Тем ярче свет

Перед обедом отнесла очередную партию четвертинок к стене, а когда возвращалась, заметила чужака. Тощий, длинный – из таких, что десятник нанимал редко. Да и не было вроде никого нового в последние пару дней. Он крутился чуть на отшибе – переминался с ноги на ногу, поглядывал по сторонам, будто ждал кого. Подумала, что стоит понаблюдать за ним, но пока получала свою порцию похлебки, странный тип пропал. И до вечера я о нем забыла.

На закате, как обычно, сдала свои инструменты. Хоб, щурясь и моргая больше обычного, принял кирку и лом, кивнул и положил на полку. Я развернулась и пошла к выходу со стройки.

И чуть не столкнулась с тощим мужиком, которого заметила днем. Он вынырнул из-за угла инструментальной и тут же шарахнулся в сторону. Одежка неприметная, обычная для небогатого района, руки более-менее чистые, одна ладонь замотана тряпицей… А вот взгляд у него оказался на редкость неприятным. Буквально миг он смотрел на меня так, словно знал. В памяти что-то шевельнулось, но тут меня окликнул десятник с каким-то мелким замечанием, а чужак нырнул в проулок и был таков.

Сердце кольнуло нехорошим предчувствием.

Поговорив с Коррадом, я вернулась к инструментальной. Небрежно прошла мимо, поглядывая вокруг, но все было тихо и спокойно. Мужики уже расходились, Хоб копался в своих заметках. Обычный вечер. Может, показалось?

Я пошла к выходу, но на душе по-прежнему было муторно. Почему-то преследовало чувство, будто я что-то упустила. Всю дорогу к постоялому двору я пыталась поймать ускользнувшую мысль… Но когда добралась и толкнула знакомую дверь, все улетучилось.

Внутри было непривычно тихо и как-то неуютно пусто.

– Тетушка Тяна? – позвала я, оглядывая зал и прикрывая дверь. Несколько столов были не убраны, на них стояли грязные кружки и тарелки с объедками.

– Койра? Дарр?

Ответом были всхлипы.

Я пошла на звук и увидела Койру и Дарра в маленькой комнатенке без окон, в дальней стене которой виднелась дверь. Малышня сидела на лежанке, прижавшись друг к другу, и у обоих лица были мокрые от слез. Мальчишка пытался держаться молодцом, но губы у него тряслись. Койра, мелкая, ревела в голос, размазывая слезы по щекам.

– Что случилось? – спросила я, хотя внутри скреблось на редкость поганое предчувствие. – Где Тяна?

– Бабушка... – всхлипнул Дарр. – Она утром еще ничего была, а потом... Мы не поняли ничего, а она пошла на кухню и упала, и мы ее едва до лежанки доволокли, а она горячая, и не просыпается, и говорит что-то, а мы не знаем, что делать. Потом ей холодно стало, она укрылась… И все бредила. Койра с ней осталась, а я в зал вернулся. Там постояльцы скандалили, ругались… А потом как-то узнали, что бабушка заболела, и почти все разбежались, половина даже не заплатила. Я... Меня не слушали… мы одни...

Он шмыгнул носом и отвернулся, пытаясь спрятать слезы. Койра зашлась в новом рыдании, уткнувшись брату в плечо.

– Тихо, тихо, – я погладила ее по голове. – Дарр, где бабушка? Покажи.

Комната Тяны была за дверью. Чуть больше моей, душная, пропахшая сейчас болезнью и потом. Окно закрыто, по обеим сторонам от него две лежанки – поменьше и побольше. Кажется, обычно тут они все вместе обитают. Сейчас тетушка лежала на той, что поменьше, укрытая двумя одеялами, и была страшно бледна. Только щеки горели лихорадочным румянцем… Дыхание вырывалось хриплое, частое, и она что-то бормотала, ворочаясь.

Я тронула ее лоб – горячий, сухой. Потрогала руки – ледяные… Плохо. Очень плохо.

– Когда началось, говоришь? Днем?

Дарр кивнул.

Я выпрямилась. В голове стало пусто и холодно. Тяна заболела. Серьезно, судя по всему. Постояльцы разбежались. Денег, скорее всего, нет. Дети одни, напуганы, не знают, что делать… Но я-то не лекарь. И проблемы Тяны – не мои проблемы, я могу просто съехать.

Я никому ничего не должна.

Тяна – добрая женщина, она приютила меня, но по договору: она кормит – я работаю. И сейчас можно заплатить за постой, как положено, собрать свои пожитки, попрощаться и уйти. Город большой. Найду себе другой угол…

А тут останутся двое перепуганных детей.

Я стояла рядом с метавшейся в жару больной. Смотрела на мальчишку, который изо всех сил старался держаться, кусал губы, чтобы не зареветь вслед за сестренкой. Вспоминала, как Койра тайком подсовывала мне сушеные яблоки под подушку, как Тяна ворчала, но никогда не отказывала в добавке, как по вечерам сидела у лампы и штопала их рубашонки, как улыбалась, когда я возилась с малышней… Дарр тоже молчал, глядя на меня снизу вверх, и в глазах его читались страх и надежда.

У меня внутри все перевернулось.

– Ладно, – сказала я хрипло. – Беги за братьями. Скажи, что бабушка плоха.

– Сейдр... Сейдр, он точно в городе, а Мику мастер-кожевенник в деревни за шкурами хотел отправить, это...

– Неважно. Кто будет, тот пусть и приходит. Беги!

Дарр выскочил, простучав босыми пятками по полу. Койра, зареванная, тихо зашла в комнату и села в ногах у бабушки, продолжая всхлипывать.

– Так. Ну-ка хватит, – сказала я ей. – Пойдем, умоешься и поможешь собрать посуду со столов. Надо хоть порядок навести.

Она встала и поплелась за мной.

Мы возились с грязными кружками, когда Дарр вернулся с братом. Сейдр окинул взглядом пустой зал, меня с тряпкой в руках, заплаканную Койру и спросил:

– Бабушка где лежит?

– У себя в комнате, в дальней, – ответила я и предупредила. – Она не в себе.

Мы прошли к больной. Тяна была все так же бледна и горела в лихорадке, что-то непрерывно бормоча сухими потрескавшимися губами. Парень опустился рядом, потрогал лоб, покачал головой.

– Лекаря надо, – сказал он глухо. – И присмотреть за ней. А меня мастер не отпустит. И Мику тоже. Если мы уйдем, нас выгонят, и больше ни один ремесленник не возьмет в ученики. И еще деньги… Все, что было, бабушка в дело вложила, поставщикам заплатила на прошлой неделе. Осталась какая-то мелочь. Мы с братом попробуем занять хотя бы на оплату лекарю, а вот с присмотром…

Он кинул на меня долгий, взрослый взгляд:

– Ты не обязана помогать. Мы чужие люди. Но если можешь...

– Неужели ничего на черный день? – спросила я вместо ответа. – Постояльцев же много было.

– Много. – Сейдр криво усмехнулся. – Только бабушка за постой берет вполовину меньше, чем другие, потому что жалеет бедняков. А другие и вовсе не платили – кто сбежит, кто просрочит. Добрая она слишком. Всегда такой была.

Он помолчал, глядя на Тяну.

– А мы что сделаем? – сказал с горечью. – Не нам ее учить. Она и так…

Он опять замолчал, сглотнул… Продолжил совсем тихо:

– Она и так одна у нас. Всех похоронили.

Меня пробрало холодом.

– Что значит – всех?

– Десять лет назад, – ответил Сейдр, не оборачиваясь, – сильный мор был. Люди в городе дохли как мухи. Лекарей не хватало. Да и что – лекари… Раньше-то маги лечили. Помогали всем, даже последнему бедняку никогда не отказывали. А когда Сила ушла и амулеты истощились, оказалось, что против болезней ничего больше и нет… В тот год первым умер отец. За ним – мать, дед… Две ее сестры, они незамужние были. И наши двое братьев и сестра. Остались только мы и Дарр с Койрой. Она только родилась тогда, чудом выжила. Тяна нас одна подняла.

Я молчала.

– Потом, когда все закончилось, город вычистили, – продолжил он. – Штрафы огромные ввели за грязь и отбросы. Несколько кварталов огнем выжгли. И народ долго боялся, за чистотой следил. А теперь…

Парень обернулся и с ожесточение бросил:

– Ты по улицам пройди. В среднем круге еще ничего, а ближе к окраинам? Крыс опять больше, чем людей развелось. А вдруг это не просто лихорадка? И бабушка только первая? То-то со двора все разбежались…

Койра, стоявшая в дверях, снова заплакала. Сейдр шагнул к ней и прижал сестру к себе.

– Не плачь, мелкая. Сдюжим.

– Я схожу за лекарем, – сказала я глухо. – Скажи, где искать.

Парень посмотрел на меня с удивлением, но спорить не стал. Объяснил, где живет старый Дерен.

– Только он и согласится. Добрый старик, хоть сразу и не скажешь, плату берет посильную, а то в долг соглашается поработать.

Дважды повторив дорогу, чтобы запомнить, я накинула плащ и вышла в ночь. Внутри медленно закипала злость на себя. Зачем я это делаю? Они мне никто, чужие… Но ноги сами несли меня по темным улицам, и я знала, что не могу иначе.

Старик Дерен оказался совсем древним, с трясущимися руками и мутными глазами. Он долго кряхтел, собирая свои склянки, и все бормотал, что ночью положено спать, а не по больным шастать. Но пошел.

У Тяны он сидел долго. Щупал пульс, заглядывал в глаза, трогал шею, слушал дыхание, приложив ухо к груди. Потом поднял веки, посмотрел на белки, понюхал дыхание. Выпрямился. Потом вышел в зал, где ждали дети, и вынес вердикт:

– Не тиф и не чума, – сказал он коротко, потирая сухонькие ладошки. – Легочная горячка, простуда тяжелая. Если не лечить, может и не выжить, но это не заразно. И если до утра дотянет – должна поправиться. Лечить я возьмусь, но плата вперед, уж не обессудьте. Доброта мне дорого обходится.

Койра шумно выдохнула и кинулась обнимать братьев, а те подавленно молчали.

– Сколько? – спросила я.

Дерен назвал сумму. Почти все, что я заработала за три недели на стройке.

– Я заплачу, – сказала я, не веря сама себе.

Братья замерли и переглянулись, старик-лекарь удивленно вскинул бровь:

– Хорошо. Начнем, пожалуй, с кровопускания, – он достал из своего баула узкий ножик и медную чашку. – Пойдем, поможешь, если что.

Дети остались у очага, старик поднялся к Тяне. Я заскочила в свою каморку, достала кошель и отсчитала монеты, а потом догнала лекаря. Старик уже разложил инструменты и ловко надрезал вену на руке Тяны, темная кровь побежала в чашку. Тетушка даже не шелохнулась – только вздохнула тише.

– Жар уйдет постепенно, – сказал лекарь, зажимая ранку чистой тряпицей. – Пои отваром из коры ивы и ромашки, по три раза в день. И нужен покой – месяц хотя бы не вставать. Тогда, если Великой Тверди будет угодно, болезнь отступит.

Он собрал инструменты. Я протянула монеты, и старик ссыпал их в карман, даже не глядя, кивнул:

– На отвар трав уйдет еще медяков пять. Спросите у травниц на Малой площади, скажите – от горячки, они знают.

И вышел, оставив после себя запах трав и крови.

Дети, проводив Дерена, вернулись к бабушке. Койра подобралась к лежанке, взяла бабкину руку и прижалась к ней щекой. Дарр сопел рядом с ней и поглядывал в мою сторону.

А Сейдр подошел и спросил прямо:

– Почему заплатила? Мы же чужие.

– А я знаю? – огрызнулась я. – Уведи младших спать, они достаточно поволновались сегодня. Я побуду с Тяной.

Он хотел что-то сказать, но махнул рукой и последовал совету, оставив меня одну. Я стояла, глядя на Тяну, на ее измученное, непривычно бледное лицо и думала о том, что только что сделала. Почти месяц работы – и считай все потеряла. О чем я только думала?!

Но отчего-то сильнее и досады, и злости был страх – вдруг тетушка не выживет?.. А рядом со страхом теплилось странное, почти забытое чувство: я наконец не одна. У меня есть эти люди. Если я их потеряю, станет так же пусто и холодно, как после смерти Солада. И в этот раз, возможно, навсегда.

– Выкарабкивайся, Тяна, – прошептала я. – Ты мне еще нужна. И не только мне.

Я закрыла глаза и вспомнила меч, спрятанный в холмах. Ждавший меня. Дорога к нему стала длинней и неясней… Но, пожалуй, я не жалела об этом.

Ночь выдалась длинной и беспокойной. Тяна металась в жару, сбрасывала одеяло, бормотала бессвязно – то ли к Граням взывала, то ли звала по именам давно умерших. Я меняла тряпицы на лбу, смачивала ей губы, изредка понемногу поила теплой водой и слушала, как хрипит в груди. Под утро больная вроде бы успокоилась, дыхание стало ровнее, но жар не спадал.

Сейдр заглянул на рассвете, хмурый, с красными глазами – видно, тоже не спал.

– Иди на стройку, – сказал он негромко. – Я как буду уходить, разбужу Дарра, чтоб он с бабушкой посидел. Мика вечером заглянет, как освободится. Или я снова.

Я кивнула и потихоньку вышла. Дверь чуть стукнула, когда я ее прикрывала, и тут же проснулась Койра.

– Ты уходишь? – спросила она тихо.

– Надо. Присмотри днем за бабкой, пусть Дарр отдохнет, ладно? А пока спи, сейчас братья сами разберутся.

Она кивнула, и в глазах ее была такая взрослая тоска, что у меня сжалось сердце.

Я наскоро ополоснула лицо холодной водой из ведра в кухне и побрела к Внешней стене. Ноги гудели, голова тяжелая, точно пудовый камень, мысли туманились, но я заставляла себя идти. Если опоздаю – Коррад взбеленится, а терять работу сейчас, когда каждый медяк на счету, нельзя. Лекарства, еда для больной посытнее – все это требует денег. И найдут ли их близнецы, неизвестно.

На стройку я пришла почти вовремя – колокол на ратуше только-только начал вызванивать рассвет. Сразу пошла за инструментом и наткнулась на странно притихших рабочих, сгрудившихся возле хибарки вредного Хоба. Там же стоял и Коррада, мрачнее тучи, а рядом топтался сам Хоб. Когда меня заметили, между каменщиками пролетел тихий шепоток, и при этом они старательно отводили глаза.

– А вот – явилась! – сказал Хоб, едва я подошла. Сказал – будто крысу заметил.

Я похолодела, чувствуя неладное.

– Ты где была? – рявкнул Коррад.

– Тетка заболела, ночью пришлось за лекарем бегать, потом сидеть с ней. Опоздала, виновата.

– Виновата она, – хмыкнул Хоб. – Ты лучше скажи, куда инструмент дела, который тебе вчера выдали.

Я моргнула, не понимая:

– Что?

– Я спрашиваю, где кирка и лом, которые ты вчера должна была сдать? Куда дела?

– Что значит «куда дела»? – я все еще не понимала. – Сдала. Вечером, как обычно. Ты же сам принял!

– Ничего я не принимал, – Хоб отступил и развел руками. На лице у него сияла образцовая честность. – Отлучился к костру похлебки взять, на минутку. Вернулся и больше никуда не уходил. И ни тебя, ни твоей кирки и лома за весь вечер так и не видел! Думал, может, забыла, утром принесешь... А утром ты вона когда явилась. Небось, в городе делишки какие проворачивала, да? Я, кажись, сегодня еще и зубила не досчитался. Хоть и старое, а все денег стоит… Но ты и так знаешь, верно? Тебе же за него скупщики платили!..

– Ты врешь, – сказала я тихо. – Я все инструменты сдала вчера. Ты сам у меня их принял.

Коррад переводил взгляд с меня на Хоба и обратно. Лицо у него медленно багровело. Я замолчала, не зная, что еще сказать. Коррад подошел ближе и, все еще сдерживаясь, произнес:

– Хоб говорит, не было такого. Ты здесь, а инструмента нет. Где он?

У меня внутри все оборвалось.

– Я сдала, – повторила я, впервые за долгое время чувствуя, как к глазам подступают слезы. – Как всегда!.. Отдала старику, он положил на полку рядом с дверью...

– Врешь! – взревел десятник. – Хоб двадцать лет со мной работает и работает честно, ни одной железки не пропало! А ты... – он ткнул пальцем мне в грудь. – Ты тут меньше месяца – и на тебе, сразу пропажа! Думала, не заметит никто?

– Коррад, я же не дура, – попыталась воззвать к его здравому смыслу, – я же видела, что мы за инструменты отчитываемся. Да и зачем мне воровать? Хоб просто ошибся. Или же...

– Или – что? – десятник прищурился. – Ты кого обвинить хочешь? Старика, который тут днюет и ночует? Да он каждую железку бережет пуще глаза! И на вранье еще никто никогда не ловил. А ты – девка пришлая, ни рода, ни племени, таким в нашем городе деньги ой как нужны!..

Он выдохнул, помолчал. Спросил тяжело:

– Продала инструмент, признайся? Какому-нибудь прощелыге с порта?

– Нет, – ответила, не опуская взгляда. – Не продавала.

– А куда он делся?

Я молчала. А что тут скажешь? Что Хоб врет и что какой-то чужак крутился у сарая накануне? Слово против слова. Чужая против своего.

– Убирайся, – сказал Коррад. – Чтоб духу твоего здесь не было. Если еще раз увижу – сдам городской страже.

– Коррад…

– Вон!

Я повернулась и пошла через пустырь обратно к жилым кварталам. Спину, казалось, жгло от взглядов. Смотрели все, я буквально чуяла, – каменщики, подмастерья, чернорабочие… Кто-то хмыкнул, кто-то сплюнул вслед. Седой Гирт, когда я проходила мимо, покачал головой и выругался. Я шла, не оборачиваясь, держа голову прямо, и сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Злость мешалась с обидой и горьким чувством несправедливости.

Воровка.

Коррад стоял, уперев руки в бока, и смотрел, как я ухожу, потом сплюнул и пошел к лесам.

Я так и не поняла, почему он не позвал стражу. Может, не хотел разбираться. Может, пожалел. И злилась я не на него, а на себя. Ведь видела, что Хоб терпеть меня не может – и даже не подумала, что он способен подставить, чтоб меня со стройки выкинули. Вот уж точно дура!..

Дорога до постоялого двора прошла как в тумане. Тяна болеет. Койра и Дарр смотрят на меня, как на последнюю надежду. А денег едва-едва на лекарства наскребаем…

Общий зал все так же был пуст. Да, на новых постояльцев можно даже не рассчитывать: пока Тяна не поправится, любой скорее будет на улице ночевать, но в дом к больной не пойдет – мор, судя по всему, еще жив в памяти. Хорошо, если соседи в городской совет не побегут добиваться, чтоб таверну наглухо закрыли и никого не выпускали, пока хворь не кончится… Пока будем надеяться на лучшее.

Дарр спал, Койра сидела у постели Тяны – бледная, с красными глазами. Больная все так же беспокойной металась, не приходя в себя, лицо горело, дыхание стало еще тяжелее. Я тронула лоб – он опять был горячим. Жар возвращался.

– Ей хуже? – спросила я.

Девочка кивнула.

Я отправила ее спать, а сама просидела до вечера, поила Тяну отваром, меняла тряпицы. Думать ни о чем не могла. Только смотрела на тетушкино осунувшееся лицо – и внутри все холодело.

Утром пошла искать работу.

Обошла три стройки, о которых знала. На первой меня встретили косыми взглядами и послали сразу, даже не слушая. На второй – в Среднем круге, где перекладывали мостовую – десятник, здоровый детина с рыжей бородой, выслушал мою просьбу и переспросил:

– Так ты Нэр? Северянка, что на Внешней стене работала?

Я кивнула, хотя сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

– Слышал я про тебя… Иди отсюда, нам тут воры не нужны.

– Я не воровала, – ответила упрямо. – Меня подставили.

– А мне плевать, – отрезал он. – Вали, сказал, пока цела.

На третьей перестраивали дома богатого купца. Я прождала хозяина два часа. Когда он наконец появился, то оглядел меня с головы до ног и сказал только:

– Я чужих не нанимаю, у меня свои люди.

На постоялый двор я вернулась под вечер, злая, голодная и почти отчаявшаяся. В дверях столкнулась с незнакомцем – высокий, сухощавый, в дорогом плаще, с холеной бородой и цепкими глазками.

– Еще одна нахлебница? – спросил он, придирчиво оглядывая меня.

– Что… Кто вы? – я соображала туго, но решила, что скандалить в дверях будет не слишком удачно. – Может, поговорим внутри?

– Я хозяин этого здания, – он усмехнулся и отступил. – Ростовщик Эрбрин, Гильдия торговцев. Прошу. Тяна мне за аренду должна за три месяца. Где она?

– Больна. Лежит.

– Тем более, – он достал из-за пазухи бумагу, помахал ею. – Долг – пятнадцать серебряных. Если через неделю не будет денег – вылетаете все. Я поставлю своего управляющего, а эту развалюху переделаю под приличное заведение. И нечего на меня смотреть так, девка. Деньги любят счет.

Он ушел, а я стояла посреди зала и смотрела ему вслед. Койра заплакала, Дарр обнял ее за плечи. Пятнадцать серебряных… А у меня – только жалкие медяки, которые остались после оплаты лекарю.

– Есть у вас кто-нибудь? – спросила я хрипло. – Родственники, знакомые, кто помочь может?

Дарр покачал головой.

– Нет никого, – глухо сказал он. – Всех, кто мог помочь, выкосил тот мор. Другие разъехались. А те, кто остался… Сами еле концы с концами сводят. Тяна всем помогала, а теперь…

Он замолчал.

– А у братьев? Может, их мастер в долг даст?

– Мика днем забегал, сказал, это последний раз. Если они еще раз уйдут в середине недели – мастер выгонит. И денег вперед он не дает. Мы пытались, Нэр, – Дарр вдруг глухо всхлипнул и сжался, обняв голову руками. – Правда, пытались.

Я закрыла глаза. Потом вышла во двор, села на пустую бочку и долго сидела, глядя, как темнеет небо над крышами.

Тяна. Она единственная в этом городе не прогнала меня, дала угол, еду… и надежду. Тяна увидела во мне свет, который я сама уже не замечала. Мне казалось, что я давно разучилась любить, что после смерти Солада закаменела навсегда. Но сейчас в груди что-то болело и не давало дышать, точно камень начал медленно оживать... Тяна помогла разгореться почти угасшей искре у меня в душе. Тяна и дети.

Надо что-то придумать! То, что даст время, позволит выжить…

Что еще я могу? Я перебирала самые безумные идеи, что была способна придумать. Передать детей жрецам — они принимают послушников почти любого возраста, кажется, даже Койра может подойти. Их накормят, дадут кров, но скорее всего разлучат. И как быть с Тяной? Без присмотра она вряд ли выживет. К тому же жрецы требуют отдать себя Граням без остатка, навсегда. Я никогда не пошла бы на такое сама: свобода — единственное, что у меня есть, главное, чем я дорожу, иначе не отказалась бы присягать клану. Как я могу лишить этого дара детей? Какой тогда смысл в моей помощи? Занять самой денег в Гильдии? По правилам Тяне никто не сможет дать заем до погашения первого долга, но мне-то - законы разрешают… Я горько усмехнулась: конечно! Безродной бродяжке - без поддержки клана за спиной и с репутацией воровки - конечно, мне дадут в долг!

Нет, рассчитывать можно только на свои руки и упорство. Работу я найду, но… Так платить, как на стройках, не будут нигде. И никакой мелкой работой не собрать пятнадцать монет за неделю.

Клятый долг!.. Если бы не он, у нас бы все получилось. А сейчас я не видела никакого выхода. Добыть нужную сумму в назначенный срок просто невозможно. Если только... Если не заставить совесть заткнуться и не пойти иным путем.

Я вспомнила ночную встречу несколько недель назад. Светлые глаза, спокойный голос...

Утхорн.

И люди-тени вокруг него, готовые рвать по первому слову…

Я встала, проверила нож на поясе и вышла в ночь. Если мне суждено потерять посмертие, то хотя бы не из своекорысти и не из страха. А ради Тяны и ее внуков. Ради Койры и Дарра. Ради того, чтобы хоть раз в жизни сделать что-то правильное.

Город накрывала тьма. Сторожа еще не вышли, и улицы были пусты. Я шла к тем переулкам, где впервые встретила людей Утхорна. Шла быстро, не оглядываясь, не думая больше, не позволяя себе сомневаться. Я не знала, что скажу, когда наконец встречу тени Ир-Ласса. Не знала, как смогу попросить помощи.

Знала только одно: я больше не хочу видеть страх в глазах Койры и Дарра. И ради этого сделаю все, что угодно.