Их нельзя спасать
— Что у тебя?
— Отпечатки седьмой. — Она повернула экран к нему. — Совпадают с оригиналом. Полина. Твой напарник.
Кирилл ждал чего-то подобного. И всё же внутри что-то оборвалось и упало в пустоту. Не удивление — подтверждение. Глухое, тяжёлое, как приговор.
Странно устроена надежда. Ты думаешь, что она помогает. А на самом деле она просто оттягивает момент, когда ты узнаешь то, что уже знал.
— Ты уверена?
— Система ошиблась бы на доли процента. Здесь совпадение полное. Это её отпечатки. — Сара помолчала. — Но она мертва, Кирилл.
— Знаю.
— Тогда как...
Договорить она не успела. Коммутатор на поясе Кирилла завибрировал. Он поднёс его к уху.
— Волков. Срочно. МРТ-3. — Женский голос, сухой, без предисловий. И отбой.
Кирилл опустил коммутатор.
— Кто это? — спросила Сара.
— Не знаю. Но, кажется, меня ждут.
Медицинский блок встретил его холодом кондиционеров. Здесь всегда было на несколько градусов ниже, чем в остальной части базы, — оборудование требовало прохлады. Кирилл прошёл по коридору до двери с табличкой «МРТ-3», стараясь не смотреть на каталку, припаркованную у стены. На ней, под простынёй, угадывались очертания тела. Кого-то везли на вскрытие. Обычное дело для медицинского блока. Не его забота.
Он толкнул дверь.
В лаборатории царил рабочий беспорядок — тот особый, понятный только хозяину хаос, где каждая вещь лежит на своём месте, но постороннему кажется случайной. Мониторы, клавиатуры, стопки распечаток громоздились на столе. К одному из мониторов был приклеен стикер с формулой, написанной от руки — мелким, убористым почерком. В углу, на подоконнике, стояла засохшая орхидея в горшке — листья пожелтели и скрутились, но горшок не убрали. Может быть, ждали, что оживёт сама. Может быть, просто не доходили руки.
За пультом сидела женщина лет тридцати, азиатка, с усталыми глазами и собранными в пучок волосами. Несколько прядей выбились и свисали вдоль щёк — она то и дело заправляла их за уши, но они снова падали. На ней был стандартный белый халат, но рукава были закатаны до локтей, открывая тонкие запястья и старую травму — на левой руке не хватало фаланги на мизинце. Кирилл заметил это сразу. Заметил и кружку на столе — старую, с выцветшей надписью на незнакомом языке, кажется, мандаринском. Он не был уверен, но деталь зафиксировал. Детали были его работой.
— Это вы меня вызвали? — спросил он.
— Да. Садитесь. — Она указала на стул, не оборачиваясь.
Кирилл опустился на стул рядом с пультом. Женщина развернула экран к нему.
— Я Лин Чжан, технический специалист. Просмотрела сканы всех семерых. Хочу, чтобы вы посмотрели.
Голос у неё был ровный, деловой, но с лёгким акцентом — певучим, непривычным для американской базы. Позже он узнал, что она из Сингапура.
На экране возникло изображение мозга — серая масса, похожая на морского конька. Лин ткнула пальцем в определённый участок.
— Это гиппокамп. Здесь должна быть зубчатая извилина. У всех ста двадцати Эхо её нет. И у седьмой — тоже.
— Что это значит?
— Это значит, что они не могут формировать новые воспоминания. Не могут учиться. Не могут чувствовать.
— Седьмая улыбнулась. Смотрела на меня и улыбалась. Эхо так не делают.
Лин повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. Он впервые увидел её лицо полностью — острые скулы, тонкие губы, тёмные глаза, которые смотрели на него оценивающе, но без враждебности.
— Проверила. У других эмоциональных реакций нет. Только у неё. И есть ещё кое-что.
Она открыла другой файл — видео. Седьмая сидит на стуле в медицинском кабинете, медсестра берёт у неё анализы. В какой-то момент она поднимает руку и начинает крутить прядь волос. Движение быстрое, почти автоматическое.
У Кирилла перехватило дыхание. Не от удивления — от узнавания. Где-то внутри этой копии застрял осколок настоящей Полины. Её привычка. Её жест перед каждым штурмом.
— У неё есть привычка, — сказала Лин. — У других ничего подобного нет.
— Что это значит?
— Сохранила что-то от оригинала. Тот, кто их создаёт, не смог стереть. Или не заметил.
Кирилл смотрел на застывшее лицо на экране. Потом перевёл взгляд на Лин. Она сидела, подавшись вперёд, и в её глазах горел холодный, сосредоточенный огонь. Он уже видел такой огонь — у следователей, которые напали на след. И у людей, которые потеряли кого-то и не могли остановиться.
— Почему вы копаете? — спросил он. — Зачем вам это?
Лин взяла кружку, сделала глоток. Кирилл заметил, что на левой руке не хватало фаланги на мизинце — старая травма. Она перехватила его взгляд и чуть нахмурилась, но ничего не сказала. Вместо этого поставила кружку и повернулась к нему всем корпусом.
— Вы должны понимать, с чем имеете дело. Портал — это пространственно-временная аномалия. Физики до сих пор спорят, что именно он собой представляет. Одни говорят — параллельная Земля, где время идёт на две минуты быстрее. Другие — что это «хвост» нашей собственной временной линии, где будущее уже случилось. Правды не знает никто.
Она открыла на экране схему — график с двумя линиями, пересекающимися в точке «Портал».
— Каждые 37 дней он открывается на выход. Это те четыре минуты, когда прибывают Эхо. Вы это знаете. Но есть и другой цикл.
— Какой?
— Каждые семь дней портал открывается на вход. Ненадолго — на несколько секунд. Этого достаточно, чтобы туда проникнуть. — Она помолчала. — Несколько человек пытались. Никто не вернулся.
Кирилл слушал молча.
— Мы не знаем, что происходит с телом на той стороне. Есть гипотезы — одна страшнее другой. Гарсия считал, что время там идёт иначе: наши секунды — это часы или дни там. Но подтвердить это нечем. Даже не знаем, можно ли там дышать.
— Но вы даёте мне карту, — сказал Кирилл. — Значит, считаете, что у меня есть шанс. Почему?
Лин помолчала. Потом развернула на экране другой файл — медицинскую карту. Его медицинскую карту.
— Аллергия на нейроинтерфейс. Проверила. У вас врождённая несовместимость с Кортексом. Мозг отторгает любые попытки цифрового подключения. — Она закрыла файл. — Гарсия считал, что порталом управляет некто... или нечто... с иной формой сознания. Не успел доказать гипотезу. Но был уверен, что это существо взаимодействует с людьми через нейроинтерфейсы. Читает, контролирует, отдаёт команды.
— А я для него — слепое пятно.
— Возможно. — Лин посмотрела на него. — Гарсия считал, что человек с такой особенностью может пройти незамеченным.
Она замолчала. Пальцы коснулись кружки, но не подняли её — просто легли на ободок, словно ища опору.
— Мой коллега Гарсия, — сказала она наконец. — Мы работали вместе. Он был старше меня на пятнадцать лет. Носил смешные свитера, которые вязала его жена. Каждое утро приносил мне чай — говорил, что я слишком много работаю и забываю есть. — Она помолчала. — Когда его нашли мёртвым, я не плакала. Я пошла в его лабораторию и скопировала все файлы. Плакать было некогда. А потом... потом я поняла, что даже не помню, сказала ли ему «спасибо» за тот чай. За всё время — ни разу.
Её пальцы на кружке побелели.
— Гарсия был учёным. Не следователем, не солдатом. Изучал аномалии, строил гипотезы, проверял расчёты. А потом начал копать. Я видела, как это его меняет. Он перестал спать, перестал улыбаться. Я пыталась его остановить. Говорила, что это не его дело, что он не должен лезть туда, где опасно. — Она подняла глаза на Кирилла. — Он не послушал. А я... я не настояла. Думала, обойдётся.
— Вы не могли знать.
— Могла. Я видела, как он уходил в тот вечер. Он был напуган. Я спросила: «Что случилось?» Он ответил: «Ничего. Всё в порядке». И я поверила. — Она помолчала. — На похоронах я видела его жену. Она держала за руки двоих детей — мальчика и девочку. Они не плакали. Просто стояли и смотрели в землю. И я поняла: это я должна была настоять. Должна была остановить его. Но не сделала.
Кирилл молчал. Он знал это чувство — вину перед теми, кого не уберёг. Оно никогда не проходит. Просто становится тише.
Вина — это не эмоция. Это архитектура. Ты строишь вокруг неё всю свою жизнь, а потом удивляешься, почему стены такие тесные.
— Вы — следователь, — сказала Лин. — Умеете копать. Умеете доводить дело до конца. Гарсия не умел. Он был учёным — искал истину, а не виновных. А истина его убила. — Она посмотрела Кириллу прямо в глаза. — Если вы доведёте это до конца, его смерть будет не напрасной. И я смогу... — она запнулась. — Смогу хотя бы отдать его жене ответ. Не деньги, не соболезнования. Ответ.
Лин открыла ящик стола и достала маленькую нейрокарту. На секунду задержала её в пальцах, словно взвешивая. Потом протянула Кириллу.
— Это сигнатура. Я нашла её в тех файлах. Если вы когда-нибудь попадёте на ту сторону... Возможно, пригодится. Большего сказать не могу.
Кирилл взял карту. Золотистые контакты блеснули под лампой.
— С чего вы взяли, что я пойду туда?
Лин посмотрела на него — не на экран, не на карту, а прямо в глаза. Потом перевела взгляд на монитор, где всё ещё горела карточка седьмой.
— Вы смотрели на неё. Знакомы с оригиналом? — Она не стала дожидаться ответа. — Не отвечайте, я знаю этот взгляд. Вы пойдёте за ней.
Кирилл спрятал карту в нагрудный карман.
— Подумаю.
— Не думайте слишком долго. Каждые семь дней портал открывается на вход, но никто, кто пытался проникнуть туда, не возвращался.
— Я не знал об этом.
Лин промолчала. Просто повернулась к экрану.
Кирилл вышел из лаборатории и остановился в коридоре. Сжал нейрокарту в кармане — острые края пластика впились в ладонь. Боль отрезвляла.
«Никто не возвращался».
Он знал, что идёт на риск. Знал с того самого момента, как увидел её улыбку. Но теперь риск обрёл цифры, статистику, голос Лин — сухой, бесстрастный, как медицинский отчёт.
Странно устроен страх. Пока он абстрактный — ты можешь его игнорировать. Но как только он получает имя, дату, номер протокола — он становится реальнее тебя самого.
Кирилл посмотрел на часы. Через час — допрос. Первый допрос Эхо, которое когда-то было Полиной.
«Вы пойдёте за ней».
Лин не ошиблась. Он уже шёл.
Он стоял перед дверью. Табличка «Комната 7» — простая, казённая, белый пластик с чёрными буквами. Такие висели на всех дверях в этом коридоре. Кирилл смотрел на неё и считал вдохи.
Один. Два. Три.
На «три» он вспомнил, как она впервые назвала его командиром. Они стояли под дождём после облавы, и она сказала: «Командир, у тебя кровь на рукаве». Он ответил: «Не моя». Она улыбнулась — той самой живой улыбкой.
Четыре. Пять.
На «пять» он понял, что боится. Не того, что она скажет. Того, что он увидит в её глазах — ту же пустоту, что у остальных. Или, хуже, что-то знакомое. Что-то, что заставит его забыть, что она — не она.
Он толкнул дверь.
Полина сидела за пластиковым столом. Никаких наручников — протокол не требовал. Эхо не проявляли агрессии. Вообще ничего не проявляли. Прямая спина, взгляд перед собой. Кирилл уже видел эту осанку — так она сидела перед каждым штурмом, когда всё было проверено и оставалось только ждать. Но сейчас в этой позе не было напряжения. Только пустота.
Она была одета в стандартную серую робу — такую же, как у всех прибывших Эхо. Грубая ткань, безразмерный крой. Волосы, которые она всегда собирала в тугой хвост, сейчас были распущены — медсестра в карантине, видимо, сняла резинку при осмотре. Светло-русые пряди падали на плечи. У той, живой Полины, волосы были темнее. Или ему казалось.
Кирилл сел напротив. Достал диктофон, положил на стол. Красный огонёк замигал.
— Допрос ведёт Кирилл Волков, начальник отдела верификации ОСПБ. Присутствует Эхо номер семь.
Он поднял глаза. Она смотрела прямо на него — без страха, без интереса. И молчала. Просто ждала вопроса. Её глаза — серые, как у Полины — были пусты. Ни узнавания, ни любопытства, ни тени эмоции.
— Назовите своё имя.
— Полина.
Голос. Тот самый — мягкий, с лёгкой хрипотцой. Горло сжалось. Кирилл заставил себя продолжать.
— Вы знаете, где находитесь?
— Объединённая служба приёма беженцев. Невада. Сектор 7.
— Откуда вы это знаете?
— Мне сказали медики.
Он отложил ручку. Смотрел на неё — на лицо, на руки, которые лежали на столе. Пальцы крутили прядь волос — быстро, нервно. Та самая привычка. Кирилл знал, что она не осознаёт этого. Просто тело помнило то, что сознание забыло.
Тело — самый честный свидетель. Оно помнит то, что разум давно похоронил.
— Вы помните, что было до того, как вы вошли в портал?
— Нет.
— Совсем ничего?
— Пустота.
— А момент перед пустотой?
Полина на секунду замерла. Пальцы перестали крутить прядь.
— Зачистка. Мы зашли по двое. Я впереди. Дверь. Стук. Крикнула «чисто». Потом — ничего.
У Кирилла перехватило дыхание. Тот самый момент. Она помнила его. Не свою смерть — но последние секунды перед ней. Он откашлялся, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Вы улыбнулись. Там, в секторе приёма. Когда вышли из портала. Помните это?
Полина посмотрела на него — в её глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на замешательство.
— Не помню, чтобы улыбалась.
— Вы смотрели прямо на меня. И улыбались.
Она замолчала. Потом опустила глаза на свои руки.
— Не помню этого. Может быть, это была не я.
— А кто?
— Не знаю. Иногда кажется, что я делаю что-то не по своей воле. Будто кто-то другой управляет моим телом. А я просто смотрю.
Кирилл откинулся на спинку стула. В комнате было тихо — только гул вентиляции за стеной и шорох пальцев, снова крутивших прядь. Он смотрел на неё и думал: эта женщина — не Полина. Она помнила факты, но не помнила чувств. Помнила зачистку, но не помнила, как держала его за руку в машине скорой. Помнила слова, но не помнила улыбки, с которой они были сказаны.
— Можно вопрос? — спросила она.
Кирилл удивлённо поднял глаза. За два года ни одно Эхо не просило разрешения задать вопрос. Они отвечали — да. Выполняли команды — да. Но не спрашивали.
— Один.
— Вы знали меня. Ту, другую. — Она не спрашивала, она утверждала. — Какая она была?
Он молчал. Слова застряли в горле. Он мог бы сказать: «Она была смелой». Или: «Она никогда не сдавалась». Или: «Она крутила прядь волос, когда нервничала, и ты делаешь то же самое». Но всё это было бы правдой и неправдой одновременно. Потому что правда была в другом — в том, что он боялся произнести даже сейчас, даже после её смерти.
— Она была моим напарником, — сказал он.
Полина посмотрела на него долгим взглядом. И в этом взгляде почудилась тень той, прежней Полины — не узнавание, нет. Скорее отблеск. Словно она чувствовала, что за этими словами скрыто нечто большее.
— Этого недостаточно, — сказала она тихо.
Кирилл выдержал её взгляд.
— Знаю.
Он выключил диктофон. Встал. Направился к двери.
— Мы ещё поговорим, — сказал он, не оборачиваясь.
В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Она была там, за дверью. Живая, тёплая, дышащая. И совершенно чужая.
Глава 3
Кирилл вышел из допросной в половине одиннадцатого. В голове всё ещё звучал её голос. «Этого недостаточно». Он знал, что недостаточно. Знал, что она — копия, черновик, оттиск с оригинала. Но где-то внутри, в той части мозга, которая не подчинялась профессиональным протоколам, он всё ещё слышал её голос. Живой голос. Не тот, что прозвучал из портала, — чужой, запрограммированный. А настоящий.
Лин сказала: Гарсия мёртв. Сара подтвердила: отпечатки совпадают. Две улики, которые не складывались в картину, но указывали в одну сторону — в кабинет Моргана. Кирилл не доверял генералу. Но Морган был единственным, кто мог дать ответы. Или хотя бы приказать остановиться. И тогда Кирилл знал бы, что копает в правильном направлении.
Он не стал стучать.
В кабинете пахло табаком, хотя Морган не курил. Запах въелся в шторы, в обивку стула, в бумаги на столе — словно призрак прежних совещаний, когда здесь ещё собирались люди, а не функционеры. На стене висела карта мира с красными булавками. Сотни булавок. Тысячи спасённых жизней.
Морган сидел за столом. Без пиджака, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Ему было за пятьдесят — глубокие залысины, седина на висках, морщины, изрезавшие лоб и уголки губ. Он выглядел как человек, который когда-то был в хорошей форме, но годы и груз принятых решений состарили его раньше срока. Под глазами — тёмные мешки. На левой руке — старые часы с потёртым ремешком, которые он носил, кажется, ещё с первой войны в Персидском заливе.
Перед ним — пустой стакан и графин с водой. Ни кофе, ни виски. Только вода. Кирилл знал: не аскетизм. Дисциплина. Морган держал себя в форме, потому что стоило расслабиться — и всё, что он знал, раздавило бы его.
— Седьмая, — сказал Кирилл. — Полина. Мой бывший напарник. Погибла два года назад. За два месяца до первого открытия портала.
Морган отставил графин. Посмотрел прямо, без удивления. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий — взгляд человека, который привык принимать решения и нести за них ответственность.
— Видел её досье. Хороший была следователь.
— Она мертва. А сегодня её копия вышла из портала. Как это возможно?
— Никак. То, что выходит из портала — Эхо — не люди. Мы не знаем природу этого явления, и правил тоже не знаем. То, что в предыдущие циклы среди Эхо не было копий умерших, не значит, что это невозможно. — Морган помолчал. — Но ты прав: что-то здесь не так. Слишком много совпадений. Грядёт что-то, что изменит этот мир.
— Ты говоришь так, словно что-то знаешь.
Морган поднял глаза. В них мелькнуло что-то — не страх, не вина. Скорее, тень удивления. Словно он ждал этого вопроса и боялся его.
— Гарсия. Да. Он пришёл ко мне полтора года назад. Тогда мы думали, что из портала выходят беженцы с параллельной Земли, что время там опережает наше. А он сказал, что Эхо — не беженцы. Что это копии. Что оригиналы, возможно, остаются на той стороне. — Морган провёл ладонью по лицу. — Это меняет расклад, понимаешь? Если это копии, искусственно созданные люди, то это угроза. Что происходит с оригиналами там? Живы ли они? Или... — Он не закончил. — Я спросил, что будет, если закрыть портал. Он ответил: «Через месяц землетрясение в Токио. Триста тысяч погибших».
Морган замолчал. Кирилл ждал.
— Я дал ему неделю на анализы. Через неделю Гарсию нашли мёртвым. Инфаркт.
— Ты веришь в это?
— Нет. — Морган впервые за весь разговор посмотрел Кириллу прямо в глаза. — И ты не веришь.
— Кто его убил?
— Те, кому выгодна работа портала. Те, кто не хочет, чтобы правда вышла наружу. — Он помолчал. — У меня нет доказательств. Но есть догадки. И эти догадки не дают мне спать по ночам.
— И ты ничего не сделал.
— Сделал выбор. Выбрал жизнь. Трёхсот тысяч живых здесь и сейчас. Против неизвестного там. — Морган поставил стакан, так и не сделав глотка. — Это не оправдание. Это факт. Я администратор. Считаю цифры. Страдание не имеет веса в расчётах Совета Безопасности.
Он замолчал. Правая рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак — Кирилл видел, как побелели костяшки. Когда Морган заговорил снова, голос был тише и глуше.
— Сплю по три часа в сутки. Иногда не сплю совсем. Сижу здесь, смотрю на эту чёртову карту и думаю: каждая булавка — спасённая жизнь. Тысячи людей, которые никогда не узнают, что могли погибнуть. — Он разжал кулак и посмотрел на свою ладонь. — И цена. Я знаю цену. Гарсия знал. Ты теперь тоже знаешь.
Он поднял глаза на Кирилла. В них больше не было усталости. Было что-то другое — то, что Кирилл видел у людей, которые прошли через ад и не надеялись выбраться.
— Я не оправдываюсь. Просто хочу, чтобы ты знал: я плачу эту цену. Каждый день. И она не становится меньше.
— Если бы портал был закрыт — ты бы сделал этот выбор?
Кирилл молчал. Он мог бы сказать: «Нет». Или: «Я не знаю». Но и то, и другое было бы ложью. Он не был администратором и никогда не считал человеческие жизни цифрами. Но он не мог и осудить Моргана — сам ещё не стоял перед таким выбором.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Но хочу узнать правду.
Морган кивнул — медленно, словно соглашаясь с чем-то, что давно решил про себя.
— У тебя есть семь дней. Следующее открытие портала на вход — через неделю. Те, кто пытался войти, не возвращались. Но у тебя есть то, чего не было у них.
— Аллергия на Кортекс.
— Да. Гарсия считал, что человек с такой особенностью может пройти незамеченным. — Он помолчал. — Не знаю, правда это или нет. Но это единственный шанс, который у нас есть.
— У нас?
— У тебя. Я своё уже сделал. — Морган взял графин, налил воды — впервые за весь разговор. Протянул стакан Кириллу. — Допуск остаётся. Освобождаю тебя от текущих обязанностей. Если кто-то спросит — выполняешь специальное поручение. Если будут копать — прикрою.
Кирилл взял стакан, но пить не стал. Просто держал в руке, чувствуя холод стекла.
— А если я не вернусь?
— Тогда я ничего не знал. Ты действовал по собственной инициативе. Я не смогу защитить тебя посмертно. — Он помолчал. — Но смогу сохранить твой допуск активным до последнего. На случай, если понадобится информация перед входом.
Кирилл поставил стакан на стол. Вода осталась нетронутой.
— Семь дней.
— Семь дней.
Кирилл вышел из кабинета Моргана и закрыл за собой дверь — мягко, без щелчка. В коридоре горел тусклый аварийный свет — половина ламп была отключена в целях экономии, и длинный больничный коридор тонул в желтоватом полумраке. Часы на стене показывали начало двенадцатого. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. А потом — портал.
Он ещё не знал, что скажет Полине. Или той, кто носил её лицо. Не знал, хватит ли этих семи дней, чтобы найти ответы, или он просто потратит их на подготовку к тому, чего нельзя подготовить. Но он знал, что уже не остановится.
В конце коридора кто-то стоял.
Лин. Она ждала, прислонившись к стене. Без халата, в простой тёмной водолазке, которая делала её ещё более хрупкой, чем обычно. Кружки в руках не было. Только усталые глаза, которые смотрели на него с тем же выражением, что и там, в лаборатории — без страха, но с пониманием.
— Вы говорили с Морганом, — сказала она. Не спрашивала — констатировала.
— Говорил.
— Рассказал про Гарсию?
— Рассказал. И про выбор.
Лин кивнула, словно ожидала именно этого.
— Не знаю, что он вам предложил. Но знаю, что вы согласились. — Она посмотрела на него. — У вас есть семь дней. Я могу подготовить то, что знаю. Данные, файлы, протоколы. Всё, что осталось после Гарсии.
— Вы рискуете не меньше меня, — сказал Кирилл. — Если те, кто убил Гарсию, узнают, что вы передали мне файлы...
— Знаю. — Она не дала ему договорить. — Но я уже рискнула. Когда скопировала файлы Гарсии в ту ночь. Когда начала искать аномалии. Когда вызвала вас сегодня. — Она чуть усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Я перестала бояться в тот день, когда стояла на похоронах и смотрела на его детей. Страх кончился. Осталось только... — она запнулась, подбирая слово. — Обязательство.
— Зачем?
— Потому что если не я — то кто? — Она снова усмехнулась, горько, без веселья. — Я уже слышала этот вопрос от вас. Теперь задаю его сама.
Кирилл смотрел на неё. На руки, которые она держала в карманах водолазки. На усталые глаза, в которых горел холодный, сосредоточенный огонь. Она не была солдатом. Она была учёным. Но она была здесь — и не уходила.
— Есть кое-что ещё, — сказала Лин. — Сегодня утром, ещё до открытия портала, в мою лабораторию приходили двое. В штатском. Показали предписание — плановая проверка. Обыскали стол, шкаф, компьютер. Спрашивали про файлы Гарсии.
— Кто их прислал?
— Предписание было за подписью Моргана. — Она помолчала. — Но когда я спросила его об этом после обеда, он сказал, что ничего не подписывал.
Кирилл замер. Две версии. Одна и та же подпись. Морган сказал ему в кабинете: «Я выбрал жизнь». Но если он лгал — если сам приказал обыскать лабораторию Лин — значит, его выбор был не таким пассивным, как он пытался показать.
— Ты веришь ему?
— Не знаю. — Она покачала головой. — Но я знаю, что кто-то подделал его подпись. Или он лжёт. В обоих случаях это значит, что кто-то следит за нами.
— Или за мной.
— Или за вами. — Лин посмотрела ему прямо в глаза. — Вы задаёте те же вопросы, что и Гарсия. Он тоже начал с аномалий. А закончил мёртвым в гостиничном номере.
Кирилл молчал. В коридоре было тихо — только гул вентиляции и редкие шаги где-то за поворотом.
— Мне нужно время, — сказал он наконец. — Разобраться в том, что ты дала. Поговорить с Полиной ещё раз. Проверить, что Морган сказал правду.