Тем ярче свет

Он помолчал, сплюнул на землю.

– Дылда ты, да и тоща. Такие-то и мужики не особо справляются. Силы мало.

– А ты не смотри, что тощая, – буркнула я. – В моем племени все такие, и на силу не жалуются.

– В твоем племени? Это каком? – он с новым интересом обежал меня глазами. – А ведь и вправду таких баб, как ты, я сроду не видел.

Я уже пожалела о не к месту вырвавшихся словах.

– Неважно. Что с работой? Сговоримся? Если не веришь, что справлюсь, дай попробовать.

Он хмыкнул опять, в этот раз с насмешливым любопытством. Кивнул на груду камней.

– Вон, видишь тот блок? Тащи к стене. Если справишься – поговорим.

Звон кирок и гомон вокруг утихли. Кажется, не только ему интересно посмотреть на бабу против камня…

Блок был приличный, пуда три, не меньше. Я подошла, примерилась… Выдохнула, взялась поудобнее и, напрягшись, подняла. В глазах на миг потемнело, но камень я удержала. Медленно, стараясь не шататься, пошла к стене и положила к остальным, приготовленным для подъема наверх.

И повернулась к десятнику. Коррад смотрел на меня уже без усмешки.

– Платить буду половину от мужиков. Кормежка дважды – в полдень и на закате. Устроит?

– Идет, – не в моем положении привередничать.

Он махнул рукой в сторону готового обтесанного камня:

– Берешь вон оттуда и носишь к стене. Куда – мастер подскажет. Будешь копаться – завтра не придешь.

Потом развернулся и наорал на остальных:

– Чего застряли, глаза мозолите? А ну по местам! Работа стоит!

Я молча прошла к другим чернорабочим и принялась таскать каменные блоки.

День казался бесконечным – спину ломило, ладони стерлись в кровь, ноги к вечеру подкашивались. Но я справилась.

Вечером Коррад глянул на меня и буркнул:

– Завтра не опаздывай. Расчет в конце недели.

Так и повелось. Каждый день я вставала затемно, управлялась по хозяйству у Тяны и торопилась на стройку.

Так и повелось. Я вставала затемно, управлялась по хозяйству у Тяны и торопилась на стройку.

Тетушку устроило, что помогаю я только по утрам. Днем работы на постоялом двор было немного, она справлялась, а Койра и Дарр были на подхвате, в меру своих сил. Мне нравилось наблюдать за проделками. Однажды я поймала себя на том, что почти улыбаюсь, когда увидела, как в углу общей залы они затеяли игру в кошачью колыбельку. Я тоже ее любила когда-то… Тяна посмотрела на меня с доброй усмешкой, но промолчала.

Вечерами, едва доплетясь до каморки, я валилась на лежак и засыпала мертвым сном. Койра, а может, Дарр пару раз оставляли мне пирожок или немного сушеных фруктов, припрятанные где-то в одеяле. Первый раз я этот пирожок раздавила, но на душе стало тепло.

Засыпая, я думала о мече, спрятанном в холмах. О Гильдии наемников. О взносе, который копила медяк к медяку. И о том, что когда-нибудь – скоро – я вернусь туда, к тайнику, и достану клинок Солада.

Но пока была стена. И камень. И тихая каморка при кухне. И это уже было немало.

Работа на стене была тяжелой, но честной.

Я научилась отличать известняк от песчаника, поняла, как укладывать камни, чтобы груда блоков, приготовленных для каменщиков, не разваливалась. И даже заработала пару лишних медяков – когда помогала таскать раствор для самых верхних рядов. Мужики больше не косились, а Коррад как-то кивнул на меня и сказал кому-то: «Двужильная оказалась». Но все-таки к вечеру шестого дня я едва держалась на ногах. Десятник гонял нас нещадно – и стена поднималась хоть и не слишком быстро, но уверенно.

В полдень я кое-как проглотила обед, а на закате, когда работа остановилась, села там, где стояла, и поняла, что не могу сделать ни шагу.

– Эй, северянка, – окликнул один из каменщиков, пожилой, с седой щетиной и мутными от каменной пыли глазами. – Ты бы поела, что ли. А то свалишься.

Я неопределенно мотнула головой. Рабочие уже рассаживались у костра, кто-то тащил котелок с похлебкой, кто-то резал хлеб. От запаха еды свело живот. Кое-как отряхнув ладони от каменной крошки, я заставила себя подняться и побрела к костру, ощущая в каждой кости тяжелую свинцовую усталость, неизбывную и вязкую.

На ужин выдали горячую похлебку с требухой, ломоть хлеба и даже кружку мутного пива, чего прежде при мне не случалось. Я взяла свою порцию и села чуть поодаль, прислонившись спиной к штабелю каменных блоков. Жевала медленно, почти не чувствуя вкуса. На крышах Ир-Ласса догорал закат, тень от Внешней стены неспешно росла, укрывая ближние переулки густыми сумерками.

Отзвонил колокол.

Мужики-чернорабочие стучали ложками неподалеку и судачили о ярмарке, о ценах, о том, что в порт вот-вот придут корабли с востока, целой флотилией, и скоро можно будет неплохо подработать на разгрузке. Кто-то жаловался на десятника, кто-то травил байки про разбойников на Южном тракте. Я слушала их вполуха, и глаза сами собой начали слипаться.

Кто-то тронул меня за плечо:

– Спишь?

Я вздрогнула.

Надо мной стоял Коррад, хмурый, как всегда:

– Завтра работаешь до полудня – выходной. Потом подойди, получишь расчет за неделю.

После моего молчаливого кивка Коррад отошел, а я, прикончив наконец ужин, откинулась на нагретые за день камни. Всего на минуту закрыла глаза, чтобы просто дать им отдохнуть...

Очнулась от холода и тишины.

Темнота – хоть глаз выколи! Костер прогорел, угли в темноте едва тлели тускло-красным. Стройка опустела, только в сторожке мелькал огонек свечи. Я села, растирая затекшую шею, и выругалась сквозь зубы. Надо же было так отрубиться!

Колокол на ратуше после заката не звонил. Значит, полночь еще не наступила. Но вечер явно перешел в ночь, а ночами по городу приличные люди не ходят…

Я быстро собралась, накинула плащ и зашагала в сторону жилых кварталов. На ходу нащупала нож на поясе – на месте – это немного успокоило.

Дорога к постоялому двору Тяны лежала через пустырь, которым заканчивалась стройка, а дальше – по темным улочкам, мимо лачуг, складов и старых сараев. Ночной Ир-Ласс совсем не походил на дневной: тихий, настороженный, с редкими огоньками свечей в окнах, но по большей части – наглухо укрытый темнотой.

Я шла быстро, как могла, порой почти на ощупь, стараясь касаться стен домов и держаться в тени. Изредка доносились крики ночных сторожей, разбивавшие жутковатую тишину пустых улиц. Примерно в квартале от Малой площади чутье заставило меня остановиться. Мне не понравился переулок, по которому надо было пройти два десятка шагов. Что-то в нем было не так.

Я замерла, вжимаясь в стену, и прислушалась. Тишина. Слишком густая, слишком настороженная. Амулет на груди чуть заметно потеплел. Точно предупредил. И снова стал обычным камушком.

Тени между домами зашевелились.

– Идет кто-то, – едва слышный шепот донес ветер, дувший в мою сторону.

– Один?

– Одна, – в голосе слышалась усмешка.

– Поглядим.

Стараясь ступать бесшумно, я медленно скользнула вдоль стены, надеясь уйти и найти другую дорогу. Но отпускать меня не собирались. Из темноты выступили трое – в темной одежде, с дубьем и ножами. И встали полукругом, преграждая путь.

– Ты кто такая? – спросил коренастый, с бычьей шеей. – Чего шастаешь по ночам?

Сзади тоже кто-то перекрыл путь – я слышала шорох гравия под ногами. Окружили, значит.

– Иду себе, – ответила я как можно ровнее. – А вам какое дело?

– А такое, – здоровый шагнул ближе. – Ты не местная. И тут шастаешь, когда не надо. Может, тебя стража подослала? А может, чужая, и на наш кусок рот разеваешь?

Я поняла. Банда. Местные, промышляющие чем-то в этом районе. Вполне возможно, прямо сейчас. И тут я… Не в то время и не в том месте.

– Я ни на чей кусок рот не разеваю, – сказала, отступая на шаг и нащупывая нож. – Я каменщица. Работаю на стене, припозднилась ненароком. Дорогу уступите, и я просто уйду.

– Каменщица… Дорогу ей уступи, – хмыкнул второй, длинный и тощий. – Слыхал? Баба-каменщица. Врешь ты все.

Амулет молчал, зла прямо сейчас они мне не желали, но… Кто его знает, как повернется.

– Давай-ка с нами, – коренастый сделал еще шаг. – Пойдем, потолкуем.

Дальше ждать было нельзя. Я рванула нож из-за пояса и, не давая им опомниться, бросилась на тощего. Он не успел ответить. Первым ударом резанула ему по пальцам, выбивая дубину, вторым – зарядила рукоятью в висок. Он осел прямо под ноги коренастому, а я развернулась и врезала ногой в колено тому, что стоял сзади и уже заносил нож. Шустрый какой… Он взвыл и рухнул. И тут третий, самый здоровый, ощерившись, отпихнул упавшего тощего и кинулся прямо на меня. Я уклонилась от его выпада, резко полоснула ножом перед собой – он отшатнулся, уходя от удара. И этого мгновения мне хватило, чтобы нырнуть в тень, в узкую щель между домами.

– Стоять! – рявкнули сзади.

Ага, как же. Я неслаь, петляя в тесном каменном лабиринте и перепрыгивая через кучи мусора. За спиной затопали было, но быстро отстали – темнота и узкие проходы оказались на моей стороне. Да и бегала я отлично. Как говорил Солад, порой выживает не тот, кто лучше дерется, а тот, кто у кого ноги быстрее.

Я вылетела на площадь и замерла, прислушиваясь. Погони не слыхать. Сердце гулко стучало у самого горла, и дыхание с хрипом рвалось наружу, руки дрожали. Но не от страха – от злости. От холодной и бешеной злости, которая всегда накрывала меня после драки, когда напряжение отпускало. В такие моменты во мне поднималась исступленная ярость: как смеет этот клятый мир в очередной раз пытаться меня убить?!

Я глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться.

Все хорошо. Я жива. И даже, кажется, сама никого не убила… И лучше бы мне идти дальше.

Но тут сзади вдруг послышался топот – и совсем близко. А из темного узкого переулка впереди шагнула тень – широкие плечи, тяжелые руки, у бедра угадывался меч. Еще один ночной обитатель Ир-Ласса.

Незнакомец был невысок – пожалуй, даже чуть ниже меня, – но в фигуре чувствовалась та особая, звериная плотность, какая бывает у людей, выросших в драках и привыкших побеждать за счет неистовой, дикой силы, способной уложить любую гору мышц.

Он не нападал – стоял и смотрел. За его спиной я угадывала еще несколько фигур, замерших в темноте.

– Тихо, – сказал он негромко. Голос спокойный, без злости. – Свои?

– Нет, – пыхтя от бега, ответил подоспевший знакомец-здоровяк из давешней троицы. Который на ногах остался. – Не наша. И она наших положила, Утхорн. Двоих.

Я молчала, сжимая нож. Мне не понравился взгляд этого мужчины, преградившего мне путь. Он смотрел на меня с таким спокойным, холодным интересом, будто я была зверем, попавшим в ловушку, и он прикидывал, что со мной делать.

– Положила... – уточнил он, – или уложила?

– Уложила. Быстро и надежно – они все еще в себя приходят.

Мужчина шагнул вперед. Я отступила и крепче взялась за нож. Двое его людей качнулись за вожаком, но он остановил их легким движением руки.

– Не бойся, – сказал вроде бы негромко и даже мягко, но у меня мурашки побежали по спине. – Ты же не убила. Вот если бы да, тогда иначе поговорили бы. А так... Возможно, разойдемся миром.

Я замерла, старалась не показывать страха, только дышала ровно и глубоко, сохраняя хладнокровие. Утхорн подошел, остановился в полушаге, и я почувствовала исходящий от него запах дыма, задубевшей старой кожи и железа. И еще нечто неуловимо знакомое… От него веяло готовностью убить. Не по злобе. Просто потому, что такова жизнь.

– Что скажешь?

– Я просто та, кто идет своей дорогой после трудного дня, – ответила мирно и спокойно.

– Ты не похожа на шлюху.

– А я не она.

Утхорн чуть наклонился, приглядываясь. Свет от луны, выбежавшей из-за туч, упал на мое лицо, и я увидела, как его глаза – то ли серые, то ли голубые, почти прозрачные – мигнули от удивления.

– И на крестьянку ты тоже не похожа, – медленно произнес он. – Таких лиц я на окрестных полях не видел ни разу.

– Я каменщица, – отрезала я. – Твоим людям уже пыталась объяснить, что с меня взять нечего. Но без толку.

Он шагнул еще ближе, практически вплотную. Светлый пронзительный взгляд обшаривал мое лицо, напряженные плечи, длинные пальцы, сжимавшие нож, перепачканную известкой одежду… Я старалась не опускать глаз и не отступать – за спиной была стена, а его банда окружила нас со всех сторон. Да и какой смысл дергаться? Если бы он хотел убить – убил бы сразу.

– Каменщица, – повторил Утхорн и сделал шаг назад, дав мне наконец вздохнуть. Уголок его рта дернулся, будто от сдерживаемой усмешки. – Но драться умеешь как наемник. И ведешь себя так же: полный покой, ни одного лишнего жеста… Кто научил?

Я молчала, все так же глядя ему прямо в глаза. Сказать правду? Соврать? И то, и другое могло быть опасно. Он ждал, не торопил, и от его каменного спокойствия все сильнее накрывало жутью.

– Ладно. – Он все-таки усмехнулся – вышло хоть и криво, но не зло. Скорее, понимающе. – Молчи. Все равно узнаю рано или поздно.

В голосе Утхорна звучала не угроза – только железная уверенность: если потребуется, он действительно узнает. Так или иначе. Я только надеялась, что нужны в этом у него не возникнет. В конце концов, кто я такая, чтобы из-за меня утруждаться.

– Утхорн, – подал голос кто-то из тени, видимо, устав ждать. – Чего с ней делать-то?

Он повернулся и отошел к своим.

– Не трогать, – сказал коротко. И добавил, не оборачиваясь: – Иди, каменщица. И в следующий раз не жди ночи, возвращайся домой засветло. Однажды мы еще поговорим.

Другого мне и не требовалось. Я молча развернулась и пошла, стараясь не сорваться на бег. Сердце колотилось суматошно и заполошно, хотя страх почти прошел. Спиной я чувствовала взгляд Утхорна – тяжелый и неотступный, он буравил мне лопатки, пока я не скрылась за углом.

Только через два квартала, убедившись, что погони нет, я привалилась к стене и перевела дух. Утхорн и его люди, замершие в тени, как волки. Что он понял обо мне? Я посмотрела на себя – перепачканная известкой одежда, стертые ладони, наверняка измазанное усталое лицо. Ничего особенного. Но светлоглазый мужчина, от которого веяло опасностью, что-то во мне разглядел. То, что я не хотела показывать. То, что никто в Ир-Лассе не заметил.

Я знала таких, как эти люди-тени. И всегда чувствовала в них что-то родственное. Та же волчья повадка, та же привычка просчитывать каждое движение, та же готовность убивать. Солад тоже был таким. Это смутно меня тревожило: такие, как он, как Утхорн, не забывают и не прощают. И если вожак банды вдруг решит, что я опасна, – пощады не будет.

Однако сейчас он отпустил меня. Почему? Я не знала ответа, но чувствовала, что эта ночная встреча еще аукнется мне в Ир-Лассе. Или хорошо, или плохо – пока непонятно. Но аукнется обязательно.

Я оттолкнулась от стены и пошла дальше, то и дело оглядываясь. Город спокойно спал, а мне все чудились шаги за спиной, тени в проулках и взгляды из темноты. Я тряхнула головой, отгоняя пустые страхи, и прибавила шагу. До постоялого двора Тяны оставалось совсем немного.

Она не спала. Сидела у стола и штопала детскую рубашку при тусклом огоньке масляной лампы.

– Заждалась уже, – проворчала, глянув на меня. – Где ходишь?

– Уснула случайно после смены, – ответила я хрипло. – Прости.

Она покачала головой, но ничего не сказала, только кивнула на кружку на столе и ломоть хлеба.

– Поешь, если хочешь, да ложись. Завтра не подскакивай затемно, сами справимся. Отоспись.

Молча сжевав хлеб и запив его водой, я побрела в свою каморку и рухнула на лежак. И долго лежала, глядя в темноту и вспоминая светлые глаза, цепкие, как у волка на охоте. Я тоже была уверена, что это не последняя наша встреча с Утхорном.