Хозяйка старой хижины

Глава 1

Элис устала. Нет, она мне никогда не признается в этом, но я вижу по лицу, что малышка держится на чистом упрямстве. Её движения резкие, взгляд раздражён. Она то и дело заправляет под косынку выбившуюся прядь волос, отряхивает подол грубо пошитого платья от невидимой грязи и дёргает бантики на переднике.

Наконец, спустя ещё десять шагов, она тихо спрашивает:

– Далеко нам ещё идти? – голос спокоен, а улыбка, коснувшаяся губ, доброжелательна. Сторонний наблюдатель ни за что бы не понял, что ещё чуть-чуть и ребёнок взорвётся от злости. Мысленно, конечно. Потому что безупречное воспитание не позволит Элис показать свои истинные эмоции.

– Осталось чуть-чуть, – улыбаюсь ей так же спокойно и дружелюбно. Потому что и из меня, бывшей нищенки, тоже воспитали идеальную леди.

Вокруг тихо. Солнце стоит высоко и тени едва касаются земли. Душно. Хочется пить, а ещё больше хочется уже добраться до места, чтобы наше длительное путешествие, наконец-то, закончилось.

Я не лгу. Нам, действительно, остаётся всего ничего. Подняться на горку, а потом спуститься и будет старенькая хижина Зарины. Она когда-то приютила меня и обогрела. Заменила и мать, и отца, и любимую бабушку. Это место я считала своим настоящим домом и здесь же узнала, что взрослые могут любить тебя, рассказывать вечерами сказки, а когда ты болеешь, сидеть ночи напролёт у кровати и уговаривать потерпеть ещё немного. Сердце замирает от нахлынувших воспоминаний, а на глаза наворачиваются слёзы, но я прогоняю эту слабость.

Я не была здесь целых восемь лет, но помню и дуб этот раскидистый, что раскололо надвое во время разбушевавшейся стихии. И поместье, видневшееся вдалеке. Даже живописные берега мелкой речушки будто бы совсем не изменились. Разве что чуть больше разросся камыш, да ниже склонилась к воде старая ива, роняя плети-ветки в чистую холодную воду.

Хорошо… Так хорошо мне давно не было. И надежда, слабым росткам которой я до последнего запрещаю пускать корни, вдруг вспыхивает в душе, расцветает буйным цветом. Мы смогли… У нас получилось.

Пригорок заканчивается и начинается спуск. Я пытливо всматриваюсь вдаль, ищу заросшую девичьим виноградом крышу и нахожу её. Но радость медленно гаснет, потому что старая хижина выглядит иначе, чем в моих воспоминаниях.

Забор всегда-то был косым и рябым, но небольшой садик перед домом Зарина держит в чистоте. Держала… Не припомню, чтобы среди буйно цветущих растений закрадывались сорняки. Сейчас же вокруг хижины колосился бурьян, достающий мне до пояса.

Мы доходим до покосившегося, а местами и обвалившегося плетня, останавливаемся. Взгляд мечется в поисках хоть каких-то признаков жизни, но я не нахожу их.

– Здесь никого нет? – устало бросает Элис и опускается на колени, прямо на траву. Её не заботит ни то, что она испачкает пусть не дорогое, но добротное платье, и, главное, она не думает о том, что кто-то может увидеть её в минуту слабости.

Признаваться девочке в том, что мой гениальный план оказался провальным, не хочется. Я подхожу к калитке и ободряюще отвечаю ей:

– Не знаю, сейчас посмотрю.

Сорняки цепляются к юбке, хватают за рукава, пытаются дотянуться до туго заплетённой косы. Я упрямо пробираюсь к двери и, вполне ожидаемо, вижу на ней огромный замок. Нет-нет-нет… Только не это…

Если мы с Элис не найдём пристанища здесь, то я и не знаю, куда ещё податься. Денег от продажи драгоценностей не так уж и много. Жить на них в гостинице или на постоялом дворе долго не получится, да и опасно это – наверняка, нас ищут. У Зарины же можно было переждать несколько месяцев, прежде чем попробовать перебраться за границу нашего королевства.

Плотно сжимаю губы и иду к дальней стене. Там есть схрон, где старушка всегда держит ключ. Он и сейчас там, но помимо ключа в нише имеется и письмо, на почерневшем конверте которого выведено корявым почерком: «Для Глории».

Сердце замирает на мгновение, а потом пускается вскачь. Письмо. Для меня.

Зарина писала не так уж плохо, для необразованной селянки. Что немудрено – её муж был магом. Дара слабого, да и ума небольшого, судя по рассказам самой сердобольной старушки, но всем, кто имел хотя бы искру магии полагалось бесплатное обучение. Вот он и научился писать и читать, чему, в свою очередь, научил Зарину.

«Глория, мои дни на исходе. А сердце не на месте. Я пишу тебе, но писем ты не получаешь. Если бы получила, то ответила бы старушке. Верю в это.

Тебе, ежели, пристанище понадобиться, то знай, дом этот я на тебя оформила. Представляешь, чтоб чин по чину, даже в горуд энтот ходила. И подпись на бумажках ставила, как дама знатнову роду. Писчий энтот сказал бумажки для тебя оставить, чтобы на руках всё было. Я и оставила, там, в шкафчике нашем, где серебрушки лежали раньше.

Жаль, что свидеться не получится. Но ты знай, моя хижинка всегда твоим домом будет, сколько бы годков ни минуло».

А внизу приписка совсем уже неразборчивая:

«Зря я отправила тебя с ней. Зря поверила в речи сладкие. Чую я, не так что-то с тобой. Прости меня, дуру старую».

И дата, по которой ясно, что Зарины давно уже нет в живых. Больше года уже. Потому и дом зарос, и…

На потемневшую от времени бумагу падает огромная капля и расплывается тёмным пятном. Только тогда понимаю, что капля эта – моя слеза. Спешно вытираю лицо и зову:

– Элис, иди сюда!

Девчушка пробирается долго, сопит, тихонько охает, но не бранится и не ропщет. А когда доходит до двери, возле которой я дожидаюсь её с проржавевшим ключом в руках, то спрашивает:

– Узнала что-то?

– Да, – улыбаюсь через силу, борясь с муторным чувством вины, что распускает свои корни. – Теперь этот дом наш.

Элис чопорно кивает, будто бы и не рада этой новости, но по глазам я вижу – что малышка счастлива быть здесь, а не в роскошных комнатах огромного особняка. Что же, я понимаю её радость.

Глава 2

Снаружи дом выглядит не так уж плачевно. Крыша цела, да и стёкла на месте. Стены обвил настырный девичий виноград, подобравшись и к двери. Но её он не тронул, обошёл стороной, будто знал, что хижина однажды возродится.

Ключ проворачивается не сразу. Приходится поднатужиться, так что на пальцах остаются отметины, но дверь поддаётся. И мы оказываемся в тёмных сенцах. Здесь земляной пол и тянет сыростью. Лавка у стены, на которой стоит пара пустых деревянных вёдер, да высокая кадушка, куда мы обычно воду натаскивали, для нужд домашних.

За сенцами ещё одна дверь. Она уже без ключа открывается. Справа – маленькая кухонька, слева – кладовая и спуск в подвал, где раньше припасы разные хранились. Если пройти прямо по маленькому коридорчику, то окажешься в горнице, большой и светлой. Есть спаленка, отгороженная цветастой тканью, и ещё одна комнатушка, которую Зарина приспособила под склад разных вещиц. Она любила вязать и пряжи у неё всегда имелось с запасом, а помимо неё и спицы разных размеров, и крючочки, и нитки, и иголки.

Казалось бы, повсюду должно было пахнуть пылью, а нет. В доме чисто и свежо, будто и не пустовал он целый год. Всё благодаря артефактам чистоты, которые изобрёл покойный супруг Зарины. Пусть дар его был не так уж велик, но вот такие вещицы он делал с особым старанием, на совесть. И они, даже после его смерти, продолжали поддерживать чистоту в этом доме. Я хорошо помню, как Зарина, посмеиваясь, хвалилась тем, что она единственная женщина в деревне, которой не нужно спину гнуть, чтобы поддерживать порядок в доме. Были у её мужа и другие артефакты, но этими старушка особо дорожила.

Проходим в горницу и я обвожу комнату взглядом. Кружевные занавески, выкупленные у старьёвщика за сущую мелочь, висят там, где им и положено, пуховый платок, аккуратно расправленный на спинке стула, лоскутное покрывало, которое мы шили вместе… Каждая мелочь напоминает мне о той, которая дарила мне любовь и ласку. О той, которая учила меня всему, что сама умела. О той, с которой я не смогла попрощаться… Мне всё казалось, что Зарина просто вышла из дома ненадолго и вот-вот вернётся.

Моё сердце отказывается принимать настоящее, отказывается верить, что единственного человека, который мне был близок, кроме Элис, больше нет в живых.

– Глория? – девочка будто чувствует насколько мне тяжело. Подходит близко, заглядывает в глаза и осторожно берёт за руку.

И я понимаю, что стою вот так, посреди комнаты, слишком долго. Что совсем позабыла о той, за которую теперь отвечаю.

Нахожу в себе силы и улыбаюсь:

– Всё хорошо.

Я почти не лгу. Несмотря на боль от потери, у нас всё хорошо. И сейчас и будет после. Главное дождаться, когда наши поиски немного утихнуть и тогда… Впрочем, эти рассуждения стоит пока отложить. Чтобы потом не разочароваться.

Мы возвращаемся в кухню, где на столе аккуратной стопкой составлены тарелки, укрытые белоснежным полотенцем.

– И что нам делать? – спрашивает девочка, присаживаясь на край табурета.

Распахиваю окно, впуская свежий воздух и стрёкот надоедливых кузнечиков. А ещё солнечные лучи, что с радостью касаются и узенького подоконника, и трепещущих занавесок, и поблёскивающих чистыми боками тарелок.

– Нужно поесть и отдохнуть, а там решим, за что первым браться, – отвечаю просто, пожимая плечами.

Действительно, что планы строить? Мы добирались сюда десять дней, нам нужен отдых. Полноценный, а не урывками.

Из съестного у нас остались пирожки с капустой и небольшой кусочек копчёного мяса. Хотела на последней станции купить чего-то впрок, но решила, что здесь, в ближайшей деревушке, смогу отовариться не хуже.

Элис упрямо борется со сном. Она трёт глаза кулачками, украдкой щиплет уши.

– Пойдём, – говорю ей, убрав крошки со стола.

Мы подходим к заправленной кровати, на которой расстелено чистое бельё, скрипучее и удивительно пахнущее морозом. Элис с трудом снимает платьишко и остаётся в тонкой сорочке. Она сшита из дорогой ткани, в отличие от той одежды, что мы купили в простенькой лавке, а всё потому, что девочка не смогла от неё отказаться.

Уже засыпая, Элис бормочет едва слышно:

– Ты не уйдёшь, Глория?

– Не уйду, – признаюсь с улыбкой и нежно провожу по её светленьким волосам. Она едва заметно морщится, но потом сон забирает малышку в свои объятья. Она очень устала.

Глава 3

Я не присаживаюсь ни в горнице, ни в кухне. Выхожу за дверь и прижимаюсь к стене. Как бы мне хотелось прилечь рядом с Элис и провалиться в желанное марево сна. Но прежде мне стоило осмотреть более детально.

Того запаса, что у нас есть, едва ли хватит на ещё один день. А девочка растёт и ей нужно хорошо питаться. За себя я не волнуюсь – терпеть чувство голода мне привычно. Но Элис же другая.

Я долго стою, рассматривая заросли перед собой. Зарина так любила свой уютный садик, свои необъятные кусты роз и прочие цветы, коих насчитывалось с два десятка. Сейчас же от них ничего не осталось, сор всё забил, не пощадив ни кустика. И ведь старушка печалилась, что у муженька не хватило знаний сделать артефакт от сорняков, а так бы и вовсе была красота.

Но даже так, с перекошенной плетью и бурьяном мне по пояс, здесь хорошо. Дышится иначе – свободнее, легче…

Возвращаюсь в дом тихо, боясь разбудить Элис. Но девочка спит, сжавшись в комочек, и не слышит ни моих шагов, ни того, как я подхватываю сумки с нашими вещами и выхожу на улицу. За время пути толком постирать ничего не получалось, теперь вот стоит перебрать всё и разложить в разные стопки, чтобы потом вместе с Элис сходить к реке и постирать всё.

После этого я иду в кладовку. Тщательно осматриваю всё, что есть на полках. Они почти пусты, но мне удаётся достать несколько ящичков, а в них с десяток пригоршней острого перца, маленькие цветы гвоздики, жестяная банка с сушёным чесноком и ароматные листья, которые Зарина добавляла к зимним заготовкам. В углу кадушка с солью. Сколько в ней веса я вот так, навскидку, и не скажу, но прилично. Нам хватит.

Спускаюсь в подвал. Здесь сухо и прохладно, опять же благодаря артефакту.

Пустые банки прикрыты холщёвыми тряпками, плетёные корзины составлены одна на другую. Помню, сколько заготовок мы обычно делали, если придётся здесь задержаться, то и Элис научу соленья разные делать. Может эти знания и не пригодятся ей в жизни, но лишними точно не будут.

После подвала выхожу на улицу. Долго смотрю на бурьян, что шуршит от лёгкого ветра и иду вперёд. Где-то здесь должны быть кусты роз, которые Зарина особенно любила. Но дойти до предположительного места их произрастания не успеваю. Толстые стебли репейника раздвигаются и оттуда выглядывает покатая голова с длинными, обвисшими ушами. Широко открывает рот и выдаёт громогласно:

– М-м-е-е-е-е!

От неожиданности что встречи, что голоса этого, я отступаю назад, спотыкаюсь и, потеряв равновесие, падаю назад, знатно приложившись мягким местом о землю. Коза, как мне кажется, довольно кивает и отступает, прячась в непрополотых зарослях.

Вот ведь, скотинка!

– И чего ты здесь забыла? – бормочу, с кряхтением поднимаясь на ноги. Но мне никто, конечно же, не отвечает. И хорошо. Не хватало ещё такого счастья.

Осматриваюсь. Вокруг спокойно, тихо, будто рогатая нахалка мне вовсе померещилась. Даже ветер и тот притаился – ни один листочек на дереве не шевелится. Постояв так ещё недолго, иду к зарослям и добираюсь-таки до хиленького куста роз, единственного, который выжили. Но и он на последнем издыхании – веточки тонкие, слабенькие и на них всего-то с пяток пожухших листьев.

Аккуратно провожу кончиками пальцев по листьям этим, потом сердито хмурюсь и берусь за мясистый куст репейника, что облюбовал себе место рядом с розой. Силюсь вырвать, но куда там. Отвыкла от сельской жизни, изнежилась, потеряла былую хватку. Ничего, справлюсь.

Решительно выпрямляюсь и иду к сарайчику, что пристроен сбоку от дома. Точно помню, что там Зарина хранила садовый инвентарь. И не ошибаюсь – нахожу и штыковую лопату и тяпку с удобным черенком точно под мой рост. Беру и то, и другое, точно не зная, что поможет избавиться от разросшихся сорняков. Только выхожу из сарая, иду обратно к несчастному кусту, как меня сзади чувствительно толкают и я теперь лечу уже вперёд. Выставляю ладони, чтобы не уткнуться носом в землю и слышу заливистое:

– Ме-ме-ме! – и в голосе этом столько яда, что я не выдерживаю и ругаюсь так, как точно не положено выражаться благородной леди. Благо, что ни благородной, ни леди я больше не являюсь.

– Я тебе сейчас! – вскакиваю и хватаю хворостинку, что так удачно подворачивается под руку. Черенок тяпки был бы вернее, но его не беру в виду своего человеко да и животнолюбия.

Коза смотрит на меня с ехидством и даёт стрекоча раньше, чем я успеваю замахнуться. Не знаю, что на меня нашло, но я несусь за ней перепрыгивая через поваленное бревно, через опрокинутое корыто, что подгнило с одной стороны, через трухлявые дрова на заднем дворе. Животинка всё это время весело подскакивает, взбрыкивая задними копытами и мекает, оглашая пространство дребезжащим голоском.

Наконец, я останавливаюсь. Дышу шумно, отираю потное лицо, заодно заправляя растрепавшиеся волосы. Коза тоже останавливается. Смотрит на меня с насмешкой и выдаёт ёмкое:

– Ме-е-е!

– Шла бы ты отсюда, – бурчу обиженно и бросаю хворостинку, которую всё ещё для чего-то сжимаю в ладони.

Коза трясёт головой, так что куцая бородка качается в такт её движениям.

– Не хочешь? – бросаю не без удивления. Дожили. Уже с животинками разговариваю. Похоже, нужно было прилечь вместе с Элис – видимо, от усталости мне уже всякое мерещится.

Стоило вспомнить про девочку, как она тут же появляется за домом. Элис внимательно смотрит на меня, потом на козу, и при виде последней на её губах появляется робкая улыбка.

Животинка издаёт какой-то невнятный звук и срывается с места, направляясь в сторону девочки. Конечно же, я не успеваю перехватить её. Подаюсь вперёд, расставляю руки и замираю в этой нелепой позе, глядя на то, как четвероногая зараза на скорости подбегает к Элис, резво останавливается и… Кто бы мог подумать? Трётся о её ноги своими покатыми белыми боками, словно ласковая кошка!

Глава 4

Элис улыбается, не робко, а так, что на щеках появляются премиленькие ямочки. Потом вовсе заливисто смеётся и опускается на колени рядом с животинкой, чтобы обнять её. Маленькую леди не волнует ни то, что подол платья испачкается, ни то, что от животного пахнет… животным, а не фиалками.

Удивительное дело, но коза принимает её ласку с охотой, стоит, не шевелится. И лишь тихонько приговаривает:

– Ме-ме-ме, – будто бы жалуется девочке на всю свою жизнь разом.

И, позвольте спросить, чем ей так не угодила я, что мне, вместо ласки, досталось рогами по мягкому месту?

Элис с неохотой поднимается, ещё раз проводит рукой между рогов и поворачивается ко мне.

– Мы же её оставим, Глория?

Оставим? Вот это исчадие бездны?

Хочу уже отказать, но коза выступает вперёд и угрожающе выкрикивает:

– М-м-м-е-е-е!

Я замираю и рот закрываю. А потом растерянно произношу:

– Элис, она же, наверняка, чья-то, мы не может вот так просто её оставить.

Животинка сдвигает брови и явно хочет возразить, но растерянно оглядывается на ту, которую выбрала своей хозяйкой. И тянет уже без былой агрессии:

– Ме-е-е…

Элис вспыхивает. Не припомню за ней, чтобы она за кого-то вступалась. Девочка всегда была послушна, идеальна даже до зубовного скрежета. А тут на щеках появляется лихорадочный румянец и голос звучит неожиданно упрямо:

– Мы оставим её тут!

Я теряюсь сильнее. Стою и не зная, что сказать. Лишь перевожу взгляд с козы, на Элис и обратно. Наконец, нахожу в себе силы снова пояснить:

– Мы не можем оставить её просто так, нас обвинят в воровстве.

Кажется, этот очевидный факт вовсе не беспокоил малышку до того, пока я о нём не упомянула. Румянец пропадает с её лица, сделав кожу ужасно бледной. И блеск из глаз исчезает. Она резко отворачивается, пытаясь скрыть слёзы, что заволокли взор и я сдаюсь:

– Элис, пусть… – запинаюсь, боясь поверить в то, что говорю это, – путь пока останется. Но если за ней кто-то придёт, то нам нужно будет её вернуть.

Девочка оборачивается не сразу. Ещё несколько мгновений стоит ко мне спиной, а потом подбегает быстро и обнимает крепко, чтобы тут же отступить назад.

– Спасибо, – шепчет она.

А я, испытывая странные чувства, что сдавили грудь, выдавливаю с улыбкой:

– Брось, не за что меня благодарить.

Оставшийся день я кружусь по дому. Точнее не по дому даже, а возле него. Мы идём с Элис к реке и я стираю наши вещи. Малышка порывается мне помочь, но я мягко возражаю – кусок мыла, которое мы нашли в закромах Зарины, и пахнет резковато, и свойство имеет премерзкое – делают кожу на руках грубой, а вкупе с холодной водой так и вовсе та потрескается. У Элис кожа на ладонях нежная, мягкая, и мне совсем не хочется, чтобы она испортила её.

Но пришлось дать обещание, что как только мы немного обживёмся и приобретём хорошие средства для стирки, то я её научу.

Речка протекает на задах, а рядом с ней был некогда образцовый огородик, от которого тоже ничего не осталось. Всё поросло бурьяном и только пяток кряжистых яблонь да пару вишен, что растут у самого берега, по-прежнему могут похвастаться мелкими зелёными плодами. Лето только вступило в свои права, так что Элис сможет попробовать настоящую вишню и яблоки настоящие, а не те, что выращивают в столице при помощи магии.

От Элис теперь ни на шаг не отходит её новая питомица. Коза, прозванная с лёгкой руки девочки Белянкой, мотается за ней хвостиком. И в дом заходит, пихая свой нос во все шкафчики и миски, что попадаются на её пути. Я пытаюсь запретить ей топтаться по полу, но куда там, моё слово законом для неё не является. И я машу рукой.

До сорняков мы так больше и не добираемся. Силы иссякают. Ужинаем теми крохами, что остались. Элис подкармливает украдкой Белянку кусочками хлеба. Та не отказывается, принимает и косит на меня хитрым глазом, будто проверяя, устрою я ей взбучку или нет.

Не устроила. Я устала, настолько, что с трудом уже переставляю ноги, когда день сменяется серыми сумерками. И укладываюсь на наспех сооружённой кровати из пары огромных сундуков. Кровать я оставила для малышки, вдвоём на ней спать не удобно, а выгонять её на жёсткие доски мне не позволит совесть.

Козу оставили в сенцах, не хватало ещё утром убирать за ней продукты жизнедеятельности. Элис хмурится, ей дай волю, она бы эту вредину рядом с собой уложила, но перечить мне не решается.

Засыпаем мы быстро. А может это я проваливаюсь в сон, не замечая ничего вокруг. Завтра будет новый день и новые силы, чтобы обустроить наше новое жилище.

Вот только отдохнуть у меня не получается. Среди ночи меня будит тихий плач и я подрываюсь, чтобы подбежать к Элис.

Малышка свернулась калачиком, укрывшись одеялом. Она плачет, едва слышно всхлипывая, но я знаю, что если её не успокоить, то тихий плач перейдёт в истерику.

Выпутывать из одеяла её не берусь. Лишь сажусь на край кровати и осторожно касаюсь вздрагивающего комочка. Элис затихает, молчит с минуту, а потом глухо спрашивает:

– Я опять тебя разбудила?

Печально улыбаюсь, и не важно, что девочка этой улыбки не увидит:

– Ничего страшного, – говорю тихим, но бодрым голосом. Да, мне дико хочется спать, но я ни за что не оставлю Элис в такую минуту. – Тебе снова что-то приснилось?

Отвечать малышка не торопится, но всё же сдаётся. Она сначала откидывает одеяло, представ передо мной эдаким растрёпышем, потом долго смотрит блестящими от слёз глазами, и, наконец, признаётся:

– Мама… – и без того севший голос вовсе срывается, а выдержка, та самая, которой Элис всегда так гордится, даёт слабину. Она всхлипывает, закрывает лицо руками и я подхватываю её, прижимая крепко и пытаясь этими нехитрыми объятьями забрать себе хотя бы часть её страданий. Я понимаю, что только время приглушит боль, но ничто не излечит её до конца.

– Я с тобой,– шепчу в лохматую макушку. – Я всегда буду с тобой. Не плачь, милая. Мы обязательно справимся со всеми трудностями.

Но слова не утешают. Наоборот, заставляют её заплакать ещё громче, безнадёжнее. Среди всхлипов я различаю бессвязные фразы:

– Мама тоже… а теперь… как я без неё?

Да, я знаю, Эмили обещала дочери, что никогда её не оставит, но… У судьбы-злодейки иные планы. Мне нужно было бы многое ей сказать, впрочем, мы уже ни раз разговаривали на эту тему. И Элис будто бы верит мне, а с приходом ночи напрочь всё забывает.

За спиной слышатся тихие шаги, но испугаться я не успеваю. Только поворачиваю голову и вижу белое пятно на фоне тёмной комнаты. Не знаю, как эта рогатая упрямица смогла открыть дверь, которую я плотно прикрыла, но факт остаётся фактом – Белянка здесь.

Она смотрит сочувствующим взглядом на Элис, что сотрясается от рыданий в моих руках, потом подходит ближе и несильно бодает девочку в спину, чтобы та обратила на неё внимание. Малышка затихает, задерживает дыхание, а я шепчу:

– Смотри, даже Белянка пришла тебя утешить.

Элис немного отстраняется от меня, тянет тонкую ручку к рогатой макушке и гладит её. Коза же, словно настоящая кошка, принимается покряхтывать, заменяя странными звуками привычное мурчание.

Слёзы малышка больше не льёт. Устраивается удобнее у меня на руках и тихонько поглаживает Белянку. Та стоит смирно, будто боится, что Элис снова начнёт плакать. Вскоре ладошка девочки замедляется, а потом вовсе замирает. Она засыпает, утомлённая что путешествием долгим, что трудовым днём, что слезами.

Я аккуратно укладываю её на подушку, накрываю одеялом и поднимаюсь с кровати. Та скрипит и я замираю в полусогнутой позе. Но Элис на громкий звук никак не реагирует, продолжая мирно спать.

Коза, будь она неладна, уходить не торопится. Стоит у изголовья и смотрит с поистине материнской нежностью на спящую девочку.

– Ладно, – шепчу, сдаваясь, – оставайся рядом с ней. Но если нагадишь, будешь вовсе на улице спать, не в сенцах даже. Поняла?

Нежность из глаз Белянки пропадает и она окидывает меня презрительным взглядом, мол, за кого ты меня принимаешь, человечешка бестолковая? Я не сдаюсь, грожу ей пальцем и иду к своей лежанке.

Спать. Теперь можно спать. Надеюсь, это вредное рогатое создание сможет уберечь сон Элис от горьких переживаний.

Глава 5

Просыпаюсь от неясного бормотания и странного цокота. За ними в поверхностный уже сон врывается звон посуды и растерянное «ой». Открываю глаза и вижу над собой низенький потолок, побелка на котором свежа и чиста, будто только вчера нанесённая. А ещё мелкую вязь трещинок, что тянется от края до края комнаты.