть не падает. Какой-то мужчина в сером плаще подхватывает её под локоть — «Осторожнее, женщина!» — но она вырывается и идёт вверх, против движения, против потока. Пассажиры, едущие вниз, оглядываются. Кто-то кричит: «Куда прёшь?» Кто-то просто качает головой. Но она пробирается сквозь них, как ледокол сквозь льдины, — толкает плечом парня в наушниках, обходит бабушку с яблоками, перешагивает через чей-то багаж. Поднимается наверх. Толкает стеклянную дверь — та открывается с трудом, петли тугие, — и исчезает в утренней толпе на улице.

Я смотрю ей вслед. Сердце бьётся ровно. Дыхание спокойное.

— Получилось? — шепчу я.

— Получилось, — подтверждает Лир. В его голосе — холодное удовлетворение, смешанное с чем-то, похожим на уважение. Или на удивление. — Но ты использовала не её желание, а своё. Это грубо, как кувалда. Ты не внедрила мысль — ты продавила. Как если бы ты не открыла дверь ключом, а выбила плечом. Рано или поздно кто-то заметит, что им управляют. Твоя женщина через полчаса очухается и не поймёт, зачем вышла из метро. Она стоит на улице, смотрит на небо и пытается вспомнить, куда шла. Запомнит это как странное помутнение. Подумает: «Переутомилась, надо меньше работать». А на третий раз — заподозрит неладное.

— А это возможно — аккуратно?

— С практикой. Ты только начала. Не жди чуда. Чудес не бывает — бывает только навык, доведённый до автоматизма.

Мы идём дальше по станции. Лир скользит рядом — невидимый для всех, кроме меня. Я чувствую его присутствие как холодное пятно в пространстве, как слепую зону в поле зрения. Он молчит, но его молчание — не пустота. Оно наполнено вниманием. Он наблюдает за мной, как учёный наблюдает за лабораторной мышью в лабиринте.

4

Мы идём дальше по станции. Я пробую снова — теперь уже слушая советы Лира.

Выбираю мужчину лет пятидесяти, который стоит у стены, привалившись спиной к грязной плитке, и читает книгу в телефоне. Экран светится, подсвечивая его лицо снизу — морщины становятся глубже, мешки под глазами чернеют. Он в помятом пиджаке, когда-то синем, а теперь — серо-голубом от старости и стирок. Портфель стоит у ног — старый, кожаный, с потёртой ручкой. Он похож на школьного учителя или мелкого чиновника — из тех, кто каждый день ездит на работу по одному и тому же маршруту, пьёт кофе из автомата и считает часы до пенсии. Его плечи обвисают, как у человека, который уже смирился с тем, что жизнь прошла мимо, а он этого даже не заметил.

— Теперь не командуй, — говорит Лир. Его голос — шёпот в моей голове, интимный и холодный одновременно. — Не говори «сделай то». Просто представь, что он уже делает это. Создай в его голове крошечный диссонанс. Желание посмотреть на потолок, когда он занят книгой. Не приказ — искушение.

Я закрываю глаза. Представляю: его шея медленно поворачивается, шейные позвонки похрустывают — как будто он долго сидел в одной позе и наконец решил размяться. Глаза отрываются от экрана — в них лёгкое недоумение. Он смотрит на серый бетонный потолок, где висят лампы дневного света (одна мигает, скоро перегорит) и камеры наблюдения (чёрные полусферы, глядящие вниз мёртвыми глазами). Я не заставляю, не толкаю. Я просто делаю так, чтобы эта картинка — потолок, лампы, камеры, трещина в бетоне, похожая на карту Южной Америки, — стала для него чуть более привлекательной, чем текст в телефоне.

Мужчина поднимает голову.

Сначала медленно — как будто не понимая, зачем он это делает. Потом увереннее — шея выпрямляется, подбородок задирается. Он смотрит на потолок. Секунду. Две. Три. Четыре. Пять. На его лице — удивление, смешанное с недоумением. Он моргает, переводит взгляд с одной лампы на другую, на камеру, на трещину. Потом пожимает плечами — движение едва заметное, одними плечами. Качает головой, как будто сам с собой разговаривает: «Что это я? Задумался». И возвращается к чтению.

— Хорошо, — одобряет Лир. — Уже лучше. Он не понял, что им управляли. Он подумает: «Что-то я отвлёкся, надо меньше спать». Без тревоги, без подозрений. Так работает тонкая настройка.

Я выдыхаю. Воздух выходит из лёгких с лёгким свистом — я не замечала, что задерживала дыхание. Пальцы всё ещё покалывает, но уже не больно — просто тепло, как после того, как отогреешь замёрзшие руки.

Следующий.

Подросток лет пятнадцати в огромных наушниках, которые выглядят так, будто он украл их у старшего брата. Он стоит у колонны, качает головой в такт тяжёлому металлу — я слышу отголоски ударных, даже через его беруши, дабл-бэйс, молотящий, как пулемёт. Глаза закрыты, губы беззвучно шевелятся — повторяет текст. Он ждёт кого-то — может, друзей, может, девушку.

— Сделай так, чтобы он снял один наушник, — предлагает Лир. — Не для того, чтобы услышать объявление. Просто чтобы почувствовать тишину. Контраст.

Я концентрируюсь. Но на этот раз сила выходит сама — без моего явного усилия. Я просто смотрю на подростка, и внутри возникает лёгкое, щекочущее чувство, похожее на чих. Представляю: его рука тянется к уху. Пальцы — с обкусанными ногтями, с чёрным лаком, облупившимся на указательном, — сжимают пластик наушника. Тихо. Тихо. Тихо. Ему нужно услышать тишину.

Он снимает левый наушник.

Внезапно, рывком. Звук метро врывается в его ухо — гул толпы, объявление по громкой связи, детский плач где-то справа. Он моргает. Оглядывается — как будто кто-то позвал его по имени. Но вокруг никого. Его лицо на секунду становится растерянным, почти испуганным. Потом он пожимает плечами, хмыкает — «показалось» — и надевает наушник обратно.

— Идеально, — шепчет Лир. Его голос звучит почти ласково. — Ты даже не заметила, как сделала это. Сила начала тебя слушаться. Привыкать к тебе. Начинаешь привыкать к силе. Это опасно — привыкать. Но приятно. Согласись.

Я киваю.

Потому что внутри действительно разрастается что-то тёплое, пульсирующее. Не счастье — счастье слишком громкое слово для того, что я чувствую. Скорее — удовлетворение. Как если бы я долго чесала блошиный укус и наконец попала по нужной точке. Или как если бы долго пыталась что-то вспомнить — и вспомнила. Маленькая победа в мире, где побед у меня не было уже давно.

Следующий.

Пожилой мужчина в сером плаще, с хозяйственной сумкой — такие продают на рынках, клетчатые, китайские. Он идёт медленно, опираясь на трость с резиновым наконечником. Каждый шаг — усилие. Каждое движение — преодоление. Его лицо испещрено морщинами, как старая карта — нечитаемая, с выцветшими обозначениями. Оно ничего не выражает. Ни радости, ни грусти, ни злости. Он уже давно отключил эмоции, как я — только естественным путём, через возраст и усталость. У него больше нет сил чувствовать.

— Улыбнись, — мысленно прошу я.

Не говорю, не требую. Просто шепчу внутри: было бы хорошо, если бы он улыбнулся. Хотя бы раз. Хотя бы сейчас. Мир стал бы чуть менее серым, если бы старик улыбнулся.

Мужчина останавливается. Его губы кривятся — сначала в одну сторону, потом в другую, как будто он переучивается делать то, что разучился много лет назад. Мышцы лица работают с трудом — они забыли, как двигаться. Уголки губ ползут вверх. Медленно. Неуверенно. Они растягиваются в улыбку — неловкую, механическую, почти страшную. Он улыбается, но глаза остаются пустыми. В них нет ни радости, ни тепла. Только лёгкое замешательство — откуда эта улыбка? Зачем она? Что она значит?

Мне становится не по себе. Внутри что-то сжимается — не сердце, нет. Что-то другое. Остаток совести, наверное. Последний её осколок, застрявший где-то между рёбер.

— Достаточно, — говорю я вслух, отворачиваясь. — Не надо больше.

— Почему? — спрашивает Лир. — Он же улыбнулся. Ты добилась результата. Чистого, без побочных эффектов. Он сейчас пойдёт дальше, и улыбка останется с ним на пару минут. Может, кто-то увидит её и улыбнётся в ответ. Ты сделала мир чуточку лучше.

— Потому что это было жутко. Он не хотел улыбаться. Я заставила его сделать то, что ему не нужно. Что противоречит его… состоянию.

— Ты заставила его улыбнуться. В этом нет ничего плохого. Улыбка — это не боль. Улыбка — это движение мышц.

— Улыбка без причины — это симптом. Неврологический. Он сейчас подумает, что у него инсульт.

Лир замолкает. Тишина длится секунду, две, три. А потом — я слышу это всем телом, вибрацией, проходящей сквозь пол, сквозь стены, сквозь мои кости, — он смеётся. Беззвучно, но так, что воздух вокруг нас дрожит.

— У тебя есть совесть, — говорит он наконец. — Это неожиданно. Большинство Пробуждённых теряют её на третьей тренировке. Когда понимают, что могут заставить кого угодно делать что угодно. Когда вкушают власть. А ты держишься дольше. Интересно.

— Я не хочу терять совесть.

— Тебе и не придётся. Ты просто перестанешь её слышать. Как фоновый шум — он есть, но ты его не замечаешь. Как шум холодильника. Как тиканье часов. Совесть станет тише, тише, тише — а потом исчезнет. Не в один день, нет. Постепенно. Как слух у старика.

Я смотрю на старика, который уже отошёл на несколько метров. Его улыбка всё ещё держится на лице, но теперь она выглядит так, будто он вспомнил что-то хорошее. Или, может, он действительно вспомнил — и моя сила просто подтолкнула его в нужном направлении.

После пятой попытки — девушка, которая поправила волосы; парень, который остановился завязать шнурок; женщина с ребёнком, которая купила мороженое не себе, а ему — у меня начинает сильно кружиться голова. Слабость разливается по ногам, как холодная вода — сначала колени становятся ватными, потом бёдра, потом поясница. Толпа вокруг начинает плыть — лица сливаются в одно серое пятно, голоса звучат, как радио на дальней волне, сквозь помехи и треск.

Я хватаюсь за поручень. Металл холодный, липкий от чужих прикосновений. Держусь изо всех сил, чтобы не упасть.

— Ты тратишь слишком много, — замечает Лир. Он стоит рядом, но не пытается помочь — просто смотрит. — Ты не восстановилась после вчерашнего. Нужно есть. Срочно. И пить. Не энергетики. Воду. Чистую воду, без газа, без сахара.

— Не хочу, — автоматически отвечаю я. Это не каприз — я действительно не чувствую голода. Только пустоту в желудке и слабость в теле. Но связь между ними отсутствует.

— Это не вопрос желания. — Его голос становится жёстким, почти металлическим. Холод, исходящий от его тела, усиливается — теперь он обжигает, как морозный воздух. — Ешь, или я сам заставлю тебя, и тебе не понравится, как я это сделаю. Я могу выжечь твоё чувство голода — полностью, навсегда. Ты перестанешь хотеть есть вообще. Но твоё тело всё равно будет разрушаться. Ты умрёшь от истощения с ясной головой, которая не понимает, почему отказывают ноги. Это не угроза. Это констатация факта.

Угроза звучит не сексуально — хотя кто-то, может, и возбудился бы от такого. Она звучит холодно. Как укол. Как скальпель, разрезающий кожу без анестезии. Я верю ему. Я верю каждому слову, потому что Лир не врёт — он сам так сказал, и пока что это подтверждалось.

Я послушно иду в кафе на эскалаторах — маленькую стеклянную будку, где продают кофе, круассаны и безвкусные сэндвичи в пластиковых упаковках. Очередь — три человека. Я жду, переминаясь с ноги на ногу. Запах кофе бьёт в нос — горький, пережжённый, дешёвый. В очереди передо мной женщина с ребёнком — мальчик лет пяти, он ноет, что хочет шоколадку, и женщина шипит на него: «Замолчи, никаких шоколадок, у тебя диатез». Мальчик не замолкает.

Я заказываю самый калорийный круассан с шоколадом и бутылку воды. Продавщица — девушка с розовыми волосами и пирсингом в носу — протягивает мне заказ, не глядя на меня. Круассан тёплый, масляный, от него пахнет выпечкой и дешёвым маргарином. Шоколад ещё жидкий — он вытекает из надреза, капает на бумажную салфетку. Я откусываю.

Жую без вкуса. Тесто прилипает к нёбу, шоколад сладкий до тошноты — приторный, с химическим послевкусием. Но я жую. Глотаю. Откусываю ещё. Ещё. Механически, как машина. Челюсти двигаются, зубы перемалывают пищу, горло проталкивает её в желудок. Я не чувствую ни удовольствия, ни насыщения. Только холод в животе, который постепенно отступает.