Тем ярче свет

Я сидела, глядя на черные силуэты домов за рекой, и думала о том, что сказала эта женщина. «В тебе есть». Что во мне есть? Что она увидела, почувствовала?.. Потом хмыкнула: нашла, кого слушать – безумицу! В голове у нее гуляет тот ветер, о котором она бормочет. Надо уснуть. Я закрыла глаза.

Холод пробирал до костей, живот сводило от голода, все тело ныло. В кармане – горсть медяков, на которые даже угол в конюшне не хотят сдать. В мешке – краюха хлеба, которую хорошо бы растянуть на весь завтрашний день. И город переполнен, я тут лишняя. И не только я.

Старуха снова что-то забормотала, потом стала что-то напевать без слов.

А ведь я могу закончить так же. Если не найду работу и не соберу на взнос в Гильдию, если не смогу законно взять в руки меч Закончу здесь. Под мостом. С бездомными собаками, в лохмотьях, буду подбирать объедки и бормотать какую-нибудь чушь.

Я стиснула зубы и зажмурилась.

Нет. Не дождутся.

Я сделаю все, что потребуется. Зубами выгрызу свой шанс выжить и жить свободно, а не продаваться какому-нибудь скоту за гроши. Я хочу обрести наконец достойную жизнь. Простую, надежную. Пойду в порт, буду грузить ящики, таскать тюки, драться за каждый медяк, если надо. Наймусь конюшни чистить, пусть даже за еду. Пойду на любую работу, какую дадут. А если не дадут Ну что ж. Я умею и другое. И в темных переулках тоже не растеряюсь. Только бы не закончить, как сумасшедшая бродяжка.

Мысль о разбое меня не пугала. За время скитаний – и давних, и сейчас, в последние месяцы – мне пришлось делать всякое. Не только убивать, защищаясь, но и красть еду, и уходить от погони. Солад хорошо научил меня выживать. Но он же учил и другому: «Выбирай не ту дорогу, что легче, а ту, на которой останешься человеком». Легкая дорога – это перерезать горло купцу и забрать его кошель. Легкая дорога – это забыть про милосердие и честь и украсть последние монеты у бедной вдовы с выводком детей. И если я пойду по такой дороге, то чем буду отличаться от тех, кого убивала? От разбойников с большой дороги, от убийц, от насильников? У меня оставалось единственное, что я пока не готова терять – чистая совесть. Свет, который откроет мне Последнюю дверь, если этот клятый мир победит меня.

Но где брать деньги? Как жить? Как, побери Череп, хотя бы на время найти крышу над головой?..

Вода шуршала галькой где-то совсем рядом, ветер задувал под мост, а в голове все крутились слова: «В тебе есть... в тебе» Далеко – кажется, у порта – прокричал ночной сторож, отмеряя второй час после полуночи. Я закрыла глаза и наконец провалилась в беспокойный сон, в котором все равно продолжала слышать навязчивое бормотание сумасшедшей.

Зной Липкий, тяжелый. Деревня плавилась в нем уже две недели. На листьях лопухов у плетней лежала серая пыль, а вода в ближнем озере стала точно мутный, нагретый кисель.

Я сидела на корточках у крыльца в мокрой от пота короткой рубашонке и чертила прутиком по земле. Наш с матерью дом стоял на отшибе – последний в деревне и первый у озера. Там, на берегу, сегодня было шумно.

– Нэра!.. Нэрка! Выходи, колдунькино отродье! – голос резанул по ушам.

Я даже головы не подняла. И без того знала – это Рыжий Брок, старший среди деревенских мальчишек.

– Тебя мамка не учила, что со старшими надо здороваться? – Брок подошел ближе к плетню и пнул его. – Или она теперь только в дому сидеть умеет да в пустые стены смотреть?

Они стояли на дороге – Брок, его вечно хмурая и сопливая сестра Вита, тощий Лок, еще двое мелких. Рыжий упер руки в бока, глядя на меня с той особенной наглостью, которую дает безнаказанность.

– Чего тебе? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Наша мамка сказала, что ваша порода всю деревню подвела, – выдала Вита, кривя губы. – Раньше она урожай защищала, а теперь мы все своими горбами пашем. И никакой управы на засуху. Пустышка она стала, вот!

– Моя мать не пустая, – сказала я, сжимая прутик.

– Врешь, – хмыкнул Лок. – Староста давеча баял: была магичка, а стала... – он скособочил рот и старательно выпучил глаза, как будто вглядываясь в пустоту. – Никому не нужная дура. Молчит, бродит не пойми где, на всех смотрит, как на привиденей. Тоже мне, госпожа!.. Была, да вся вышла! Сама как привидень стала!

Я вскочила. Прутик переломился в кулаке. Выбежала к ним на дорогу, пихнула Лока:

– Заткнись!.. Не болтай, чего не знаешь!

Брок надвинулся на меня, оттесняя от своего подпевалы. Рыжий был на голову выше и шире в плечах.

– А то что? Ты нам всыплешь, колдунька? Пальцем ткнешь? – он толкнул меня в грудь, я пошатнулась, но устояла. – Ты ж никакая, как и мать твоя. Чужачка. Батя говорит, она и живет только потому, что тетка Раяна ее жалеет. И тебя жалеют. Как убогих.

Я сжала кулаки. В груди горело горячо и зло, но он прав. Мы всегда были здесь чужими. А теперь – после Опустошения – стали еще и лишними.

– Отстаньте, – голос дрогнул, но я не заплакала, только не перед ними.

– Ну что, пустышка, – хмыкнул Брок, – покажешь, как колдуют те, у кого Сила ушла. Может, твоя мать горшок заставит яйца снести? А то жрать совсем нечего.

И Лок, и Витка с мелкими расхохотались, а Рыжий смотрел на меня, как на забавную зверушку.

Я развернулась и пошла от них прочь – как можно дальше от деревни, куда-нибудь на край мира. Туда, где можно остаться в одиночестве.

Да, я никогда не чувствовала той Силы, о которой мать по вечерам шептала в полубреду. Для меня магия была просто словом – ветром, который стих, безвозвратно унесенным сквозняками теплом. Я не понимала ее. И не понимала, почему мать часами сидит у окна и смотрит в небо. Не понимала, почему плачет по ночам, думая, что я сплю.

– Нэр-пустышка! – донеслось вслед. – Нэрка-дура!

Я зажала уши ладонями и шла, пока летевшие вслед голоса не стихли. Всхлипывала и злилась на себя за эти всхлипы. Пыльная дорога ложилась под ноги, солнце жгло спину, а ветер сушил слезы и точно окутывал жаркой полынной горечью, пропитавшей мир. И он – огромный, жаркий, равнодушный – будто отталкивал меня.

Взобравшись на холм, откуда озеро виднелось маленькой светлой заплаткой рядом с россыпью жалких домишек, я села в жесткую траву и обняла колени. Здесь было тихо. Я просто сидела и смотрела, как плывут еле видные, невесомые облака по выгоревшему небу. Они не дадут дождя. Они пусты

Мир молчал. Он тоже был пуст. Сила – дыхание магии, тепло и свет, согревающие душу, могущество жизни, которого маги когда-то могли касаться и творить чудеса – ушла из него три года назад. Исчезла. И никто не знал почему.

Мать говорила, что у меня есть дар. Что я прирожденная магичка, как она, как другие нашего племени.

– Однажды Сила вернется, Иньера Она вернется, и ты обретешь то, что прекрасней рассвета, и могущественней, чем горный зверь, что сходит в ущельях после весенних ливней. Она откликнется тебе.

Но я не верила. Если бы во мне было что-то стоящее, разве деревенские смели бы так со мной? С нами?

Я уткнулась лицом в колени и зажмурилась.

Нет никакой Силы. Только это лето, эта пыль, эта боль... И никому в мире под этим выжженным небом нет до меня дела.

Я одна... И, наверное, так будет всегда.

Серый утренний свет сочился под мост, подсвечивая мутную воду, когда я проснулась. Нищенка исчезла, и собаки вместе с ней. Смутный сон, вернувший меня в детство, помог понять, почему она показалась мне такой знакомой. Ее бессвязная речь напомнила мне мать... Какой она стала перед самой смертью.

Я отогнала неприятные воспоминания и села, растирая затекшие плечи, потом проверила, на месте ли пожитки. Вчера я так устала, что могла и не услышать, как полезли бы к мешку. Но все обошлось, на мою тощую котомку никто не позарился.

– Я справлюсь, – сказала вслух. – Я всегда справлялась. Смогу и тут.

Где-то в этих каменных стенах есть работа. Есть еда. Есть мой шанс.

Я выбралась из-под моста, оступаясь на скользких от утреннего тумана камнях, и попыталась сориентироваться.

Утро выглядело неприветливо: сырость и туман, ползущие с реки, отбросы, сваленные на отмелях и глубокие выбоины на мостовой. Ночью я забрела в самый захолустный район Ир-Ласса – у северо-западного участка Внешней стены, рядом с портом. Оттуда сейчас долетали крики грузчиков и лязг цепей. Над окрестными крышами поднимался дым – в домах и харчевнях начинали готовить завтрак.

Я постояла на мосту, глядя, как внизу плывет какой-то мусор. Есть хотелось зверски. Отломила кусок от вчерашней краюхи, пожевала, запила водой из фляги. Еды считай не осталось. Денег едва хватит на один обед... Пожалуй, сначала пойду в порт. Все равно рядом, так что стоит проверить, есть ли спрос на рабочие руки. Может, удастся заработать на приличный ужин.

В порту уже кипела жизнь. У низких деревянных причалов рыбаки набивали бочки и тачки ночным уловом, рядом с ними оглушительно гомонили чайки и пахло рыбой, солью и потом. Дальше набережная расширялась, становилась выше, и от нее устремлялись в залив длинные каменные языки причалов для больших и очень больших кораблей. По другую сторону тянулись склады и пакгаузы – одноэтажные, сложенные из крупных блоков серого камня, с узкими окнами под самой крышей. У ворот одного суетились люди – таскали тюки, ящики, бочки. Шум стоял невообразимый. И пахло чем-то чужим и пряным – наверное, выгружали айриссенские товары.

Я постояла, наблюдая. Крепкие, потные мужики, в закатанных по колено штанах, кто в рубахе, кто без – перекликались хриплыми голосами, споро разгружая недавно причалившее судно. Грузчики, наверное, нужны всегда. Надо спросить. Я двинулась вдоль набережной, прикидывая, к кому подойти, и вдруг заметила впереди какое-то шевеление.

У входа в проулок между складами собралась кучка беспризорников – чумазых, оборванных, похожих на воробьиную стаю. Они крутились вокруг парня лет двадцати, а тот сидел на корточках перед самым мелким и тощим. Оборвыш ревел в три ручья и размазывал по лицу сопли пополам с кровью. Видать, кто постарше врезал. Парень – светловолосый, широкоплечий, в добротной, но простой одежде – утирал пацану нос своим платком и совал ему что-то вкусное. Кажется, пирожок. И горячий Пах он одуряюще, и я невольно сглотнула слюну.

– На, поешь, легче станет, – донеслось до меня. – Ну чего ты, не плачь, все пройдет...

Беспризорники крутились рядом, но не просто так. Один из них, шустрый, лет десяти, уже тянул руку ко вполне увесистому кошельку, который болтался у парня на поясе.

Я бесшумно двинулась, быстро подошла со спины, ухватила вора за шкирку и рванула вверх. Он заверещал, засучил ногами, выронив срезанный кошель на булыжник. Остальные брызнули в стороны – только пятки засверкали! – и скрылись в переулках. Раззява-утешитель обернулся и вскочил, так и не отпустив руку мальчишки с разбитым носом. А тот смотрел на меня круглыми глазами, забыв про уже надкусанный пирожок.

– Пусти! Пусти, ведьма! – визжал пойманный пацан, извиваясь в моей руке.

Я встряхнула его разок-другой, чтоб угомонился, подняла упавший кошель и громко сказала, вроде бы ни к кому не обращаясь:

– Потерял.

Светловолосый посмотрел так, будто я с неба свалилась. В карих глазах мелькнуло удивление, а потом засветилась благодарность. Взгляд был открытый, теплый, и от этого мне стало неуютно.

– Спасибо, – он взял кошель, повертел в руках и вдруг улыбнулся, широко и светло. – Я даже не заметил.

– А стоило бы, – буркнула я, все еще держа пацана. – Что с этим делать?

Парень посмотрел на моего пленника. Воришка затих, только носом шмыгал и смотрел исподлобья.

– Отпусти его, – сказал парень мягко. – Он просто голодный.

– Он вор, – отрезала я. – Голодные крадут еду, а не деньги.

– Они все голодные, – парень кивнул в сторону переулков, где скрылась шайка. – Я их знаю, у причалов кормятся чем придется. Этот вот, – он показал на мальчишку рядом с собой, – сирота. Мать умерла с месяц назад, а больше у него никого и не было.

Я ослабила хватку, воришка вывернулся и, не оглядываясь, рванул вдоль складов.

– Зря ты его решил отпустил, – заметила я. – Завтра опять кого-нибудь обчистит.

– Может быть, – парень пожал плечами. – А может, запомнит, что кто-то его пожалел. Я Линтар. А тебя как звать?

– Скорее, запомнит раззяву, – сделав вид, что не услышала вопроса, я развернулась уходить. – Береги кошель

Парень отпустил руку оборвыша и шагнул следом.

– Подожди. Ты давно здесь, в городе? Не похоже, что местная. Издалека?

Я представила, как выгляжу со стороны после недель дороги да еще и ночевки под мостом – плащ в пыли и грязи, волосы темными сосульками висят вдоль впалых щек Вот уж точно, щучья морда.

– Не твое дело.

– Не мое, – легко согласился он. – Но ты мне помогла, и я хотел бы отблагодарить тебя чем-то. Может, поешь с нами? Тут неподалеку харчевня, там хорошо кормят. Я мальца подкормлю, а ты перекусишь перед долгим днем.

Я покачала головой:

– Не надо мне ничего. У меня дела.

– Дела с утра в порту? – он улыбнулся снова. – Наверное, работу ищешь? Соглашайся на завтрак, расскажешь – может быть, я помогу.

От его доброты мне становилось как-то не по себе.

– Мне идти надо, – буркнула я и повернулась, чтобы наконец уйти.

– Погоди! – он схватил меня за рукав, но тут же отпустил, будто обжегся. – Прости. Я просто... Если ищешь, где остановиться, спроси на постоялом дворе у Южных ворот. Скажи, от Линтара, сына Лорена. Моего отца там знают и тебя не прогонят. Там хозяйка добрая, тетушка Тяна, она...

– Я поняла, – перебила я. – Спасибо.

И ушла. Быстро, почти бегом, только бы не чувствовать его взгляд на спине.

Свернула в первый попавшийся переулок и только там перевела дух. А потом разозлилась на себя – да с чего это я так дергаюсь? Парень как парень, помог и помог. Что такого? Конечно, он какой-то Слишком добрый, что ли. Слишком светлый. Наверное, я так привыкла к равнодушию и злобе, что доброта стала меня пугать. От нее нестерпимо хотелось сбежать и провалиться сквозь землю

Наконец я взяла себя в руки. Рекомендация – это хорошо, конечно, она лишней не будет. Но сначала попробую сама. Не хочу пользоваться чужой жалостью.

И я отправилась дальше.

День тянулся бесконечно. Я снова заходила в таверны и постоялые дворы – сначала в северном районе порта, потом побрела по улицам, что вели к Внешней стене, и постепенно подходила все ближе к Южным воротам. Спрашивала и про ночлег, и про работу – и везде сыпались отказы. В паре мест мне посочувствовали, но все равно не пустили. А чаще хозяева просто хлопали дверью, даже не слушая.

Между тем жизнь в Ир-Лассе кипела. Чувствовалось, что осенняя ярмарка совсем близко: сновали повозки, торговцы зазывали покупателей, ремесленники стучали молотками, мальчишки-посыльные носились, точно оглашенные. На одной маленькой площади в Среднем городе я наткнулась на шумную стихийную торговлю: ряды наспех сколоченных лотков с тканями, глиняной посудой и дешевыми украшениями, а над всем этим – крики, смех, ругань, запах жареного лука и свежего хлеба. Тут я покрутилась, поспрашивала, не нужны ли носильщики – разгрузить телегу, донести покупки клиентам из тех, кто с достатком Но торговцы только фыркали.

Один сжалился и объяснил:

– Ты бы отмылась сначала, работница! То ли нищая, то ли беглая – покупателей распугаешь, а не приведи Великий Исток, стража пойдет, так еще объясняйся с ней из-за тебя.

Пришлось уйти.

Я дважды перекусила. Около полудня набрела на колодец и, присев на бортик, доела хлеб. Потом напилась и умылась. Свежая, холодная вода немного взбодрила. А ближе к вечеру купила себе горячую лепешку у разносчика – потратила последние медяки, но есть хотелось невыносимо. Жевала на ходу, разглядывая вывески. Кузница, кожевенная мастерская, пекарня, скобяная лавка Я рискнула заглянуть в кожевенную – работа грязная, тяжелая, часто рабочих рук не хватает. Но не повезло: эта мастерская оказалась семейным делом, так что у них даже учеников со стороны не было. И работников в дом не всяких допускали. Я прямо почуяла, как хозяйка, глядя на меня, раздумывала, за кем послать – то ли за стражей, то ли за жрецами, чтоб заново дом благословили. Чем-то я ей очень не понравилась.

Пожалуй, шанс найти хоть какую-то работу есть только на рынке. Там не только носильщики нужны, еще разносчики, зазывалы, чистильщики рыбы – работа грязная, копеечная, но на еду хватит. А ночь, если что, поголодаю. Только надо найти место, где можно привести себя в порядок хоть немного. И идти с рассветом.

С этими невеселыми мыслями я и побрела дальше.

Несколько раз видела стройки – в Ир-Лассе вовсю что-то перестраивали, латали, чинили, несмотря на подготовку к празднику урожая. А может, как раз из-за него.

В одном месте у Внешней стены собралась целая артель. Здесь разбирали старый деревянный участок укрепления и возводили новый – каменный. Мужики ворочали бревна, таскали камни, в ямах месили известь. Я задержалась, глядя, как тяжелые блоки укладывают в ряд, заливая щели раствором. Работа трудная, но платить должны хорошо.

В Среднем круге заново мостили главную дорогу, что вела к сердцу города – булыжник подвозили на скрипящих тачках, складывали в горки. Я подумала, что могла бы попробовать тут наняться – таскать-то камни умею не хуже мужиков.

Но сначала хорошо бы все-таки найти угол. Без крыши над головой искать хорошую работу бессмысленно – кто возьмет бродяжку, которая ночует под мостом? Тут на рынке бы подработать взяли

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и колокол на ратуше отзвонил положенное, я стояла перед последним постоялым двором почти у самых Южных ворот. Назывался он какой-то «...приют». Вывеска была старенькая, краска на ней облупилась, так что первое слово не читалось. Район здесь оказался тише и приличнее, чем тот, где я ночевала, хоть от богатых кварталов Среднего круга так же далеко. Дверь была приоткрыта, изнутри доносился запах щей и чей-то негромкий говор.

Я вошла.

Внутри небогато, но чисто. В общей зале несколько постояльцев поглощали ужин, особо не на что не отвлекаясь. Некоторые вели тихие разговоры. За стойкой раскладывала по тарелкам еду пожилая женщина с добрым, усталым лицом и седыми волосами, убранными под платок. Рядом с ней крутились двое чумазых внуков – мальчик и девочка лет десяти или чуть старше. Она подняла голову и окинула меня быстрым взглядом.

– Чего тебе, дочка? – спросила устало.

– Ночлег ищу, – выдохнула я, готовясь к очередному отказу. – Самый дешевый.

Я замолчала, но потом, пересилив себя, все-таки добавила:

– Меня Линтар знает. Сын торговца Лорена.

– Линтар? – переспросила она и вдруг улыбнулась, светло и тепло, совсем как тот парень утром. – Добрый мальчик, весь в отца.

– Он сказал, тут можно переночевать, – пробормотала я, чувствуя, как горит лицо. – А я помочь вам могу еще

– Хорошо, что сразу сказала. Мест, милая, правда, нету – время такое, сама понимаешь. Но... – она оглянулась на проем у себя за спиной, ведущий куда-то вглубь дома. – Есть у меня каморка при кухне. Маленькая, правда, и душновато. Но если не побрезгуешь – добро пожаловать. Денег...

Я, наверное, изменилась в лице, потому что хозяйка таверны запнулась и вгляделась в меня пристальнее.

– Денег, – продолжила она через миг, – много не попрошу. Ежели помогать будешь – посуду там помыть, дров наколоть, воды наносить из колодца – и вовсе сочтемся просто так. Руки у тебя крепкие, вижу.

Я стояла и смотрела на нее, не в силах поверить, что можно больше никуда не идти. Хотя бы сегодня. Почему-то вдруг защипало в глазах. Я с силой провела ладонью по лицу, будто смахивая паутину, и хрипло сказала:

– Я согласна. Спасибо.

– Вот и славно, – женщина вытерла руки о фартук и вышла из-за стойки. – Проходи, милая. Тяной меня звать. Все тетушкой Тяной кличут... А это вот, – она кивнула на внуков, – Койра и Дарр.

Мелкие дичились, но любопытство брало свое – из-за стойки то и дело высовывались растрепанные головы, а потом снова скрывались, и оттуда долетали перешептывания.

– Идем, – Тяна легко коснулась моего плеча, – покажу, где можно устроиться. И ужином накормлю. Уж вижу, что ты страсть какая голодная.

Я пошла за ней, впервые за долгое время почувствовав, как отпускает тяжесть, сидевшая в груди все эти дни, и отступает холод.

– Спасибо, – сказала еще раз. Тихо, почти неслышно.

Тяна обернулась на ходу и улыбнулась опять:

– Не за что, дочка. Дурному человеку Линтар помогать не стал бы. Он сам добрый и других таких, со светом в душе, видит сразу. Хоть порой вроде и не скажешь такого о человеке, пока не узнаешь. А Линтар вот знает откуда-то...

Под мягкий говор тетушки мне вдруг как-то легко поверилось в то, что светловолосый парень с теплом в глазах, наверное, и правда ни разу в жизни никому не желал злого. И от этого стало странно тесно в груди.