Тем ярче свет
Пока хлебала варево старухи, перебирала в уме все, что знала. Хикаф крутился в лавке уже несколько дней, втирался в доверие, разведывал. А на стройку он пришел случайно или нет? Если намеренно, то зачем? Ведь у него и без того было задание… Если он действовал сам, по злобе, – это одно. С одиночкой, даже опасным, разобраться проще. А если его кто-то послал – тогда все сложнее. Утхорн? Но зачем ему подставлять меня? Чтобы заполучить в банду или просто нагадить? Да сдалась я ему!.. Он про меня и не вспоминал, пока я в логове не объявилась. Так что не сходится.
…Или все-таки он?
Я не знала. И точно не собиралась спрашивать – пусть лучше считают меня дурой. Но стоит помнить о том, что кто-то и кроме Хикафа может желать мне зла.
День тянулся медленно. Закатав рукава, я помогала Ромье в ее углу, чтобы не попадаться лишний раз на глаза Хикафу, и раздумывала, когда лучше вырваться к Тяне.
– Что это? – спросил Утхорн, когда я ставила на очаг здоровенный котел.
Золотистые отсветы от огня отчетливо высветили старый шрам у меня на предплечье. Медленно, не понимая зачем, я вытянула руку. Утхорн подошел ближе и перехватил ее за запястье – жест быстрый, властный, но не грубый – и повернул ближе к свету. На внутренней стороне от запястья и почти до локтя тянулся длинный неровно заживший рубец.
– Где получила? – спокойно спросил Утхорн, но в голосе прозвучала новая нотка, которую я не смогла распознать.
– Случайно, на стрельбище. Когда была маленькой, наемник учил стрелять из арбалета. Тетива порвалась, хлестнула по руке.
Шкряба, оказавшийся рядом, криво усмехнулся.
– Наемники детей не учат.
– Этот учил, – сказала я ровно. – Говорил: выживешь – спасибо скажешь.
Утхорн отпустил мою руку, его светлые глаза смотрели на меня оценивающе.
– Учитель, значит, – сказал он наконец. – И пришла ты с севера, а герб на мече узнала южный… Далеко же тебя носило.
В зале стало тихо. Даже братья, возившиеся у бочки, замерли. Утхорн подался вперед, глаза его сузились:
– Как же звали твоего учителя?
Я молчала. Что-то подсказывало: не надо называть имя Солада. Не здесь. Не должно оно звучать в этом месте.
– Как звали? – повторил Утхорн с настойчивостью, которой прежде у него я не замечала.
– Какая разница… Он умер.
Утхорн промолчал. Я стояла, терпеливо снося его пристальный взгляд, который ощупывал мое лицо, плечи, руки – как будто они могли выдать тайну. Потом Утхорн медленно отступил и усмехнулся – самым уголком рта:
– Хороший учитель был. Таких сейчас нет.
Он развернулся и отошел к столу, а я наконец выдохнула.
Чуть выждав, чтобы не привлекать ничьего внимания, быстро вышла во двор. К вечеру небо совсем затянуло, и первые капли дождя упали на лицо. Чувствуя, как бешено колотится сердце, я дышала влажной прохладой и старалась успокоиться. Он понял. Или почти понял… Я не знала, что Утхорну известно о северных мастерах меча, но по тому, как изменилось его лицо, как напряглись плечи, когда он впился в меня взглядом, можно было понять – он догадался. Или подозревал достаточно, чтобы однажды спросить снова.
Глава 7. Четыре монеты
Ночью, когда все уснули, я выскользнула из старой башни и зашагала по темным улицам. Дождь так и не кончился – моросило, противно и мелко, и капюшон намок в первые же пять минут. В кармане лежали монеты – четыре серебряных. Хватит, чтобы заплатить ростовщику часть долга, купить снадобий для Тяны и, может быть, даже на какие-то припасы.
Мысли все по-прежнему не давали покоя. Меня беспокоил Хикаф. Скрюченные пальцы, взгляд, полный злобы… Кажется, к этому врагу лучше не поворачиваться спиной. Но только ли он готов на подлость? Или и Утхорн тоже? Утхорн с его светлыми глазами, пронзавшими меня насквозь и каждый раз вызывавшими смутное, глубокое и плохо объяснимое волнение… Мог ли он все-таки отдать приказ, чтобы меня подставили?
За размышлениями я не заметила, как свернула не в тот переулок – пришлось возвращаться, петляя между мокрых стен и спотыкаясь в темноте о выбоины. Злость на себя заставила наконец выкинуть беспокойство из головы. Пока я все равно ничего не узнаю. Надо ждать и следить.
Постоялый двор Тяны стоял с закрытыми ставнями. Изнутри в щели слабо пробивался тусклый красноватый свет. Я тихонько вошла. В большой зале было пусто, только в дальнем углу у прогоревшего до углей очага за столом сидел Дарр, уронив голову на руки. Он даже не сразу услышал, как открывалась дверь, пропуская меня.
– Нэр! – сонно моргая, мальчишка спрыгнул с табурета и кинулся было навстречу, но на полпути сбился на нерешительный шаг, будто стесняясь.
– Тетушка как? – я хотела погладить его по голове, но рука не поднялась. Просто кивнула и прошла к очагу, присела на лавку, откинув полы мокрого плаща. От горячих углей шло приятное тепло.
– Все так же. – Дарр тоже вернулся к столу. Под глазами круги, видно, что ночами почти не спал. – Почти не приходит в себя. Мика забежал вчера, принес еще трав. Но если не станет лучше…
Мальчик кинул на меня неуверенный взгляд.
– Если не станет лучше, может, опять лекаря?..
Я достала монеты и положила на стол.
– Здесь хватит на снадобья и ростовщику. Остальное, думала, на еду. Но если нужен будет лекарь, значит, ему. Продержитесь на тех запасах, что есть?
Он торопливо кивнул, не отрывая глаз от серебра.
– Расскажи Сейдру, когда придет. Или Мике. С Эрбрином надо договориться – пусть даст хотя бы месяц, чтобы погасить весь долг. А пока берет проценты. Обязательно скажи!
Дарр наконец оторвался от созерцания монет и посмотрел на меня. Его взгляд перевернул мне душу. В нем было столько отчаянной благодарности и веры, что мне стало страшно. Я сомневалась, что заслуживаю того, что прочитала в глазах мальчика.
– Нэр, ты... – начал он.
Но я перебила:
– Кто из братьев придет сегодня? Срок же подходит, Эрбрин точно явится.
– Да… – Мальчишка шмыгнул и заморгал. – Сегодня днем Сейдр должен, он с мастером договорился, заранее отработал в выходной вчера. Он придет.
– Хорошо. Мне пора, Дарр. Я пойду.
Он дотянулся и сжал мою ладонь, лежавшую на столе.
– Скажи Тяне, когда очнется, что зайду, как смогу, – бросила я, встала, быстро освободив руку из его теплых пальцев, и вышла.
На улице посветлело, хотя морось усилилась. Где-то за тучами уже вставало солнце, вот-вот забьет колокол на ратуше. Нужно поторопиться, если хочу, чтобы моя вылазка не привлекла лишнего внимания. Я натянула капюшон и зашагала обратно, стараясь не думать ни о чем. Просто идти. Просто не сбиться с дороги.
Самый короткий путь лежал через площадь у Южных ворот. На краю мостовой топтались редкие зеваки, глазевшие, как через арку в город въезжает отряд наемников: человек семь, может, восемь, усталые, в забрызганных грязью плащах и с мечами на перевязи. Один из них, седой и широкоплечий, натянул поводья, осаживая коня. Этот разворот плеч... Выправка, осанка... Я едва не закричала – сердце ухнуло вниз, и мир качнулся. Солад! Живой!.. Он здесь. Он...
Всадник повернул голову, и я увидела лицо.
Чужие, чуть грубоватые черты, на левой скуле широкий шрам… Я отвернулась и едва не всхлипнула, снова ощутив жгучую потерю.
Солад умер. Я держала его, когда он сделал последний вдох, я закрыла ему глаза. Серые, как северное небо…
Что бы он сказал, узнав, кем я стала? Он никогда не сгибался под ударами – ни врагов, ни самой жизни. И меня учил: если накрыло бурей, если удары судьбы сыплются один за другим и с каждым разом все сильнее – важно выстоять, продержаться во что бы то ни стало, сохранив честь и уважение к себе. И дождаться шанса ударить в ответ. Но сегодня моим шансом оказались четыре серебряных монеты за украденную шкатулку. Моя доля за бесчестный поступок.
Четыре серебряных монеты – и у Тяны осталась надежда выжить, а у детей есть крыша над головой и еда на столе.
Дождь моросил, капюшон промок насквозь, вода стекала за воротник...
Всадники проехали мимо и свернули на улицу, что вела к порту, седой наемник скрылся за углом. Зеваки разошлись. А я все стояла на опустевшей площади… Солад понял бы. Я отчаянно хотела в это верить.
Моя вылазка прошла незамеченной. Может, начали доверять? Но скорее всего, всем просто плевать – первое испытание я прошла, у вожака ко мне нет претензий. Чего еще надо? Делай что хочешь, только другим не мешай. И на рожон не лезь.
Я села в угол, прислонившись спиной к теплому боку очага, и закрыла глаза – додремать. Но сердце было неспокойно после случая у ворот. Деньги, добытые на чужой беде, будто все еще жгли мне ладони, и избавиться от этого ощущения никак не получалось.
Через некоторое время я бросила это безнадежное дело и пошла искать себе занятие. Подсела к Динкну – перебрать кучу сваленного на столе перед ним старого оружия и, может, найти какое-то себе по руке. Нож у меня, конечно, хороший, но кто знает, как повернется дальше. Вдруг потребуется что-то серьезней.
Время пролетело незаметно. Ко мне никто не лез, в друзья не набивался. Хикаф не показывался – Динкн сказал, ушел в город по каким-то делам, и я вздохнула с облегчением. А к вечеру и вовсе почти все из башни разбрелись – кто по тавернам пошел, кто на мелкий промысел. Большой зал опустел. Только изрядно набравшийся днем Шкряба спал за дальним столом, уткнувшись носом в сложенные руки, да Ромья дремала на своей лежанке в углу. Динкн вытащил из очага горящий сук и пошел зажигать факелы на стенах.
Я сидела у огня, глядя, как языки пламени лижут почерневшее дно котелка, и наконец почти задремала от тепла и усталости, когда вдруг почувствовала рядом чье-то присутствие. За спиной стоял беззвучно подошедший Утхорн. Мне стало досадно, что я не услышала его шагов. Нелепость какая-то…
Он опустился на лавку напротив, не спрашивая разрешения, – просто сел, вытянул ноги к огню и некоторое время тоже молча смотрел на пламя. Неверный пляшущий свет странно смягчил его лицо: глубокие морщины у рта и на переносице разгладились, привычная настороженность во взгляде уступила место задумчивому спокойствию, и светлые глаза сейчас напоминали прозрачную озерную воду, бестревожную и мирную.
– Ты не спишь, – он даже не повернул головы.
Я хмыкнула: само собой, не сплю.
– День прошел тихо. – Утхорн помолчал, глядя на язычки пламени, упорно подгрызавшие дрова в очаге. – Такие здесь редко бывают. Хочешь, расскажу, как мы обычно проводим время?
– Не хочу.
Он вдруг улыбнулся. Мимолетно, только уголками губ, – и в этой улыбке на миг проступило что-то почти мальчишеское, озорное, будто из-под шкуры хищника выглянул тот парень, каким он был до того, как жизнь потрепала его. До того, как он стал человеком, видевшим слишком много смертей, чтобы бояться их, и слишком много лжи, чтобы верить хоть одному слову.
– И правильно. Может, тогда ты что-то расскажешь?
– Мне нечего сказать.
– А я не верю. – Он наконец повернулся ко мне, и свет очага, упавший сбоку, подчеркнул когда-то сломанный и кривовато сросшийся нос, отчего лицо Утхорна выглядело еще более хищным. – Ты не похожа на тех, кто обычно приходит с улицы – опустившихся, готовых на любую низость, лишь бы заполучить свой куш. В тебе есть стержень… Ты даже глазом не моргнула при нашей первой встрече. И тебя учили бою. Как ты оказалась здесь?
Я снова отвернулась к огню. Что я могла ответить? Что предала все, чему меня учили? Предала меч, который единственный может дать мне жизнь, свободную по-настоящему? И ради чего? Ради кого… Мне вдруг показалось, что все мои дороги, все схватки с отребьем за собственную жизнь на этом пути, все, что случилось после смерти Солада, – все это неминуемо сходилось именно здесь. В воровском притоне. Прошлое не уходит. Все, что ты сделал, остается с тобой навсегда. И однажды за все спросят по-настоящему.
– Откуда ты? – однажды Утхорн уже спрашивал, но сейчас это прозвучало иначе, без пустого любопытства. Он просто ждал, пока я сама скажу, если захочу.
– В город пришла с севера.
Ушла в никуда оттуда, где меня и за человека не считали…
– С севера, – повторил он. – Но жила и на юге, ведь так?
Я промолчала. Потом развернулась к нему и посмотрела прямо в глаза:
– Почему тебя это так интересует?
Он усмехнулся:
– Хочу знать, кто тебя учил. Хороших мастеров меча не так много, а тебя натаскивал один из лучших, это видно даже по тому, как ты двигаешься.
Я молчала. Внутри поднималась волна глухого раздражения: сначала утренняя встреча, теперь эта непонятная настойчивость Утхорна… Зачем ему имя моего учителя?
– Тот, кто меня учил, умер, – получилось резче, чем хотела. – Я говорила.
– Как он умер? – Утхорн чуть подался вперед, тени на лице стали глубже, а глаза – старше и жестче. Он ждал.
– Какая разница? Как люди умирают, – я отвернулась в сторону. – Его нет. А я – здесь. Зачем тебе знать больше?
Утхорн ответил не сразу, какое-то время он просто меня разглядывал. В очаге потрескивали, прогорая, поленья, где-то за спиной кашлянул Динкн, не решаясь пока снова занять свое любимое место у теплого печного бока. Молчание затянулось.
– Потому, – сказал Утхорн наконец, – что я хочу знать, с кем имею дело. И потому, что ты не слишком похожа на тех, кто бежит от долгов или закона. Здесь дело в ином, и это странно. А я не люблю странностей, которых не понимаю.
Что ответить на это, я не знала.
– Что ты делаешь в моей банде?
Я стиснула кулаки, чтобы не сорваться:
– Выживаю. Можешь быть спокоен, другого пути у меня просто нет. Я не уйду и не предам.
Утхорн скользил по мне тягучим долгим взглядом… Будто видел насквозь и знал гораздо больше, чем я успела сказать. По спине то ли от сквозняка, то ли от чего-то еще пробежал холодок.
– Ладно, – согласился Утхорн, и напряжение спало. – Пусть так. Сейчас мне важнее, что ты умеешь, а не кем была прежде.
Он откинулся назад, облокотившись о край стола, и снова уставился в огонь. Динкн аккуратно, чтоб не потревожить вожака, подобрался к очагу, подкинул поленьев и умостился на привычном месте.
Я выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. Даже в спокойствии Утхорна всегда чувствовалась тяжелая, звериная сила, которой тяжело противостоять и на которую у меня в душе что-то странно отзывалось. И я никак не могла понять, что это – страх, уважение?.. Или что-то еще? Но выдерживать вожака рядом было трудно.
– Ты умеешь добиться своего, – заметила я.
– Приходится, – он усмехнулся. – С ними, – кивнул в сторону Динкна, – иначе никак. Сожрут. И поделом.
Мы помолчали. Ветер завывал в щелях башни, задувая под стрехи, но здесь, у очага, было почти уютно. Что-то изменилось в моем отношении к Утхорну. Я не могла назвать это доверием. Скорее – признанием. Он не враг и не друг. Но в нем есть что-то, странно притягательное для меня.
Утхорн поднялся, бросив в мою сторону быстрый взгляд.
– Твой наставник... – он помедлил. – Он действительно был хорошим. Лучшим. Тебе повезло.
Он отошел, а я осталась сидеть, пытаясь разобраться в том, что чувствовала сама, и понять, чего же хотел Утхорн. Ладонь потянулась к амулету… Камушек был обычным. Но я и так знала, что вожак не желал мне зла. Его близость, его голос сегодня, неожиданный разговор почти наедине… Я сжала амулет на груди. Нет, я никому не позволю лезть в душу, даже Утхорну. Мы оба знаем, кто мы: хищники, готовые, если потребуется, рвать глотку. Мы уважаем друг друга. Но больше – ничего.
Глухой ночью, когда в логове банды затихли последние шорохи, я лежала без сна и смотрела в темноту. Последние два дня вымотали до предела. Вымотали не тело – душу. Только после разговора с Утхорном я по-настоящему поняла, что именно выбрала. На какой путь встала, желая поступить верно и отплатить добром за добро… И какую цену буду платить.
Утром, увидев того наемника, я отчетливо поняла, как далеко ушла с дороги, которой хотел для меня Солад. Впервые я совершила дурное не ради собственной жизни, а ради корысти. Запятнала себя. Свет, присущий каждому, кто живет по законам совести, свет, который когда-то видели во мне мать и Солад, потускнел. И дальше его будет только меньше и меньше… На таком пути иначе не бывает. Благородные разбойники – сказка, в которую могут поверить лишь малые дети. Эта дорога не оставляет выбора. Здесь нет места ни участию, ни состраданию, ни милосердию, здесь они – слабость. А слабые не выживают.
От тряпья, под которым я лежала, несло чужим потом и затхлостью, но на душе у меня было куда гаже. В груди разрасталась муторная пустота, и накрывало чувство, будто я измазалась в такой дряни, что не отмыть ни водой, ни песком. Ни временем.
Может, мать, оказавшись бесполезной, бессильной после исчезновения магии из мира, ощущала нечто похожее? Она была сильной и гордой, умела врачевать, договариваться с землей и ветром. Сила текла в ней, точно вода в реке. А потом – иссякла. Мать потеряла возможность быть собой. Я предала то, чему учил меня Солад. Предать себя и перестать быть собой – жить с этим невыносимо. И мать просто угасла. А я? Смогу я вынести себя – такой?
А потом этот разговор у очага…
По коже и сейчас пробежал холодок, когда я вспомнила медленные жесты Утхорна, спокойный настойчивый голос, неожиданную улыбку…
Я перевернулась на другой бок. Сено под дерюгой кололось так, что хотелось чесаться. В щель под потолком пробивался холодный лунный свет.
Зачем Утхорн вообще затеял этот разговор? Что ему нужно? В то, что он просто хотел знать, кто перед ним, верилось слабо. Такие, как он, плохо верят рассказам о прошлом. Зато верят тому, что видят. И чутью. Может, проверял меня как-то на свой манер. А может, ему просто было интересно? Я усмехнулась от глупой мысли. Как же!
Он сказал о моем наставнике так, будто понимал, о ком я думаю. Или мне уже мерещится? Нет, скорее всего, Утхорн что-то знает или догадывается. И хочет поймать меня на чем-то.
По привычке я коснулась амулета, как всегда в моменты беспокойства, – и ощутила пустоту. Глубокий мертвый холод. С нажимом провела пальцем по камню, прислушиваясь и к нему, и к себе, – ничего. Ни дрожи, ни искры тепла, ни той едва уловимой жизни, которую я в нем всегда ощущала. Я сжала камень в кулаке и сглотнула подкатившие к горлу слезы.
Скитания, голод, схватки с отребьем на разоренных землях, годы жизни у Солада – амулет всегда был теплым. Я чувствовала его защиту. Он отводил взгляды желавших мне зла, прятал, оставлял невидимой, предупреждал… А теперь – умер. Как и в других магических вещах, кончилась сила, что мать вложила в него. Точно она умерла во второй раз.
Больше защиты нет, теперь я сама по себе. Без материнской поддержки, без наследия, которое, оказывается, так грело меня все эти годы… Я всхлипнула сквозь стиснутые зубы и тут же зажала рот рукой.
Осталась только я. И мне сейчас быть опорой для тех, кто решился мне поверить. Поэтому завтра я встану, возьму себя в руки и сделаю все, что потребуется. Потому что другого выбора нет.
А останется ли во мне свет…
Главное, что он останется в Койре и Дарре, и им не придется идти моей дорогой.
Глава 8. Два разговора
В логове время текло по-своему – утро, день, вечер сливались в однообразную череду мелких склок, жратвы и попоек. Между этим вклинивались отчеты вожаку, когда отдавалась доля добытого. Но чем занимать себя от одного крупного дела до другого, каждый выбирал сам. А за крупные отвечал только Утхорн.
Однако сейчас в Ир-Лассе второй день гуляла ярмарка. И старая башня стояла практически пустой – самому последнему отребью было интересно поглазеть на праздник. А многие к тому же успешно и с удовольствием пополняли собственные карманы, подрезая чужие кошельки. Сегодня куда-то убрался даже Рагни – с рассветом уехал на телеге, забитой баулами и ящиками. По громыханью мне показалось, что куда-то в сторону порта.
Мне тоже надо было проветриться. Я вышла из логова, когда солнце поднялось над восточными стенами Ир-Ласса, и город оглушил меня шумом, пестротой праздничных нарядов гулявшего люда, вымпелами на стенах и гомоном чужих голосов.
На ратуше переливчато вызванивали малые колокола, и чем ближе я подходила к богатым кварталам Среднего круга, тем многолюдней вокруг становилось. Толпа валила по улицам сплошным потоком. Кто-то торговал жареными лепешками, кто-то – сладкой водой с медом. Из дверей таверн тянуло жареным мясом и свежим, душистым пивом – владельцы раскупорили самые лучшие бочки, что имели, надеясь привлечь как можно больше любителей хмеля. Дети бегали с сахарными петухами на палочках, женщины в пестрых платках торговались с купцами в лавках, перебирая ткани, ленты, кружева, рассматривая посуду, жадно вцепляясь в побрякушки и мелкие драгоценные вещицы. И надо всем этим витал запах счастья, чужого, недоступного, но такого живого.
Я затерялась в толпе. Меня подталкивали плечами, наступали на ноги, но на самом деле не видели. Старый плащ, привычно натянутый капюшон, темная рубашка и штаны – просто еще одно серое пятно среди ярмарочной пестроты. Сегодня это оказалось приятно – раствориться, не думать, быть никем. Просто наблюдать. Смотреть на чужую радость и чужое веселье.
Чуть позже я наткнулась на суматоху у Нижнего рынка – лошадь, испугавшись дуделки какого-то озорника, понесла, с телеги соскочило колесо, ее перекосило, и мешки с мукой грудой рухнули на мостовую, так что кругом поднялась туча белой пыли. Старый торговец рвал и метал, но на помощь ему особо никто не спешил, больше гоготали. Я помогла растащить мешки. Потом нашелся еще один добрый человек, и мы вместе подняли разгруженную телегу, чтоб снова насадить колесо. Хозяин успокоился, сел отдышаться, держась за грудь. Наконец, когда мешки снова оказались на своем месте, он сунул мне в руку несколько медяков. И пробормотал: «Спасибо». Я только кивнула в ответ и пошла дальше.
К ночи я не чуяла ног, зато, вернувшись в башню, уснула мгновенно. Голова была пустой и легкой.
На следующий день решила занять не ноги, а руки. Опять взялась помогать Ромье. Натаскала воды и решила вычистить котел, который старуха, кажется, никогда не мыла. Может, хоть от этого ее стряпня станет съедобнее. Привычная работа меня успокаивала. Если руки заняты – голова молчит. Я вытащила котел на улицу и отдраивала песком, пока Ромья не отобрала его, проворчав:
– Хватит, дурная, затрёшь до дыр.
Рядом с нами во дворе Шкряба точил о камень свой любимый нож, пробовал заточку на волосе. Я покосилась на парня.
– Ты чего так змеи перепугался? – спросила первое, что пришло в голову. – Кусали когда?
Он дернулся, чуть не порезался.
– А? Да ну… Противные они. Холодные, липкие… А та еще как расшипелась – и у меня внутрях сразу ледяной ужас какой-то. Я думал, всё, каюк.
– Так ты бы ее ножом! Я видела, как ты бьешь, змея бы не увернулась.
– Не могу я их трогать, – буркнул Шкряба и насупился.
Забавно. У бандита, который промышляет кражами и разбоем, такой вот почти детский страх.
– А чего на ярмарке на раззяв не охотишься?
– А я при вожаке вроде как этот, телохранитель, во! – Шкряба с гордостью выпрямился. – Утхорн сам на мелочь не разменивается, ну и мне вроде как несолидно.
Он закончил с ножом и ушел в башню, а я взялась колоть дрова. Топор входил в дерево с глухим стуком, и чурбан раскалывался на половинки, а те от следующего удара разлетались на четвертинки. Полено за поленом, удар за ударом.
Я махала топором и старалась не думать о разговоре у очага. Ни об Утхорне, ни о том, как он смотрел. Ни о Соладе. Ни об опустевшем амулете. Я загнала все это вглубь и больше не трогала. И успокоилась. Стала холодной и собранной. Надо только дождаться, когда пройдет эта буря. Амулет я не сняла. Пусть камень был мертвым, но его касались мамины руки, а я хотела чувствовать хоть какое-то тепло.
Ближе к полудню меня позвал Рагни.
– Сбегай-ка в Средний город, – сказал он, протягивая перевязанный пергаментный пакет. – Отнеси на Малую площадь, там харчевня «Три колокола». Спросишь хозяина Кефа и отдашь. Скажешь, от Рагни, он знает.
– Что там? – спросила я.
– Не твоего ума дело. Просто отнеси.
Я сунула пакет под мышку и снова отправилась на улицы Ир-Ласса. Город широко гулял на ярмарке, празднуя сбор урожая, и не думал о скорых холодах. Солнце стояло высоко, день выдался на славу – теплый, почти летний, хотя ледяные ночи уже вызолотили листву на редких в городе деревьях.
На подходе к Малой площади меня сразил дух печеного хлеба и сдобы – тут были кварталы пекарей и кондитеров, и сейчас они тоже не сидели без дела. Я шла, вдыхая этот запах, и чувствовала, как внутри постепенно отпускает. Хотя бы на время.
До харчевни «Три колокола» добралась, почти не плутая. Это оказался небольшой каменный дом с веселыми желтыми ставнями. Я зашла, пробралась через забитый до отказа зал, спросила хозяина и отдала пакет. Он не сказал ни слова, только кивнул на прощание.