Хроники Марко " Как Арминий с Римом подружился "

Глава 3

Марко и Вафик шли вдоль портовых складов, стараясь держаться теней. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от штабелей амфор и составленных друг на друга бочек укрывали их лучше любого плаща. Воздух здесь пах иначе, чем в городе: вместо пряностей и жареного мяса — смола, мокрая пенька, рыба, дешёвое вино и ещё что-то кислое, напоминающее уксус, которым, судя по запаху, не один месяц оттирали палубу после пьяного матроса. Вафик шёл впереди. Шёл медленно, хотя Марко знал, что старик умеет двигаться быстро. Каждый шаг он делал с паузой — прислушивался, смотрел, нюхал воздух. Рука его лежала на рукояти ножа, но клинок не вынимал. Марко плёлся следом, стараясь ступать бесшумно, но камни под сандалиями всё равно хрустели, будто он шёл по сухарям. — Тише, — бросил Вафик, не оборачиваясь. — Я тише не могу, — прошептал Марко. — Можешь. Просто не хочешь. Представь, что под ногами — яйца твоего врага. Станешь осторожнее. — У меня нет врагов. — Есть. Фракийцы. А у них есть яйца. И ты хочешь, чтобы они остались при них. Они свернули между двумя складами. Справа от них высилась груда пустых амфор, сложенных одна на другую до высоты человеческого роста. Слева — приземистое каменное здание с заколоченными окнами. Дверь была только одна, низкая, обитая железными полосами, похожая на вход в склеп. Пахло оттуда сыростью, плесенью и ещё чем-то, что Марко не хотел идентифицировать. Вафик остановился. Прижался спиной к стене, замер. — Слышишь? — спросил он. Марко прислушался. Сначала ничего, кроме крика чаек и далёких голосов из порта. Потом — обрывки разговора. Мужские голоса, грубые, со смехом. Говорили на ломаном греческом с фракийским акцентом. Кто-то рассказывал, как вчера удачно набил морду одному сирийцу, который не хотел платить за охрану. Кто-то ржал, как конь. Кто-то кашлял. — Они, — сказал Вафик. — Откуда ты знаешь, что они? — шёпотом спросил Марко. — Ржёт один. Остальные поддакивают. Это фракийская национальная черта — один умный, остальные согласные. Он осторожно выглянул из-за угла, потом отступил обратно. — Четверо. Может, пятеро. Сидят у входа. Пьют. — Что делают? — Пьют, — повторил Вафик. — Ждут. Кого-то или чего-то. Ещё один спит у стены. Видно, вино было слишком хорошее для его головы. — Как думаешь, Алкион там? — спросил Марко. — Где ещё ему быть. В бане? В библиотеке? На приёме у наместника? Алкион там, где его не ждут, и не там, где надо. Но сейчас он там. Чую. — Носом? — Нутром, — Вафик постучал себя по животу. — У бедуинов нутро никогда не врёт. Оно, правда, иногда путает право с левым, но это не страшно. Страшно, когда оно молчит. Марко прислонился спиной к холодному камню. Задрал голову, посмотрел в небо. Начинало темнеть. Где-то над Эфесом загоралась первая звезда. И тут его накрыло. Не страх. Не холод. А что-то другое, тяжёлое, как мешок с песком, который сбросили на плечи. Он вдруг подумал: зачем? Зачем он вообще сюда полез? Не в этот склад. В эту эпоху. В этот мир. Римская империя, блядь. Мрамор, статуи, акведуки, величие, которого никто не заказывал. А он сидит за каким-то вонючим складом, в грязной тунике, с чужим ножом в руке, и собирается лезть в драку с фракийцами, потому что какой-то греческий алкаш вляпался в историю из-за того, что его дружок отбил кому-то яйца. «Нахуй, — подумал Марко. — Нахуй я сюда полез?» Он не помнил, как оказался здесь. Не помнил, как сел на корабль, как шёл через горы, как проснулся в телеге у Вафика. Но он помнил другое — своё имя, своё время, свой мир. Там были бетонные дороги, железные птицы в небе, еда, которую не надо жевать часами, чтобы проглотить. Там была вода из крана, туалет с кнопкой и бухло, от которого не болит голова наутро, если не перебирать. А здесь — грязь, боль, страх, похмелье без надежды на аспирин и эти фракийские рожи, которые сейчас, наверное, обсуждают, как выгоднее продать их всех на невольничьем рынке или сдать мяснику на котлеты. — Ты чего? — спросил Вафик. — Думаю, — ответил Марко. — Плохое время для мыслей. Голова сейчас нужна не для этого. — А для чего? — Чтобы её не пробили дубиной. Думать будешь потом, в Риме, за чашей хорошего вина. А сейчас — делай, как я сказал, и не философствуй. — Ты тоже философствуешь. — Я старый. Мне можно. Мне осталось недолго, а тебе — ещё нет. Марко посмотрел на нож в своей руке. Короткий, кривой, с рукоятью, обмотанной потрёпанной кожей. Обычное оружие для обычного убийцы. Или для обычного человека, который просто хотел позавтракать, а теперь вынужден спасать душу грека, который не умеет держать язык за зубами даже под дулом копья. — Сколько их? — спросил он. — Четверо. Может, пятеро. — А если пятеро? — Значит, будем драться с пятью. — А если шестеро? — Откуда в Эфесе шесть фракийцев? — Вафик усмехнулся. — Они размножаются только до пяти. Это закон природы. Шестой фракиец — это уже не фракиец, а проблема. Но пока пятого не видно. Будем надеяться, что он ушёл за вином. — А если он вернётся с вином? — Тогда он будет пьян. А пьяный фракиец — это полфракийца. Мы справимся. Марко чуть не улыбнулся. — Ладно, — сказал он. — Что делаем? — Ты ждёшь здесь, — сказал Вафик. — Я выйду к ним. Поговорю. — О чём? — О погоде, — Вафик пожал плечами. — Об урожае оливок. О том, как правильно солить рыбу. Главное — чтобы они отвлеклись. — А если они не захотят говорить? Вафик похлопал по ножу на поясе. — Захотят. У нас с ними будет культурный обмен мнениями. С аргументами. Кровными. — А я? — А ты, — Вафик кивнул в сторону склада, — бежишь к двери. Как только они на меня отвлекутся — а они отвлекутся, я громкий, — ты срываешь засов. И внутрь. — А там темно. — Зажжёшь. — Чем? — Носом, — Вафик вздохнул. — Огнивом, дурак. Я тебе дал огниво. Марко похлопал себя по карманам. Огниво было. Он даже не помнил, когда положил. — И что делать внутри? — Найти Алкиона. Вытащить его. — А если там ещё кто-то? — Тогда вытащишь двоих. — А если там не Алкион? Вафик посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Тогда мы умрём здесь все. За того, кого нет. Но я не верю в это. А ты? Марко промолчал. — Вот и не надо, — сказал Вафик. — Верь в то, что он там. И что он жив. И что он, как всегда, что-нибудь жрёт или пьёт. И что он, как всегда, не заплатил. Вафик поднялся. Поправил пояс. Выдохнул. — Жди здесь. Я подам знак. — Какой? — Крик. — Чей? — Их, — сказал Вафик. — И наш тоже. Но сначала их. Он шагнул из-за угла и исчез. Марко остался один, прижавшись спиной к холодной стене, сжимая в потной ладони чужой нож, и думал о том, что в его родном времени сейчас, наверное, кто-то смотрит дурацкий фильм по телевизору и понятия не имеет, как ему повезло. Алкион сидел на соломе, прислонившись спиной к холодной каменной стене. В подвале было тихо. Так тихо, что он слышал, как где-то далеко, за толщей камня, сочится вода — не капает, а именно сочится, просачивается сквозь вековые трещины, оставляя на стенах мокрые разводы, похожие на пальцы утопленников. И как скребутся крысы. Невидимые, наглые, сытые — чужие страхи и чужие объедки. Он пошевелился, пытаясь устроиться поудобнее. Солома кололась, стена давила на лопатки. Плечо, о которое он ударился, когда его кинули, ныло. Алкион выругался, сплюнул в темноту — не глядя, на всякий случай — и вытянул ноги. Посидел так. Потом встал. Ноги затекли. Он прошёлся по подвалу, насколько позволяло пространство — три шага в одну сторону, три в другую. Нащупал рукой стены — скользкие, шершавые, вонючие. Стены были покрыты чем-то, что напоминало слизь — холодную, липкую, с кислым запахом, от которого щипало в носу. Нащупал дверь — тяжёлую, деревянную, с железными полосами. Провёл пальцами по засову — массивному, ржавому, с заусенцами. Дёрнул. Бесполезно. — Заперто, — сказал он сам себе. — Умно. Очень умно. Гении фракийской мысли. Вернулся на место. Сел. В углу, на другой куче соломы, кто-то был. Алкион заметил его ещё когда его кинули — смутный силуэт в темноте, сжавшийся комок. Но тот не двигался, не издавал ни звука, и Алкион решил, что это не человек — тряпьё, мешки, брошенные амфоры, что-то неживое, забытое здесь прежними хозяевами. Но сейчас он услышал дыхание. Ровное, спокойное. Не спящего — скорее, человека, который просто лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок. И не просто лежит — ждёт. Чего — неизвестно. Алкион помолчал. Прислушался к себе — плечо болит, губа распухла, живот подвело. Но это не страшно. Страшно другое — темнота. Густая, как старая патока. Её можно было не видеть, но чувствовать — на коже, на глазах, в горле. Она давила. Он помолчал ещё немного. Потом сказал, негромко, в темноту: — Ты это живой? Молчание. Такое плотное, что Алкион почти услышал, как оно стекает по стенам, смешиваясь с сыростью. — Я спрашиваю, — повторил он, чуть громче, — ты живой вообще? Или как? Из угла донёсся вздох. Не тяжёлый, не жалобный — так, просто констатация факта: да, я здесь, я дышу, я ещё не сдох. — Живой, — ответил голос. Молодой, с римским акцентом. Равнодушный, но не злой. Уставший, но не сломленный. — А ты? — Пока да, — сказал Алкион. — Но это ненадолго. У меня в запасе фляга кислого вина и остроумие. Вино кончится быстрее. Из угла не ответили. Но дыхание стало чуть громче — человек, кажется, повернул голову. Медленно, осторожно, как старый пёс, который ещё не решил, стоит ли доверять новому человеку. Алкион помолчал. Обдумал следующий шаг. Спросить напрямую — не поймут. Промолчать — заснёт, и тогда до утра не разбудишь. — Давно ты здесь? — спросил он наконец. — Не считал, — ответил голос. — День? Два? Сотня лет? — Алкион усмехнулся. — Я просто спросить. Для хронологии. Мне, знаешь, важно знать, сколько времени я уже не пью. — Больше, — сказал голос. — Чего больше? Дня? Двух? Или моей фляги, которая скоро кончится? — Двух дней, — ответили из угла. Коротко, сухо. Алкион кивнул — хотя в темноте это было бесполезно. — Тебя как зовут? Пауза. Такая долгая, что Алкион решил — не ответит. Послал на хуй — и дело с концом. Но нет. — Гай, — сказал наконец голос. Без вызова, без доверия. Просто назвал имя, как называют погоду — ясно, сухо, неинтересно. Как будто имя ничего не значило. Как будто он уже отвык, что его кто-то зовёт. — Алкион, — ответил грек. — Грек. Лекарь из Александрии. Сейчас, правда, без работы. И без лицензии. И без совести. Но с флягой. — Я заметил, — сказал Гай. — Что именно? Что я с флягой? — Что без работы. — Это ты мне? — Алкион хмыкнул. — Ты на себя посмотри. В подвале сидишь, с крысами разговариваешь. Тоже мне, карьерист. Куда рвался? — В Рим, — ответил Гай. Алкион ждал продолжения. Гай молчал. — И как, получилось? — спросил Алкион. — Как видишь. — Ага, — Алкион отхлебнул из фляги, крякнул. — В Рим, говоришь. Я тоже в Рим еду. Вернее, ехал. Но сейчас, кажется, пересадка. Ты, Римлянин, как думаешь, долго ещё эта экскурсия в эфесский подвал продлится? Потому что у меня, знаешь, планы. Деньги. Женщины. Всё такое. Гай не ответил. Только шевельнулся в темноте — переложил ногу на ногу, солома зашуршала. — Молчишь? — спросил Алкион. — Думаю, — сказал Гай. — О чём? — Стоит ли с тобой разговаривать. Ты слишком много болтаешь. Для подвала это опасно. — Почему? — Стены тонкие, — сказал Гай. — А фракийцы любопытные. Алкион замолчал. Прислушался. За дверью, наверху, действительно, иногда проходили шаги. Тяжёлые, пьяные, с матом. — Ладно, — сказал он тихо. — Понял. Я — рот на замок. Ты — кто такой и откуда — расскажешь позже. Идёт? Гай не ответил. Но Алкион почему-то подумал, что он кивнул. В темноте это трудно было понять. Но хотелось верить. — Приветствую мужики, — сказал Вафик, выходя из темноты. Руки пустые, ладони раскрыты. Рожа спокойная, как у верблюда, который решил, что сегодня его все равно не насилуют. Фракийцы сидели у входа. Четверо. Котис на бочке, дубина на плече. Тощий рядом, жует. Здоровенный дремлет. Мелкий ногами болтает. — Ты кто? — Котис руку на дубину положил. — Хороший вопрос, — Вафик присел на корточки в десяти шагах, не ближе. — Я тот, кто пришёл сказать вам спасибо. — За что? — За то, что вы избавили меня от одного греческого мудилы. Вы его уже три дня держите — и молодцы. Пусть посидит еще. Может, поумнеет. Фракийцы переглянулись. Тощий перестал жевать. Мелкий ногами болтать перестал. — Ты че, старик? — спросил Котис. — Ты за ним пришёл или против него? — Я за свои деньги пришёл, — Вафик достал трубку, набил, раскурил. — А он мне должен. Если он у вас сдохнет — кто мне отдаст? Вы? У вас своих долгов, наверное, выше жопы. — Мы его не трогаем, — сказал тощий. — И правильно. Трогать его бесполезно. Я пробовал. Он всё равно не умнеет. Котис усмехнулся. Напряжение чуть спало. — Ты, старик, забавный, — сказал он. — Для бедуина. — А ты для фракийца слишком умный, — ответил Вафик. — Тебя не нанимали на философа. Ты чей? Того, который вчера яйца себе отбил? Котис нахмурился. — Тот парень, — сказал Вафик, — он не специально. Он просто не знает меры. Как и этот грек. У них у обоих кукушка ебнулась на одинаковый манер. — Ты их знаешь, — сказал Котис. Не вопрос — утверждение. — Знаю, — кивнул Вафик. — И тот, который яйца отбил, и этот, который в подвале. Оба долбоебы. Но первый хоть умеет молчать. А этот — нет. — Зачем они тебе? — А кто сказал, что они мне нужны? — Вафик выпустил дым. — Мне нужны мои деньги. А они — мои деньги. Только в долг. И без процентов. Сволочи. — Ты их выкупать пришёл? — спросил тощий. — Я пришёл узнать, сколько они стоят. Чтобы решить — выкупать или пусть живут у вас. Платным общежитием, так сказать. Котис убрал дубину. Сложил руки на груди. — Ты странный старик, — сказал он. — Я старый, — ответил Вафик. — Старым можно быть странными. Молодым — нет. Молодым за это по ебалу дают. — А нам за что дадут? — спросил мелкий. — За то, что вы грека в подвале держите, — сказал Вафик. — Он же не человек. Он природное бедствие. Как саранча, только пьяное. Вы его кормите, а он вам в душу плюёт. Уже плюнул? Ещё плюнет. — Он молчит, — сказал здоровенный, просыпаясь. — Почти не орет. — Значит, уснул, — вздохнул Вафик. — Проснётся — начнёт. Я вас предупредил. Он поднялся, отряхнул колени. — Ладно, мужики. Спасибо за компанию. Пойду я. Грека оставляю вам. Подарок. Скатертью дорога. — Стоять, — сказал Котис. Вафик обернулся. — Ты пришёл, поговорил, уходишь? — Котис прищурился. — Странно. — А что мне тут делать? — Вафик пожал плечами. — Вина нет. Баб нет. Только вы и ваши кислые рожи. Мне ещё верблюда кормить. — Верблюда? — удивился тощий. — Да, верблюда. Буба. Толстый, старый, злой. Вас впустую переплюет. А вас, между прочим, четверо. И у вас даже шансов нет. — Ты, старик, — Котис встал, — или самый смелый человек в Эфесе, или самый тупой. — Третье, — сказал Вафик. — Я тот, кто потерял четырёх верблюдов в Сирийской пустыне и не заплакал. А вы тут со своим греком, как с писаной торбой, носитесь. Смешно. Фракийцы замерли. Кто-то хотел встать, но Котис рукой махнул — сидеть. — Иди, — сказал он. — Пока я добрый. — Ты не добрый, — сказал Вафик. — Ты уставший. Вы все уставшие. Грек вас заебал, признайтесь. Никто не признался. Но и возражать не стали. — Так я и думал, — сказал Вафик, развернулся и пошёл. — Счастливо оставаться. Крысам привет передавайте. Он скрылся за углом. Фракийцы молчали. — Заебёт, — сказал тощий. — Кто? — спросил здоровенный. — Грек. Он прав, старик. — Заткнитесь, — сказал Котис. И сел обратно на бочку. А за углом Вафик выдохнул, вытер пот со лба и кивнул Марко, который стоял в тени, сжимая нож. — Уводи своих, — сказал он. — Быстро. Пока они не поняли, что я их развел. — Ты их развел? — спросил Марко. — Нет, — сказал Вафик. — Я просто заставил их задуматься. А когда человек задумывается — он теряет время. А нам только это и нужно. Они пошли к складу. В темноте. — Слышь, Котис, — сказал тощий, не поднимая головы. — А этот старик... он чё, реально пришёл просто так? Потрындеть и уйти? — Похоже на то, — ответил Котис. Но сам смотрел в ту сторону, куда ушёл Вафик. — Странный он какой-то, — сказал здоровенный. Голос сонный, густой. — Пришёл, наговорил, ушёл. Зачем? — Мозги нам пудрил, — предположил мелкий. — Бедуины умеют. Я слышал. — А нахуя ему нам мозги пудрить? — спросил тощий. — Мы ему ничего не должны. Мы его вообще первый раз видим. Котис молчал. Потом встал, прошёлся, поправил пояс. Посмотрел на дверь склада. Потом на дорогу, где скрылся Вафик. — Он говорил про грека, — сказал Котис. — Сказал, что тот ему должен. — Мало ли кому что должен, — отмахнулся тощий. — Грек этот, если его выпустить, сам будет должен тому, кто его выпустит. И не заплатит. Такие они. — Так зачем он приходил? — снова спросил здоровенный. — Может, хотел узнать, жив ли его должник, — предположил мелкий. — Чтобы потом, если сдохнет, долг не платить. Хитрые они, бедуины. — А если не хотел узнавать? — Котис остановился, посмотрел на своих. — А если он приходил, чтобы посмотреть, сколько нас и где мы сидим? Тишина стала другой. Более плотной. — Ты чё, Котис? — спросил тощий, откладывая еду. — Думаешь, он в разведку ходил? — А похоже, — сказал Котис. — Пришёл, выведал, ушёл. — А где его кореша? — спросил здоровенный. — Один же пришёл. — Может, не один. Фракийцы переглянулись. Мелкий спрыгнул с ящика, подошёл к Котису. — Слушай, — сказал он, понизив голос. — А ты узнал его? Того старика? — Вроде нет, — сказал Котис. — А я узнал, — мелкий говорил быстро, как заведённый. — Это же тот уёбок, который был с греком! Помнишь, в драке! Тот, который старый, но вертлявый! Это он, блядь, который мне в жопу палец засунул! Котис прищурился. — Точно? — Точно, блядь! Я его по глазам запомнил. Сто процентов, Котис! Это он! Тот самый уёбок! — А я говорил! — подал голос тощий, вскакивая. — Я сразу сказал — странный старик. Не верю я этим бедуинам, никогда не верил! — Ты не веришь никому, — сказал здоровенный. — И правильно! Смотрите, к чему привело! — Заткнитесь, — сказал Котис. Он уже не сидел. Он стоял, держа дубину на плече, и смотрел в темноту, куда ушёл Вафик. — Значит, он за ними пришёл. За греком и за тем, который яйца отбил. — А про деньги? — спросил здоровенный. — Всё враки! Нет у него денег! И долгов никаких! Он их вытаскивать пришёл! — А как? — спросил мелкий. — Их же четверо. Он один старый, грек в подвале, второй — тот парень, третий — этот римлянин, которого мы взяли. Они что, все сейчас сюда ломанутся? — Ломанутся, — сказал Котис. — Или уже ломанулись. Обыщите всё вокруг. Живо! — Сколько тебе лет? — спросил Алкион. Гай поднял глаза. Помолчал. — Двадцать. — Двадцать, — кивнул Алкион. — А я думал, больше. — Жизнь такая, — сказал Гай. Алкион поковырял солому. — Чем в Риме занимался? — Работал. — На кого? — На отца. — А он кто? — Должник. Алкион присвистнул. — Хорошая профессия. Платит много? — Не платил. Я платил. Ему. — За что? — За то, что родился. — У нас в Александрии тоже так, — сказал Алкион. — Родился — будь добр отработать. А если не хочешь — беги. Ты побежал? — Побежал. — И как, помогло? — Как видишь. Алкион оглядел подвал. — Не очень. — Спасибо, — сказал Гай. — Я и сам заметил. Помолчали. Скреблась крыса. — А ты, грек, как сюда попал? — спросил Гай. — По глупости, — сказал Алкион. — Ввязался в драку. Не я начал, но мне прилетело. Как всегда. Гай кивнул. — А чего ты в Эфес приехал? — Работу искал. — Нашёл? — Не успел. Помолчали снова. — Ты веришь, что выберешься? — спросил Гай. — Нет, — сказал Алкион. — Но надеюсь. Это разные вещи. Он зевнул, потянулся. — Ладно, римлянин. Давай спать. — Спокойной ночи, — сказал Гай. — Ага, — сказал Алкион и закрыл глаза. Гай тоже лёг. Закрыл глаза. В подвале стало тихо. Но тишина продержалась недолго. Сначала — шаги. Не один человек, несколько. Тяжёлые, быстрые. Потом голоса. Потом — удар. Кто-то влетел в стену — сверху, где-то над их головами. Заскрежетали доски, посыпалась штукатурка, что-то тяжело шлёпнулось на пол. — Стоять, сука старая! — заорал фракиец. — Сам стой, — ответил Вафик. Спокойно, как на базаре. — Я тебя сейчас... — Ничего ты мне не сделаешь. Ты даже пальцем не пошевелишь. Зарычали. Стукнулись два тела. Кто-то охнул. Кто-то заматерился — длинно, сочно, на трёх языках. — Держи его, держи! — А ты держи! — Я держу, он вырывается! — Палец! — заорал вдруг один из фракийцев, тот, мелкий. Голос высокий, истеричный, почти женский. — Палец, сука, он мне палец в жопу засунул! — Не выдумывай, — сказал здоровенный, тяжело дыша. — Сам выдумывай! Я чувствую! Он там! Шевелится! — У тебя крыса в штанах, — сказал кто-то третий. — Какая крыса?! Это палец! Его палец! Бедуинский! — Заткнитесь все! — рявкнул Котис. — Вяжите его, мудилы! Снова удар. Тело упало — гулко, как мешок с костями. — Валяй, — сказал Вафик. — Вяжи. Посмотрим, у кого быстрее получится. Тут же раздался голос Марко — с другой стороны, будто он заходил с тыла: — А это тебе за грека, мудила ебучая! Удар. Короткий вскрик. Кто-то выругался, но не договорил — перебил новый звук, глухой и мокрый, будто кусок мяса шлёпнули об стол. — Держите второго! Держите! — А ты держи, я занят! — Палец! — снова заорал мелкий. — Опять палец, сука! Он мне второй засунул! — Я же говорил, — спокойно сказал Вафик. — Будешь знать. — Сука-а-а! Сверху загремело. Что-то тяжёлое покатилось по полу, врезалось в стену. Кто-то закричал — не то от боли, не то от ярости. Марко выругался, послышался звук борьбы — тела, тяжелое дыхание, удары. — Ах ты, щенок! — заорал фракиец. — Сам щенок! — ответил Марко. Звук удара. Марко охнул. — Получай, падла! — А это тебе за подвал! — Не уйдёшь! — Я и не ухожу! — Марко! — крикнул Вафик. — Слева! — Вижу! Снова удар. Кто-то упал. Кто-то застонал. — Лежи, — сказал Марко тяжело дыша. — Не вставай. — Я тебе встану... — Попробуй. Гай сел на соломе, глядя в потолок. Алкион тоже приподнялся. — Это он, — сказал грек тихо. — Старик? — Он. Вафик. И Марко с ним. — А второй? — Молодой. Яйца отбивает. Слышишь, как старается? Сверху заорали снова: — Где второй? Где второй, я спрашиваю?! — Я здесь, — ответил Марко. Голос напряжённый, но злой. — Ах ты, сука! Звук удара. Звук другого удара. Чей-то вскрик. — Получай, гнида! — Сам получай, фракиец вонючий! Снова топот. Что-то разбилось. — Слышь, — сказал Алкион, глядя в потолок. — Ты там аккуратнее. Я ему ещё должен. — Не помрёт, — ответил сверху Вафик. Голос глухой, через доски. — Ты бы лучше о себе думал. — А что обо мне думать? Я уже всё продумал. — Молодой, — сказал Марко сверху, с одышкой. — Римлянин. С нами. — Откуда ты знаешь? — спросил Алкион. — Видел. Когда тебя кинули. Я в щель видел. — А, — сказал Алкион. — Ну да. Сверху снова зашумели. Звякнуло железо. Кто-то упал. Кто-то заорал: «Нога, блядь, нога моя!» Кто-то ответил: «Была твоя!» — Суета, — сказал Гай. — Это не суета, — ответил Алкион. — Это освобождение. С хулиганством и членовредительством. — Палец! — снова заорал мелкий. — Опять палец, сука! — Я тебе сейчас второй засуну, — ответил Вафик. — Будешь знать, как греков воровать. — Я не воровал! Я их держал! — Вот и держи теперь. Раздался глухой удар, и голос мелкого перешёл в скулёж. Кто-то ещё упал. Кто-то побежал. Кто-то крикнул: «Ухожу, я ухожу, валите сами!» — Стоять! — рявкнул Котис. Но его уже не слушали. Раздался звук тяжёлого удара, короткий вскрик, и голос Котиса оборвался. — Чисто, — сказал Вафик. — А этот? — спросил Марко, тяжело дыша. — Лежит. Не встанет. — Я ему, кажется, яйца отдавил. — Он сам виноват. Не надо было грека трогать. — Твой грек, — сказал Марко. — Ты за него отвечаешь. — Отвечаю. Потому и пришёл. Топот стал удаляться. Голоса стихали. Остался только один — спокойный, тягучий, как песок в пустыне. — Выходите, — сказал Вафик сверху. Дверь подвала скрипнула, впуская свет. — Быстро. Корабль через час. Алкион встал. Гай — следом. — Ты с нами? — спросил грек. Гай посмотрел на него. Потом наверх, где в проёме двери маячили два силуэта — старик и молодой парень, оба в крови, оба тяжело дышащие. — С вами, — сказал он. Они бежали. Не потому что кто-то гнался — сзади уже никто не орал, фракийцы остались там, в темноте склада, кто на полу, кто без сознания. Но корабль уходил через полчаса, а порт — это ещё полтора километра кривых, грязных, забитых телегами и пьяными матросами улиц. Вафик рванул первым. Не старик — кремень. Сандалии шлёпали по мокрым камням, плащ развевался, как крыло дохлой птицы. Он не оглядывался, не кричал — просто бежал, рассекая толпу локтями. — С дороги, суки! — заорал Алкион, спотыкаясь о какую-то бабу с корзиной. Корзина полетела в сторону, баба заорала в ответ, но Алкион уже был в трёх шагах. — Посторонись, мать твою! — Бежим, бля! — крикнул Марко, хватая Гая за рукав. Гай не нуждался в приглашении. Он бежал молча, но быстро — не как солдат, а как человек, которого долго гнали и он привык. Лицо белое, глаза злые, зубы сжаты. — Тормози, уёбок! — Алкион врезался в мужика с телегой, мужик выругался, телега качнулась, амфоры зазвенели. — Дорогу, я сказал! — Сам иди! — ответил мужик, но Алкион уже отлетел от него, как мяч от стены. Вафик, не оборачиваясь, рявкнул: — В порт, быстро! — А ты не видишь, бежим! — Алкион чуть не упал, споткнувшись о кошку. Кошка взвизгнула, бросилась под ноги другому прохожему, тот споткнулся, упал, заорал. — Пиздец, бля! Марко оттолкнул какого-то лысого торговца, который пытался всучить ему вяленую рыбу. Торговец заорал, рыба полетела в грязь. — Не видишь, спешим! — Сам мудила! — крикнул торговец вдогонку, но Марко уже свернул за угол. Они выскочили на площадь у порта. И тут Вафик остановился. В нескольких шагах от них, привязанный к столбу у таверны, стоял Буба. Верблюд жевал какую-то дрянь, и морда у него была такая, будто он знал всё наперёд и ему было глубоко насрать. Вафик подошёл. Положил руку на верблюжью шею. — Буба, — сказал он. Верблюд повернул голову, посмотрел на старика. Фыркнул. — Беги, — сказал Вафик. — Просто беги. Он отвязал верёвку. Хлопнул Бубу по боку. Верблюд развернулся и потрусил в переулок. Быстро, как будто только и ждал. Ни разу не оглянулся. — Пошли, — сказал Вафик. — А он? — спросил Марко. — Беги, — повторил Вафик. Они побежали дальше. Впереди показались мачты. Порт. Ещё двести метров. — Стоять! — заорал стражник с дубиной. — Куда прёте? — На корабль! — ответил Алкион, не сбавляя шага. — А билеты? — Пошёл ты! Стражник хотел заступить дорогу, но Вафик, не глядя, бросил ему под ноги медную монету. Стражник нагнулся. Этого хватило. — Пропусти! — крикнул Марко, пробегая мимо. — Я тебя запомнил! — заорал стражник, но они уже были в порту. Алкион споткнулся о канат, растянулся на досках, вскочил, выматерился. — Нога, сука! — Беги, — бросил Вафик. — Да бегу я, бегу! Впереди — зелёный парус. «Афродита». Трап ещё не убрали, но матрос — здоровенный египтянин с татуировкой на руке — уже отвязывал канат. — Стоять! — заорал Алкион. — Стоять, люди на борту! Матрос обернулся, хотел сказать что-то нехорошее, но увидел Вафика, который летел вперёд, и передумал. — Быстрее, — сказал матрос. — Сейчас, сейчас, — Алкион запнулся на трапе, чуть не рухнул в воду, ухватился за канат. — Помогите! Гай подхватил его за шкирку, втащил на борт. Марко перемахнул через поручень. Вафик шагнул спокойно, как на прогулке, и встал у поручня. Он не смотрел на причал. Смотрел в переулок, куда ушёл Буба. А за спиной у него, на причале, уже бежали фракийцы. Четверо. Кто на своих ногах, кто прихрамывая. Один держался за ногу — тащил её, как чужую. Второй, мелкий, зажимал рукой задницу и кричал: — Держи их, суки! — Не уйдёте! — заорал третий, с разбитой мордой, кровь текла по губе, смешив