Тем ярче свет

Я убралась оттуда и решила – раз уж брожу по городу, так хоть перекушу. Жратва Ромьи надоела до зубного скрежета.

Таверна на углу выглядела не слишком дорогой – на вывеске красовался неказистый, давно не крашенный петух. Я заглянула: народу битком, ароматно пахло чесноком и какими-то душистыми местными травками – здесь подавали горячую похлебку, кажется, не слишком разбавленную водой. Я села спиной к стене там, откуда видела вход и большую часть зала. Заказала похлебку, тушеные овощи и хлеб. И кружку пива подешевле. Понадеялась, что будет не такая кислятина, как в логове. Служанка, круглолицая плечистая девка, обернулась быстро, метнула мой заказ на стол и ушла разносить дальше.

Я жевала не торопясь, прихлебывала и правда недурное пиво, прислушиваясь к разговорам.

За соседним столом двое купцов толковали о задержавшемся начале ярмарки.

– ...говорят, флотилию из Айриссена ждали, потому и тянули. А кораблей все нет. Я в один вложил немалую долю… Если он не вернется, кредиторы меня разорвут.

– Да брось ты, найдется твой корабль. Задержался, бывает.

– А если в бурю потоп? Или пираты? Тогда я без гроша...

Я сделала глоток пива. Значит, вот почему так задержалось начало праздника. И о торговой флотилии тоже стоило запомнить, вдруг пригодится.

Больше ничего важного не мелькало, обычный гомон – кто-то жаловался на налоги, кто-то хвалился удачной сделкой.

И тут общий шум прорезал звонкий возмущенный голос.

– …я говорю, это нечестно! Если человек украл – может, ему просто нечего было есть!

Я подняла глаза от миски. Через три стола от меня, ближе к стойке вполоборота ко мне, сидел… Линтар – солнечно-русые волосы, открытое лицо, широкие брови. Да, тот самый парень, которого я встретила в порту в первые дни в городе. Который утирал нос чумазому оборванцу и совал ему пирожок, пока у него самого крали кошелек. Месяц прошел с моего прихода в город. Даже не верилось.

Компанию Линтару составляли еще двое – чистенькие и хорошо одетые желторотики лет шестнадцати-восемнадцати.

– Брось, друг, – усмехнулся один из них. – Было или не было – какая разница? Если украл, значит, вор. И точка.

– Верно, – добавил второй, с нагловатой мордой. – Кто стал отребьем, сам и виноват. Нищий – потому что ленив, вор – потому что ленив и жаден. Совести у них нет, и таким прямая дорога – в забвение. Так чего о них сейчас думать?

– Вы не понимаете. А если он украл, чтобы накормить детей? – Линтар не сдавался. – Если у него не было ни медяка, а у хозяина, у которого он украл, полные закрома? Мы же не знаем, что у человека в душе. Никто не выбирает быть вором! Никто не просыпается утром и не думает: «А дай-ка я пойду украду». Когда другого выхода нет – это не выбор, это принуждение.

– А ты бы что сделал, если б вор к тебе в дом залез? – заржал первый. – Погладил бы по голове бедолагу и сам отцовские сундуки открыл, чтоб вору утруждаться не пришлось?

Линтар на мгновение умолк, а потом проговорил тихо, но твердо:

– Я бы спросил, почему ему пришлось это сделать.

Второй, нагловатый, хмыкнул:

– Наивный ты, Линтар. Во всех видишь хорошее… Обожжешься рано или поздно, вот увидишь.

Приятели насмешливо переглянулись, но Линтар не смутился.

– Может быть, – он упрямо качнул головой. – Но пусть я лучше прослыву наивным, чем стану судить человека, не зная его истории, только по тому, что он сделал сейчас. Может, его обманули. Может, заставили… Может, мы сами поступили бы так же на его месте.

У меня перехватило дыхание – то ли от злости, то ли от восхищения упертостью. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Сидит он здесь и спорит, что вор – не всегда злодей. Что у него могло не быть выбора. А у кого он есть?! Вот уж точно наивный дурак! А если отцу горло перережут, если тот попытается остановить вора, который забрался в дом? Тоже спросишь, что заставило?.. Тоже оправдаешь?

Внутри поднималось глухое, злое отчаянье. То, что тебя загнали в угол, – не оправдание. Ни для кого. Я сжала ложку так, что побелели костяшки, в горле встал ком. От всех иных дорог я отказалась сама. Линтар своей помощью дал мне шанс, а я его упустила. Кто в этом виноват? Тяна, так некстати заболевшая? Эрбрин, который по праву пришел требовать долг? Хоб, повесивший на меня кражу по указке Хикафа? Или я сама, поранившая его в схватке ночью? Где тот момент, когда все пошло наперекосяк? Когда я могла выбрать иначе? В этой цепочке каждый делал свой выбор – и отвечал за него тоже сам. Или еще ответит.

Линтар обернулся, будто почувствовав мой взгляд, и наши глаза встретились. Он узнал меня – я поняла это по легкому изумлению, мелькнувшему в его глазах. В ответ я скривила губы в горькой усмешке и подняла кружку: за твою наивность, парень. Он покраснел, а потом знакомо улыбнулся – тепло и открыто, как тогда, в порту. То, что он вспомнил тощую угрюмую девку спустя столько времени, немного согрело. Вопреки всему.

Я допила пиво, бросила на стол несколько медяков, поднялась и, не глядя по сторонам, начала пробираться к выходу. За спиной послышался шум, будто кто-то торопливо отодвигал стул, чтобы вылезти из-за стола. Но я не стала ни ждать, ни оглядываться и вышла на улицу.

Солнце светило в глаза, я прищурилась и натянула капюшон, пряча лицо в тени. Доброта Линтара, его вера в то, что каждый человек заслуживает шанса, и притягивали, и раздражали. Он совсем еще мальчишка, хоть и младше меня всего лет на пять. И он улыбался так открыто, не зная, кем я стала. Улыбался просто женщине, которую когда-то встретил. А если бы знал?..

Или все равно сказал бы, что однажды я смогу начать заново? Как бы я хотела сама в это верить...

Смешавшись с праздничной толпой, я свернула в переулок, к логову.

Поздним вечером, петляя между спящими домами по пустым ночным переулкам, я пробиралась на постоялый двор к Тяне – проведать. Окраины Ир-Ласса спали, окутанные сыростью и запахом дыма. Дальше – у Первой стены и за ней, во Внутреннем городе, праздник продолжался. Даже сюда долетал гул толпы, а на ночное облачное небо ложились отблески факельных шествий.

В каморке Тяны было тепло – Дарр натаскал дров, и печурка гудела, разгоняя ночной холод. Сама Тяна сидела на лежанке, укутанная старым шерстяным платком. Когда я вошла, она приоткрыла глаза. Лихорадочного блеска в них я не заметила, но на щеках еще держался горячий, нездоровый румянец.

– Нэр, – а вот голос у Тяны еще слабый, хотя улыбка прежняя. – Ты вернулась. Садись.

– Как ты? – я опустилась рядом с ней.

– Жива, – она чуть усмехнулась. – Дарр отваром поит, Койра компрессы ставит. У меня уже целый лечебный штаб. – Она помолчала. Бледное лицо в ореоле седых растрепанных волос будто светилось в полумраке, только ярко выделялись два пунцовых пятна на скулах. – И я знаю, что это все – благодаря тебе.

Тяна не сводила с меня глаз, и в ее взгляде светилось столько тепла, благодарности и сострадания, что меня окатило жаркой волной. Я ощутила, как уходит напряжение, а на его место вползла тягучая, неожиданная усталость.

– Койра, – негромко позвала Тяна, ощутив перемену. – Принеси-ка для Нэр похлебки горячей. Да хлеба отрежь.

Дети зашуршали у очага. Я хотела сказать, что не голодна, но язык не повернулся. Стукнула упавшая ложка, Дарр тихонько ругнулся на рассуетившуюся сестренку, и вскоре передо мной оказалась дымящаяся миска с густым, наваристым супом.

Я взяла ложку, но не могла заставить себя есть. В горле стоял ком.

– Ты не обязана рассказывать, – Тяна протянула руку и коснулась моего запястья горячими, сухими от лихорадки пальцами. Жест был мягким, почти материнским. – Я не спрашиваю, что ты сделала, чтобы достать деньги. Я просто очень, очень благодарна тебе. Ты сохранила моим внукам дом, а мне, вполне вероятно, что и жизнь. С Эрбрином все утряслось пока: он согласился на отсрочку, если мы сейчас станем вовремя гасить проценты. Первые взносы уже сделаны. Надеюсь, скоро и я встану на ноги и опять открою подворье. И мы поможем тебе выбраться оттуда, где ты сейчас – я вижу, тебя тяготит это. Буря пройдет, нам всем нужно только немного продержаться.

– Я не привыкла, чтобы за меня переживали, – мой голос дрогнул, и я взяла ложку, чтобы скрыть это. – Уже давно со мной никто так не говорил…

На осунувшемся лице тетушки мелькнула такая печаль, что я отвела взгляд, чтобы совсем не размякнуть.

– Привыкай, – усмехнулась Тяна. – Ты теперь не одна. Что бы ни случилось, что бы ты ни сделала, у тебя теперь есть дом. Есть мы. Конечно, старуха и пара малолетних детей – это не так чтобы много. Скорее, обуза. Но здесь всегда тебя примут и укроют, если нужно.

Ком в горле распух так, что мешал дышать. Слова пробили брешь в броне, за которой я укрывалась, и согрели сумрачную пустоту, прогнали холод, казалось навечно поселившийся в груди. Дом, семья – то, о чем я мечтала, боясь признаться самой себе. Я почти забыла, каково это – знать, что ты не одна. Чувствовать тепло и безусловную поддержку.

Я еще ниже опустила голову и уткнулась в миску, чтобы скрыть непрошенные слезы.

– Спасибо, – пробормотала почти неслышно.

– Не за что, дочка. Просто выживи. – Тяна на мгновение легонько сжала мою руку, откинулась на подушку и повторила: – Выживи. И мы тебя вытащим…

Она закрыла глаза, прервавшись на полуслове. То ли задремала, то ли впала в забытье – болезнь еще не отступила до конца.

И другие трудности тоже никуда не делись. Долг Эрбрину висит постоянной угрозой, да и дела в банде могут повернуться по-разному, и не только Хикаф тому причиной… Но на душе у меня после разговора с тетушкой стало легче.

Я молча доела, больше не тревожа Тяну. Потом ополоснула миску, укрыла теплее уснувших Койру и Дарра и вышла в ночь, полная сил и, наконец-то, спокойствия.

По темным улицам я шла к старой башне, где обитали тени Ир-Ласса. Я стала одной из них, но больше это меня не тяготило. Холодный ветер тянул с моря клочья влажного тумана, забирался под плащ зябкими порывами, заставляя ежиться. Только я почти не чувствовала холода: в груди у меня медленно разгоралась теплая упрямая искра, согревая мягким жаром – и на этот раз не от амулета. От того, что кто-то по-настоящему в меня поверил и принял. От того, что у меня появился дом. Там пахло хлебом и травами, там на меня смотрели с доверием и надеждой, и это удивительным образом сделало меня сильнее. Я наконец обрела хрупкую уверенность: у меня есть что защищать и ради чего жить.

И это меняло все.