Тем ярче свет

– К кому прилепиться? – повторила я шепотом, совсем завороженная рассказом.

– Да к слабым обычно. И к тем, в ком мало осталось собственного света. К отчаявшимся, потерянным, злым. Вселяется в них – и человек становится совсем другим. Потому-то есливдруг на ночной дороге увидишь вдруг черную тень, что скользит над землей, отступи, обойди стороной.

Я сжалась в комок. В горле пересохло.

– А... – язык не слушался. – А если человек был хороший? Если он... ну...

– Если был светлый, – кивнул Солад, – тогда проходит. И может вернуться к новой жизни в этом мире, чтобы снова помогать живым.

– А… а мама? – спросила несмело. – Она… она прошла?

Солад посмотрел на меня долгим взглядом.

– Твоя мать, Нэр, была светлым человеком. Даже когда Сила ушла, даже когда все рухнуло, она оставалась светлой. Я не знал ее, но она вырастила тебя, и через тебя я вижу – душа у нее была чистая. Она прошла. И однажды, когда придет срок, она вернется.

– Вернется? – у меня перехватило дыхание.

– Не она сама, – Солад покачал головой. – Сама она не сможет вернуться, конечно. Но частичка ее, свет, что она носила в себе, – он вернется в мир. Будет жить в ком-то другом. Может, в ребенке, которого ты встретишь случайно. Или в человеке, который тебе однажды поможет. Или еще в ком-то. Мы все связаны, Нэр. Любовь и милосердие не исчезают бесследно.

Я молчала, теребя мягкий медвежий мех. Мама вернется… Пусть не ко мне. Но вернется. Частичка ее снова придет в этот мир. И от этой мысли вдруг стало тепло, словно щеки коснулась мамина рука. Я потерла глаза ладонью.

– А те злые… черные тени… – спросила, шмыгнув, – они навсегда тут?

– Нет, – Солад покачал головой. – Они тоже исчезнут, в конце концов. Будут бродить, пока не истончатся, не сотрутся и не развеются вовсе, точно серый ночной туман под жарким солнцем. И не останется от них ничего – ни имени, ни памяти. Вот это и есть самое страшное наказание, Нэр. Не муки, не огонь вечный, а полное забвение. Будто тебя и не было никогда.

Он помолчал, потом усмехнулся:

– Что, нагнал я на тебя страху?

Я не ответила. Сказать «нет» было бы ложью, а признаваться мне не хотелось.

– А ты не бойся, – Солад привстал было, точно хотел погладить меня по голове, но не решился и сел обратно, уперев локти в колени и положив подбородок на сцепленные руки. Густая борода забавно смялась, заставив меня улыбнуться. Взгляд Солада тоже затеплился смешинкой. – Ты светлая, Нэр. Я вижу. Даже когда молчишь и смотришь волком. Свет в тебе есть и его много. Очень. Главное – не дай ему погаснуть.

Огонь в очаге гудел ровно, убаюкивающе. Я допивала отвар и думала о маме. О том, что она где-то там, за Последней Дверью. Ждет, чтобы однажды, в свой срок, вернуться. Не ко мне, но в мир. И тогда, может быть, этот мир станет чуточку светлее… Ведь в нем снова будет частичка ее души.

Я вдруг зевнула – неожиданно и широко. Солад усмехнулся:

– Давай-ка спать. Поздно уже.

Я встала, чтобы поставить пустую кружку на стол, потом вернулась, угнездилась калачиком на лежанке, натянула на себя край медвежьей шкуры и закрыла глаза. Под веками плыли золотистые пятна от огня, и из них складывалось мамино лицо – усталое, изможденное, но такое родное. Она улыбалась так же, как тогда, когда надела мне на шею шнурок с теплым серым камушком…

– Солад, – спустя некоторое время позвала сквозь дрему, уже накрывавшую меня сонным пологом.

– М-м?

– А ты веришь в это? В Последнюю Дверь?

Он помолчал. Потом сказал тихо:

– Я, нелюдимка, видел всякое в жизни. Встречал и добрых людей, и серединка на половинку, и таких, у кого душа была чернее сажи. Раз или два встречал и таких, кто среди грязи и мерзости становился опорой другим, хотя тут самому впору впасть в отчаянье и ожесточиться. А они – будто согревали светом доброты. Так что... наверное, верю.

Дрема становилась неодолимой. Сквозь набегавший сон я слышала, как Солад ворошил угли, постукивая кочергой, как ветер выл за стеной. Как тихий, спокойный голос повторил:

– Ты светлая, Нэр. Помни это. И постарайся сохранить...