Тем ярче свет

Перед обедом отнесла очередную партию четвертинок к стене, а когда возвращалась, заметила чужака. Тощий, длинный – из таких, что десятник нанимал редко. Да и не было вроде никого нового в последние пару дней. Он крутился чуть на отшибе – переминался с ноги на ногу, поглядывал по сторонам, будто ждал кого. Подумала, что стоит понаблюдать за ним, но пока получала свою порцию похлебки, странный тип пропал. И до вечера я о нем забыла.

На закате, как обычно, сдала свои инструменты. Хоб, щурясь и моргая больше обычного, принял кирку и лом, кивнул и положил на полку. Я развернулась и пошла к выходу со стройки.

И чуть не столкнулась с тощим мужиком, которого заметила днем. Он вынырнул из-за угла инструментальной и тут же шарахнулся в сторону. Одежка неприметная, обычная для небогатого района, руки более-менее чистые, одна ладонь замотана тряпицей… А вот взгляд у него оказался на редкость неприятным. Буквально миг он смотрел на меня так, словно знал. В памяти что-то шевельнулось, но тут меня окликнул десятник с каким-то мелким замечанием, а чужак нырнул в проулок и был таков.

Сердце кольнуло нехорошим предчувствием.

Поговорив с Коррадом, я вернулась к инструментальной. Небрежно прошла мимо, поглядывая вокруг, но все было тихо и спокойно. Мужики уже расходились, Хоб копался в своих заметках. Обычный вечер. Может, показалось?

Я пошла к выходу, но на душе по-прежнему было муторно. Почему-то преследовало чувство, будто я что-то упустила. Всю дорогу к постоялому двору я пыталась поймать ускользнувшую мысль… Но когда добралась и толкнула знакомую дверь, все улетучилось.

Внутри было непривычно тихо и как-то неуютно пусто.

– Тетушка Тяна? – позвала я, оглядывая зал и прикрывая дверь. Несколько столов были не убраны, на них стояли грязные кружки и тарелки с объедками.

– Койра? Дарр?

Ответом были всхлипы.

Я пошла на звук и увидела Койру и Дарра в маленкой комнатенке без окон, в дальней стене которой виднелась дверь. Малышня сидела на лежанке, прижавшись друг к другу, и у обоих лица были мокрые от слез. Мальчишка пытался держаться молодцом, но губы у него тряслись. Койра, мелкая, ревела в голос, размазывая слезы по щекам.

– Что случилось? – спросила я, хотя внутри уже все похолодело. – Где Тяна?

– Бабушка... – всхлипнул Дарр. – Она утром еще ничего была, а потом... Мы не поняли ничего, а она пошла на кухню и упала, и мы ее едва до лежанки доволокли, а она горячая, и не просыпается, и говорит что-то, а мы не знаем, что делать. Потом ей холодно стало, она укрылась… И все бредила, не просыпалась. Койра с ней осталась, а я в зал вернулся. Там постояльцы скандалили, ругались… А потом как-то узнали, что бабушка заболела, и почти все разбежались, половина даже не заплатила. Я... Меня не слушали… мы одни...

Он шмыгнул носом и отвернулся, пытаясь спрятать слезы. Койра зашлась в новом рыдании, уткнувшись брату в плечо.

– Тихо, тихо, – я погладила ее по голове. – Дарр, где бабушка? Покажи.

Комната Тяны была за дверью. Чуть больше моей, душная, пропахшая сейчас болезнью и потом. Окно закрыто, по обеим сторонам от него две лежанки – поменьше и побольше. Кажется, обычно тут они все вместе обитают. Сейчас тетушка лежала на той, что поменьше, укрытая двумя одеялами, и была страшно бледна. Только щеки горели лихорадочным румянцем… Дыхание вырывалось хриплое, частое, и она что-то бормотала, ворочаясь.

Я тронула ее лоб – горячий, сухой. Потрогала руки – ледяные… Плохо. Очень плохо.

– Когда началось, говоришь? Днем?

Дарр кивнул.

Я выпрямилась. В голове было пусто и холодно. Тяна заболела. Серьезно, судя по всему. Постояльцы разбежались. Денег, скорее всего, нет. Дети одни, напуганы, не знают, что делать… Но я-то не лекарь. И проблемы Тяны – не мои проблемы, я могу просто съехать.

Я никому ничего не должна.

Тяна – добрая женщина, она приютила меня, но по договору: она кормит – я работаю. И сейчас можно заплатить за постой, как положено, собрать свои пожитки, попрощаться и уйти. Город большой. Найду себе другой угол…

А тут останутся двое перепуганных детей.

Я стояла рядом с метавшейся в жару больной. Смотрела на мальчишку, который из-всех сил старался держаться, кусал губы, чтобы не зареветь вслед за сестренкой. Вспоминала, как Койра тайком подсовывала мне сушеные яблоки под подушку, как Тяна ворчала, но никогда не отказывала в добавке, как по вечерам сидела у лампы и штопала их рубашонки, как улыбалась, когда я возилась с малышней… Дарр тоже молчал, глядя на меня снизу вверх, и в глазах его читались страх и надежда.

У меня внутри все перевернулось.

– Ладно, – сказала я хрипло. – Беги за братьями. Скажи, что бабушка плоха.

– Сейдр... Сейдр, он точно в городе, а Мику мастер-кожевенник в деревни за шкурами хотел отправить, это...

– Неважно. Кто будет, тот пусть и приходит. Беги!

Дарр выскочил, простучав босыми пятками по полу. Койра, зареванная, тихо зашла в комнату и села в ногах у бабушки, продолжая всхлипывать.

– Так. Ну-ка хватит, – сказала я ей. – Пойдем, умоешься и поможешь собрать посуду со столов. Надо хоть порядок навести.

Она встала и поплелась за мной.

Мы возились с грязными кружками, когда Дарр вернулся с братом. Сейдр окинул взглядом пустой зал, меня с тряпкой в руках, заплаканную Койру и спросил:

– Бабушка где лежит?

– У себя в комнате, в дальней, – ответила я и предупредила. – Она не в себе.

Мы прошли к больной. Тяна была все так же бледна и горела в лихорадке, что-то непрерывно бормоча сухими потрескавшимися губами. Парень опустился рядом, потрогал лоб, покачал головой.

– Лекаря надо, – сказал он глухо. – И присмотреть за ней. А меня мастер не отпустит. И Мику тоже. Если мы уйдем, нас выгонят, и больше ни один ремесленник не возьмет в ученики. И еще деньги… Все, что было, бабушка в дело вложила, поставщикам заплатила на прошлой неделе. Остались какая-то мелочь. Мы с братом попробуем занять хотя бы на оплату лекарю, а вот с присмотром…

Он посмотрел на меня – долгим, взрослым взглядом:

– Ты не обязана помогать. Мы чужие люди. Но если можешь...

– Неужели ничего на черный день? – спросила я вместо ответа. – Постояльцев же много было.

– Много. – Сейдр криво усмехнулся. – Только бабушка за постой берет вполовину меньше, чем другие, потому что жалеет бедняков. А другие и вовсе не платили – кто сбежит, кто просрочит. Добрая она слишком. Всегда такой была.

Он помолчал, глядя на Тяну.

– А мы что сделаем? – сказал с горечью. – Не нам ее учить. Она и так…

Он опять замолчал, сглотнул… Продолжил совсем тихо:

– Она и так одна у нас. Всех похоронили.

Меня пробрало холодом.

– Что значит – всех?

– Десять лет назад, – ответил Сейдр, не оборачиваясь, – сильный мор был. Люди в городе дохли как мухи. Лекарей не хватало. Да и что – лекари… Раньше-то маги лечили. Помогали всем, даже последнему бедняку никогда не отказывали. А когда Сила ушла и амулеты истощились, оказалось, что против болезней ничего больше и нет… В тот год первым умер отец. За ним – мать, дед… Две ее сестры, они незамужние были. И наши двое братьев и сестра. Остались только мы и Дарр с Койрой. Она только родилась тогда, чудом выжила. Тяна нас одна подняла.

Я молчала.

– Потом, когда все закончилось, город вычистили, – продолжил он. – Штрафы огромные ввели за грязь и отбросы. Несколько кварталов огнем выжгли. И народ долго боялся, за чистотой следил. А теперь…

Парень обернулся и с ожесточение бросил:

– Ты по улицам пройди. В среднем круге еще ничего, а ближе к окраинам? Крыс опять больше, чем людей развелось. А вдруг это не просто лихорадка? И бабушка только первая? То-то со двора все разбежались…

Койра, стоявшая в дверях, снова заплакала. Сейдр шагнул к ней и прижал сестру к себе.

– Не плачь, мелкая. Сдюжим.

– Я схожу за лекарем, – сказала я глухо. – Скажи, где искать.

Парень посмотрел на меня с удивлением, но спорить не стал. Объяснил, где живет старый Дерен.

– Только он и согласится. Добрый старик, хоть сразу и не скажешь, плату берет посильную, а то в долг соглашается поработать.

Дважды повторив дорогу, чтобы запомнить, я накинула плащ и вышла в ночь. Внутри медленно закипала злость на себя. Зачем я это делаю? Они мне никто, чужие… Но ноги сами несли меня по темным улицам, и я знала, что не могу иначе.

Старик Дерен оказался совсем древним, с трясущимися руками и мутными глазами. Он долго кряхтел, собирая свои склянки, и все бормотал, что ночью положено спать, а не по больным шастать. Но пошел.

У Тяны он сидел долго. Щупал пульс, заглядывал в глаза, трогал шею, слушал дыхание, приложив ухо к груди. Потом поднял веки, посмотрел на белки, понюхал дыхание. Выпрямился. Потом вышел в зал, где ждали дети, и вынес вердикт:

– Не тиф и не чума, – сказал он коротко, потирая сухонькие ладошки. – Легочная горячка, простуда тяжелая. Если не лечить, может и не выжить, но это не заразно. И если до утра дотянет – должна поправиться. Лечить я возьмусь, но плата вперед, уж не обессудьте. Доброта мне дорого обходится.

Койра шумно выдохнула и кинулась обнимать братьев, а те подавленно молчали.

– Сколько? – спросила я.

Дерен назвал сумму. Почти все, что я заработала за три недели на стройке.

– Я заплачу, – сказала я, не веря сама себе.

Братья замерли и переглянулись, старик-лекарь удивленно вскинул бровь:

– Хорошо. Начнем, пожалуй, с кровопускания, – он достал из своего баула узкий ножик и медную чашку. – Пойдем, поможешь, если что.

Дети остались у очага, старик поднялся к Тяне. Я заскочила в свою каморку, достала кошель и отсчитала монеты, а потом догнала лекаря. Старик уже разложил инструменты и ловко надрезал вену на руке Тяны, темная кровь побежала в чашку. Тетушка даже не шелохнулась – только вздохнула тише.

– Жар уйдет постепенно, – сказал лекарь, зажимая ранку чистой тряпицей. – Пои отваром из коры ивы и ромашки, по три раза в день. И нужен покой – месяц хотя бы не вставать. Тогда, если Великой Тверди будет угодно, болезнь отступит.

Он собрал инструменты. Я протянула монеты, и старик ссыпал их в карман, даже не глядя, кивнул:

– На отвар трав уйдет еще медяков пять. Спросите у травниц на Малой площади, скажите – от горячки, они знают.

И вышел, оставив после себя запах трав и крови.

Дети, проводив Дерена, вернулись к бабушке. Койра подобралась к лежанке, взяла бабкину руку и прижалась к ней щекой. Дарр сопел рядом с ней и поглядывал в мою сторону.

А Сейдр подошел и спросил прямо:

– Почему заплатила? Мы же чужие.

– А я знаю? – огрызнулась я. – Уведи младших спать, они достаточно поволновались сегодня. Я побуду с Тяной.

Он хотел что-то сказать, но махнул рукой и последовал совету, оставив меня одну. Я стояла, глядя на Тяну, на ее измученное, непривычно бледное лицо и думала о том, что только что сделала. Почти месяц работы – и считай все потеряла. О чем я только думала?!

Но отчего-то сильнее и досады, и злости был страх – вдруг тетушка не выживет?.. А рядом со страхом теплилось странное, почти забытое чувство: я наконец не одна. У меня есть эти люди. Если я их потеряю, станет так же пусто и холодно, как после смерти Солада. И в этот раз, возможно, навсегда.

– Выкарабкивайся, Тяна, – прошептала я. – Ты мне еще нужна. И не только мне.

Я закрыла глаза и вспомнила меч, спрятанный в холмах. Ждавший меня. Дорога к нему стала длинней и неясней… Но, пожалуй, я не жалела об этом.

Ночь выдалась длинной и беспокойной. Тяна металась в жару, сбрасывала одеяло, бормотала бессвязно – то ли к Граням взывала, то ли звала по именам давно умерших. Я меняла тряпицы на лбу, смачивала ей губы, изредка понемногу поила теплой водой и слушала, как хрипит в груди. Под утро больная вроде бы успокоилась, дыхание стало ровнее, но жар не спадал.

Сейдр заглянул на рассвете, хмурый, с красными глазами – видно, тоже не спал.

– Иди на стройку, – сказал он негромко. – Я как буду уходить, разбужу Дарра, чтоб он с бабушкой посидел. Мика вечером заглянет, как освободится. Или я снова.

Я кивнула и потихоньку вышла. Дверь чуть стукнула, когда я ее прикрывала, и тут же проснулась Койра.

– Ты уходишь? – спросила она тихо.

– Надо. Присмотри днем за бабкой, пусть Дарр отдохнет, ладно? А пока спи, сейчас братья сами разберутся.

Она кивнула, и в глазах ее была такая взрослая тоска, что у меня сжалось сердце.

Я наскоро ополоснула лицо холодной водой из ведра в кухне и побрела к Внешней стене. Ноги гудели, голова тяжелая, точно пудовый камень, мысли туманились, но я заставляла себя идти. Если опоздаю – Коррад взбеленится, а терять работу сейчас, когда каждый медяк на счету, нельзя. Лекарства, еда для больной посытнее – все это требует денег. И найдут ли их близнецы, неизвестно.

На стройку я пришла почти вовремя – колокол на ратуше только-только начал вызванивать рассвет. Сразу пошла за инструментом и наткнулась на странно притихших рабочих, сгрудившихся возле хибарки вредного Хоба. Там же стоял и Коррада, мрачнее тучи, а рядом топтался сам Хоб. Когда меня заметили, между каменщиками пролетел тихий шепоток, и при этом они старательно отводили глаза.

– А вот – явилась! – сказал Хоб, едва я подошла. Сказал – будто крысу заметил.

Я похолодела, чувствуя неладное.

– Ты где была? – рявкнул Коррад.

– Тетка заболела, ночью пришлось за лекарем бегать, потом сидеть с ней. Опоздала, виновата.

– Виновата она, – хмыкнул Хоб. – Ты лучше скажи, куда инструмент дела, который тебе вчера выдали.

Я моргнула, не понимая:

– Что?

– Я спрашиваю, где кирка и лом, которые ты вчера должна была сдать? Куда дела?

– Что значит «куда дела»? – я все еще не понимала. – Сдала. Вечером, как обычно. Ты же сам принял!

– Ничего я не принимал, – Хоб отступил и развел руками. На лице у него сияла образцовая честность. – Отлучился к костру похлебки взять, на минутку. Вернулся и больше никуда не уходил. И ни тебя, ни твоей кирки и лома за весь вечер так и не видел! Думал, может, забыла, утром принесешь... А утром ты вона когда явилась. Небось, в городе делишки какие проворачивала, да? Я, кажись, сегодня еще и зубила не досчитался. Хоть и старое, а все денег стоит… Но ты и так знаешь, верно? Тебе же за него скупщики платили!..

– Ты врешь, – сказала я тихо. – Я все инструменты сдала вчера. Ты сам у меня их принял.

Коррад переводил взгляд с меня на Хоба и обратно. Лицо у него медленно багровело. Я замолчала, не зная, что еще сказать. Коррад подошел ближе и, все еще сдерживаясь, произнес:

– Хоб говорит, не было такого. Ты здесь, а инструмента нет. Где он?

У меня внутри все оборвалось.

– Я сдала, – повторила я, впервые за долгое время чувствуя, как к глазам подступают слезы. – Как всегда!.. Отдала старику, он положил на полку рядом с дверью...

– Врешь! – взревел десятник. – Хоб двадцать лет со мной работает и работает честно, ни одной железки не пропало! А ты... – он ткнул пальцем мне в грудь. – Ты тут меньше месяца – и на тебе, сразу пропажа! Думала, не заметит никто?

– Коррад, я же не дура, – попыталась воззвать к его здравому смыслу, – я же видела, что мы за инструменты отчитываемся. Да и зачем мне воровать? Хоб просто ошибся. Или же...

– Или – что? – десятник прищурился. – Ты кого обвинить хочешь? Старика, который тут днюет и ночует? Да он каждую железку бережет пуще глаза! И на вранье еще никто никогда не ловил. А ты – девка пришлая, ни рода, ни племени, таким в нашем городе деньги ой как нужны!..

Он выдохнул, помолчал. Спросил тяжело:

– Продала инструмент, признайся? Какому-нибудь прощелыге с порта?

– Нет, – ответила, не опуская взгляда. – Не продавала.

– А куда он делся?

Я молчала. А что тут скажешь? Что Хоб врет и что какой-то чужак крутился у сарая накануне? Слово против слова. Чужая против своего.

– Убирайся, – сказал Коррад. – Чтоб духу твоего здесь не было. Если еще раз увижу – сдам городской страже.

– Коррад…

– Вон!

Я повернулась и пошла через пустырь обратно к жилым кварталам. Спину, казалось, жгло от взглядов. Смотрели все, я буквально чуяла, – каменщики, подмастерья, чернорабочие… Кто-то хмыкнул, кто-то сплюнул вслед. Седой Гирт, когда я проходила мимо, покачал головой и выругался. Я шла, не оборачиваясь, держа голову прямо, и сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Злость мешалась с обидой и горьким чувством несправедливости.

Воровка.

Коррад стоял, уперев руки в бока, и смотрел, как я ухожу, потом сплюнул и пошел к лесам.

Я так и не поняла, почему он не позвал стражу. Может, не хотел разбираться. Может, пожалел. И злилась я не на него, а на себя. Ведь видела, что Хоб терпеть меня не может – и даже не подумала, что он способен подставить, чтоб меня со стройки выкинули. Вот уж точно дура!..

Дорога до постоялого двора прошла как в тумане. Тяна болеет. Койра и Дарр смотрят на меня, как на последнюю надежду. А денег едва-едва на лекарства наскребаем…

Общий зал все так же был пуст. Да, на новых постояльцев можно даже не рассчитывать: пока Тяна не поправится, любой скорее будет на улице ночевать, но в дом к больной не пойдет – мор, судя по всему, еще жив в памяти. Хорошо, если соседи в городской совет не побегут добиваться, чтоб таверну наглухо закрыли и никого не выпускали, пока хворь не кончится… Пока будем надеяться на лучшее.

Дарр спал, Койра сидела у постели Тяны – бледная, с красными глазами. Больная все так же беспокойной металась, не приходя в себя, лицо горело, дыхание стало еще тяжелее. Я тронула лоб – он опять был горячим. Жар возвращался.

– Ей хуже? – спросила я.

Девочка кивнула.

Я отправила ее спать, а сама просидела до вечера, поила Тяну отваром, меняла тряпицы. Думать ни о чем не могла. Только смотрела на тетушкино осунувшееся лицо – и внутри все холодело.

Утром пошла искать работу.

Обошла три стройки, о которых знала. На первой меня встретили косыми взглядами и послали сразу, даже не слушая. На второй – в Среднем круге, где перекладывали мостовую – десятник, здоровый детина с рыжей бородой, выслушал мою просьбу и переспросил:

– Так ты Нэр? Северянка, что на Внешней стене работала?

Я кивнула, хотя сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

– Слышал я про тебя… Иди отсюда, нам тут воры не нужны.

– Я не воровала, – ответила упрямо. – Меня подставили.

– А мне плевать, – отрезал он. – Вали, сказал, пока цела.

На третьей перестраивали дома богатого купца. Я прождала хозяина два часа. Когда он наконец появился, то оглядел меня с головы до ног и сказал только:

– Я чужих не нанимаю, у меня свои люди.

На постоялый двор я вернулась под вечер, злая, голодная и почти отчаявшаяся. В дверях столкнулась с незнакомцем – высокий, сухощавый, в дорогом плаще, с холеной бородой и цепкими глазками.

– Еще одна нахлебница? – спросил он, придирчиво оглядывая меня.

– Что… Кто вы? – я соображала туго, но решила, что скандалить в дверях будет не слишком удачно. – Может, поговорим внутри?

– Я хозяин этого здания, – он усмехнулся и отступил. – Ростовщик Эрбрин, Гильдия торговцев. Прошу. Тяна мне за аренду должна за три месяца. Где она?

– Больна. Лежит.

– Тем более, – он достал из-за пазухи бумагу, помахал ею. – Долг – пятнадцать серебряных. Если через неделю не будет денег – вылетаете все. Я поставлю своего управляющего, а эту развалюху переделаю под приличное заведение. И нечего на меня смотреть так, девка. Деньги любят счет.

Он ушел, а я стояла посреди зала и смотрела ему вслед. Койра заплакала, Дарр обнял ее за плечи. Пятнадцать серебряных… А у меня – только жалкие медяки, которые остались после лекаря.

– Есть у вас кто-нибудь? – спросила я хрипло. – Родственники, знакомые, кто помочь может?

Дарр покачал головой.

– Нет никого, – глухо сказал он. – Всех, кто мог помочь, выкосил тот мор. Другие разъехались. А те, кто остался… Сами еле концы с концами сводят. Тяна всем помогала, а теперь…

Он замолчал.

– А у братьев? Может, их мастер в долг даст?

– Мика днем забегал, сказал, это последний раз. Если они еще раз уйдут в середине недели – мастер выгонит. И денег вперед он не дает. Мы пытались, Нэр, – Дарр вдруг глухо всхлипнул и сжался, обняв голову руками. – Правда, пытались.

Я закрыла глаза. Потом вышла во двор, села на пустую бочку и долго сидела, глядя, как темнеет небо над крышами.

Тяна. Она единственная в этом городе не прогнала меня, дала угол, еду… и надежду. Тяна увидела во мне свет, который я сама уже не замечала. Мне казалось, что я давно разучилась любить, что после смерти Солада закаменела навсегда. Но сейчас в груди что-то болело и не давало дышать, точно камень начал медленно оживать... Тяна помогла разгореться почти угасшей искре у меня в душе. Тяна и дети.

Надо что-то придумать! То, что даст время, позволит выжить…

Что еще я могу? Я перебирала самые безумные идеи, что была способна придумать. Передать детей жрецам — они принимают послушников почти любого возраста, кажется, даже Койра может подойти. Их накормят, дадут кров, но скорее всего разлучат. И как быть с Тяной? Без присмотра она вряд ли выживет. К тому же жрецы требуют отдать себя Граням без остатка, навсегда. Я никогда не пошла бы на такое сама: свобода — единственное, что у меня есть, главное, чем я дорожу, иначе не отказалась бы присягать клану. Как я могу лишить этого дара детей? Какой тогда смысл в моей помощи? Занять самой денег в Гильдии? По правилам Тяне никто не сможет дать займ до погашения первого долга, но мне-то - законы разрешают… Я горько усмехнулась: конечно! Безродной бродяжке - без поддержки клана за спиной и с репутацией воровки - конечно, мне дадут в долг!

Нет, рассчитывать можно только на свои руки и упорство. Работу я найду, но… Так платить, как на стройках, не будут нигде. И никакой мелкой работой не собрать пятнадцать монет за неделю.

Клятый долг!.. Если бы не он, у нас бы все получилось. А сейчас я не видела никакого выхода. Добыть нужную сумму в назначенный срок просто невозможно. Если только... Если не заставить совесть заткнуться и не пойти иным путем.

Я вспомнила ночную встречу несколько недель назад. Светлые глаза, спокойный голос...

Утхорн.

И люди-тени вокруг него, готовые рвать по первому слову…

Я встала, проверила нож на поясе и вышла в ночь. Если мне суждено потерять посмертие, то хотя бы не из своекорысти и не из страха. А ради Тяны и ее внуков. Ради Койры и Дарра. Ради того, чтобы хоть раз в жизни сделать что-то правильное.

Город накрывала тьма. Сторожа еще не вышли, и улицы были пусты. Я шла к тем переулкам, где впервые встретила людей Утхорна. Шла быстро, не оглядываясь, не думая больше, не позволяя себе сомневаться. Я не знала, что скажу, когда наконец встречу тени Ир-Ласса. Не знала, как смогу попросить помощи.

Знала только одно: я больше не хочу видеть страх в глазах Койры и Дарра. И ради этого сделаю все, что угодно.