Хозяйка старой хижины
Удивительно, но я чувствую себя отдохнувшей. Сила разливается по телу, требуя уже подняться. Вновь шорох, звон и осуждающее:
– Ме-е-е, – тоже тихое, будто рогатая животинка боится разбудить меня своим голосом.
Ей отвечает Элис:
– Я стараюсь, – и в двух словах этих столько беспомощности и растерянности, что я поднимаюсь.
Откидываю одеяло, которым совершенно точно ночью была накрыта девочка. Улыбаюсь и опускаю ноги на пол. Потягиваюсь до хруста и спешно накидываю простую рубашку и юбку, тоже простую. Одежда наша сшита из дешёвого, но добротного сукна. Слишком грубого и не очень-то красивого, но… Кто выбирает красоту, когда на кону стоит свобода? Вот и мы не выбрали, решив, что ничего-то зазорного нет ни в льняном полотне, ни в хлопковом. Струящийся шёлк не так уж и приятен, когда в довесок к нему идёт золотая клетка.
Осторожно ступаю по полу, стараясь не издавать лишних звуков. А на кухне застаю занимательную картину – Элис, с вездесущей Белянкой, пытается соорудить подобие бутерброда. Хлеб ещё вчера был чёрствым, да и ломтики копчёного мяса обветрило, но малышка старается. Она режет мясо, высунув язык, а вместо ровненьких кусочков у неё выходят кособокие шматки, которые и на бутерброд положить стыдно. Во всяком случае, так считает коза, недовольно качая головой и выдавая своё излюбленное и осуждающее:
– Ме-е-е!
– Доброе утро! – прерываю их стряпню.
Элис ойкает и оборачивается, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Румянец споро расползается по её лицу и она бормочет виновато:
– Прости, Глория, мы тебя разбудили?
Уже «мы». Быстро же они сдружились. Что немудрено – у Элис никогда-то не было настоящих друзей. Да и фальшивые отсутствовали. Ведь идеальная леди должна быть недоступной загадкой… Мысленно содрогнулась, вспомнив что фразу эту, что голос, её говоривший. Девочке же ответила:
– Я выспалась, пожалуй, впервые за последние десять дней, – признание даётся легко. И Элис несмело улыбается в ответ. – Что тут у вас?
Деловито подхожу к столу и осматриваю фронт работ. Малышка же спешно кладёт нож и руки за спину прячет, будто боится признаться, что всё это она сотворила. Ещё и шаг назад делает. Э-э-э, нет, так дело не пойдёт
– Хочешь, я научу тебя? – спрашиваю с улыбкой.
Коза, что удивительно, инициативу мою поощряет – подталкивает Элис к исходной позиции, ещё и наставления выдаёт:
– Ме-ме-ме!
И я показываю малышке, как держать мясо, под каким углом ставить нож, чтобы кусочки выходили тоненькие и ровные. Конечно, у Элис не сразу получается, но… Я не ставлю задачу, научить её всему. Пусть она примет и тот факт, что не всё должно получатся идеально.
Бутерброды готовы, и мы с малышкой идём к речке, где умываемся и приводим себя в порядок. Холодная вода бодрит, прогоняя сонливость и ленивую негу. А солнышко, весело играющее что с водной рябью, что с шелестящей листвой, так и вовсе наполняет душу настоящей радостью.
По пути срываю несколько веточек мелисы, что разрослась огромным кустом, выбравшись из огороженного для неё пятачка. Растираю один листочек и даю понюхать Элис:
– Вку-у-усно, – тянет она, прикрыв глаза.
Я с ней согласна. Вкусно. И ничуть не хуже чёрного чая, который не так давно вошёл в моду среди аристократов.
Покончив с завтраком, я поправляю юбку и обращаюсь к малышке:
– Нам нужно сходить на рынок, тут недалеко. Ты всё помнишь?
Девочка хмурится и без запинки отвечает:
– Конечно. Я не должна никуда от тебя отходить, не должна разговаривать с незнакомцами. А если кто и спросит, говорить, что ты моя мама.
Звучит… Неприятно. И дело вовсе не в том, что я имела что-то против статуса «мамы». Мне было неприятно от того, что я вновь загоняла Элис в рамки, теперь уже насквозь пропитанные ложью. Но другого выхода у нас нет.
Дом я закрываю и ключ беру с собой. А вот козу на рынок я брать не планировала, вот только кто из этих двоих заговорщиц собирался считаться с моим мнением? Правильно, никто. Поэтому из закутка, где и располагался дом Зарины, мы выходим развесёлой компанией – я, Элис и коза.
В деревне этой была одна улица – широкая, утоптанная что ногами жителей, что скотом, что повозками. По ней мы и идём. Элис смотрит по сторонам, но делает это украдкой, чтобы никто-то её интереса не заметил. Но замечать некому. Улица подозрительно пуста и не видно ни людей, ни кур вездесущих, ни прочей живности.
Впрочем, подходя к рыночной площади, что располагается аккурат в центе деревеньки, мы слышим гомон голосов. Одни кричат громче, другие тише, но при этом все – очень-таки возмущённо.
Останавливаюсь, испугавшись сама не знаю чего. И за рукав платья хватаю Элис, чтобы и она остановилась. Но девочка никуда и не спешит – быстро прячется за мою спину и вцепляется ручками в рубашку. Коза и та замирает, и оглядывается на нас, будто совета спрашивает, что ей делать дальше.
Если бы я знала… Мне все дни казалось, что стоит нам оказаться в богами забытой деревне, на окраине королевства, как все кошмары закончатся. Не нужно будет думать о том, что кто-то идёт по нашему следу, и оглядываться здесь без надобности. В моих воспоминаниях был идеальный садик перед домом и улыбающееся лицо Зарины, которая протягивала мне на морщинистой ладони яблоко, величиной едва ли ни с мою голову. И люди, что жили в деревне, представлялись мне теми, кому нет дела ни до пришлой девахи, ни до девочки, рядом с ней. Нет, любопытство взяло бы верх, вот только узнавать о нашем прошлом, вот так, чтобы всерьёз, никто бы ни стал. Поговорили бы и отстали.
Теперь же, сборище это… По какому поводу? И так ли безопасно показываться нам на глаза?
Долетает недовольное:
– Вот ещё! И так обираете нас до нитки!
И всё стихает. Даже ветер, едва трепавший туго заплетённую косу, и тот замирает, боясь разогнать горячий от солнечных лучей воздух.
– А ты не перечь мне, – писклявый голос роняет ответ и толпа, молчавшая вроде бы, вновь взрывается криками, свистом и осязаемым недовольством. Их перекрикивает грозное: – Цыц! Молчать я сказал! У меня приказ…
Визгливый голос тонет в волне гомона. И я уже решаю развернуться и бежать обратно, в объятья старого дома, как за спиной раздаётся спокойный мужской голос:
– Да вы не бойтесь, они сейчас поголосят и разойдутся.
Оборачиваюсь и встаю стеной между незнакомцем и Элис так быстро, что меня слегка ведёт в сторону. Да и взгляд сфокусировать получается не сразу. Потом вижу перед собой мужчину. Высокого, плечистого, внушающего одной своей массивной фигурой страх. Но глаза у него ясные, как летнее небо, и улыбка мягкая, располагающая, что никак не сочетается с внешностью. Молчу оттого, что слов подходящих не находится. Но на выручку мне приходит всё та же рогатая проказница. Она делает шаг вперёд, теперь уже меня собой закрывая, и возглашает высокомерно:
– Ме-е-е!
При виде козы, незнакомец хмурится и раздражённо ведёт плечами. А потом спрашивает:
– Ты-то, зараза упрямая, откуда здесь взялась?
Глава 6
С характеристикой, которой мужчина наградил нашу рогатую сопровождающую, я мысленно соглашаюсь. А потом спрашиваю, потому что понимаю, что Белянка в принципе ответить на вопрос не может, даже если очень захочет, да и узнать мне нужно:
– Простите, а вы не скажете, что здесь происходит?
Голоса за спиной то затихают, то вновь набирают силу.
Незнакомец перестаёт сверлить недовольным взглядом животинку и хмуро бросает:
– Отчего не сказать? Скажу. Наместник опять налоги новые ввёл, вот народ и взбеленился. Вы не бойтесь, минут через пяток всё стихнет и сможете купить, что вам надо.
Он замолкает, вновь смотрит на козу и спрашивает:
– Позвольте спросить, а эта бестолочь как к вам прибилась?
Белянке такое обращение приходится не по душе, и она наглядно решает показать, что никто-то не имеет права называть его всякими непотребными словами. Выступает вперёд, опускает голову и угрожающе идёт на незнакомца. Тот, судя по кислой улыбке, вовсе её не боится, но и связываться не желает – себе дороже.
Неожиданно Элис выбегает из-за моей спины, встаёт перед своей подругой и произносит со злостью:
– Она не бестолочь! Она хорошая!
Нет, то ли дело в деревенском воздухе, то ли в животинке этой, но девочка ведёт себя иначе. Никогда на моей памяти она не смела никому перечить, и уж тем более говорить вот так, со злостью. Элис воспитывали, как истинную леди, и ей она и была. До последнего времени…
Удивительно, но мужчину такое заступничество веселит. Он перестаёт хмуриться, улыбается, широко, по-доброму, от чего лучики морщинок собираются у глаз, и присаживается, чтобы оказаться на одном уровне с собеседницей. А потом говорит, кивая на притихшую козу:
– Хорошая, конечно, но упрямая, страсть, постоянно сбегает.
Элис тушуется, оглядывается на меня. Я вижу, как она краснеет, а потом тихо, так что я с трудом её слышу, спрашивает:
– Так она ваша?
Мужчина кивает и признаётся:
– Моя, но от неё больше вреда, чем пользы, поэтому я не очень-то её искал. Захочет – сама придёт.
За спиной затихают возмущённые голоса.
– Я же говорил, – незнакомец поднимается, подмигивает мне, от чего уже я едва не краснею, и спрашивает: – А вы чьи будете? Или проездом?
Вопрос закономерен. И прост. Но я не сразу нахожусь, что сказать, и, кажется, краснею всё же. Но не от стыда, а от страха. Не знала, что и такое возможно. Зачем-то поправляю растрепавшиеся волосы, будто жест этот может подарить толику уверенности, а потом говорю, сбиваясь и заикаясь:
– Я… племянница… Зарины. Мы с дочерью приехали к ней, и…
Улыбаться незнакомец перестаёт. Глаза заволакивает льдом, который он и не думает скрывать:
– Не та ли племянницу, которую она ждала-ждала, да так и не дождалась? – в его словах пренебрежение и какая-то брезгливость даже. И я чувствую себя виноватой, хотя ничего не могла сделать. И вины моей здесь нет. И… Я сожалею, что не успела.
– Та, – роняю тихо, но взгляд не опускаю. Зарина знала, что если бы я могла, я бы приехала. Так сложились обстоятельства. А остальным знать не нужно. И осуждения я не потерплю.
– М-м-м, – мужчина кивает, да так снисходительно, что теперь уже я вспыхиваю от злости. Но гашу её быстро, потому что… Давно не маленькая, чтобы поддаваться эмоциям. И…да, у меня были идеальные учителя. Страшно идеальные.
– Простите, – выпрямляю спину, чуть приподнимаю голову. – Нам пора.
Элис понимает меня без слов. Подходит быстро и хватается за мою руку своей ледяной ладошкой. Ничего. Всё хорошо. Нам бы только провианта закупить, да домой вернуться.
Белянка за нами не идёт. И я не знаю, тому виной хозяин, который её уводит, или упрямица попросту не жалует людные места.
Нас замечают. Оглядываются. Показывают пальцем, не стесняясь, вовсе не заботясь о приличиях. И малышка жмётся ко мне ближе, будто боится, что любопытствующие вдруг накинуться на нас. Я и сама трушу, но коротенькая перепалка с незнакомцем придаёт уверенности, которая всё ещё бродит в крови.
Мы подходим к первой лавке, где на широкой скамье выставлены холщёвые мешки с крупами и мукой. Я смотрю на товар, принюхиваюсь, чтобы плесенью не несло, и спрашиваю коренастого мужчину с изъеденными сединой волосами, что разглядывает меня с любопытством:
– Добрый день! Сколько у вас мешок муки стоит?
Мужчина оживает, подходит к нам ближе. Походка у него странная, будто бы он на коне верхом всю жизнь катался, и вот сегодня, совершенно случайно ногами земли коснулся. Да и наряд непривычный – кафтан ярко-зелёный, а под ним шаровары жёлтые. И шапочка на голове маленькая, остроконечная, что лишь каким-то чудом держится на макушке.
Прежде чем ответить, смотрит на меня оценивающе, будто прикидывая – любопытства ради интересуюсь или и впрямь купить чего хочу. Потом его взгляд падает на поясную сумку, что слегка топорщится от монет и улыбается заискивающе:
– Тебе за серебрушку отдам, красавица.
Хочется скривиться от такого обращения, но я удерживаю вежливую полуулыбку:
– Серебрушку – это за какую? – поочерёдно показываю сначала на ржаную, потом на пшеничную. – За эту, или эту?
Он смеётся и смех его резок:
– Кто ж тебе за серебрушку белую продаст?
Хмурюсь и делаю шаг в сторону. Потому что перед тем, как в деревне оказаться, мы не одну станцию проехали. Где и рынки встречались, и ярмарки. С ценой я загодя ознакомилась, чтобы вот так, не попасть впросак. Да и не было у меня столько денег, чтобы с лёгкостью ими направо и налево разбрасываться.
– Спасибо, – бросаю вежливо и уже собираюсь идти дальше, как мужчина с неожиданной прытью оказывается рядом и за руку меня хватает. Чужой запах окутывает, словно покрывало, наваливается, мешает мыслить здраво. А горячие пальцы кажутся липкими от пота… Я дёргаюсь и чувствую страх, что расползается по телу.
– Куда же ты, красавица, – он дышит на меня, намеренно подступая ближе. – Можно же поторговаться.
Я знаю, что мужчинам нравится выглядеть устрашающе, да и чтобы женщины признавали за ними силу. И я бы подчинилась этому извечному течению жизни, но… Не сегодня и не перед ним.
Запираю страх под пудовым замком, окидываю продавца холодным взглядом, так что он стирает с лица едкую ухмылку.
– Отпустите, – произношу тихо, но это не просьба вовсе, а приказ.
Он не сразу решается разжать потные пальцы, медлит, будто проверяя меня на прочность. Но я жду и всем своим видом даю понять, что уступать ему не намерена.
– Хамай, тебе же сказали отпустить, – за спиной раздаётся уже знакомый мне голос и я оборачиваюсь. Смотрю на мужчину и на Белянку, что стоит за ним с таким победным видом, будто бы это она привела сюда своего хозяина, и она же потребовала вступиться за нас.
Продавец дёргается и разжимает наконец пальцы, чем я тут же пользуюсь – прячу руку за спину, второй же чуть сильнее сжимаю ставшую ледяной ладошку Элис. Мне кажется, малышка все эти короткие мгновения вовсе не дышит.
Хочется уйти, чтобы никто из присутствующих не понял, что смелость моя тает, испаряется и наружу пробирается всепоглощающий страх. И только мантра, что я мысленно твержу себе, о собственной силе и смелости, спасает. Получается удержать на губах улыбку и не опустить взгляда, когда настоящий хозяин Белянки вопросительно выгибает бровь, будто интересуясь, действительно ли мне нужна его помощь?
Тот, кого он назвал непривычным для меня именем Хамай, кланяется низко, кончиком шляпы едва ли ни земли касаясь, и заискивающе произносит:
– Криспиан, да разве же Хамай обидит красивую девушку? Хамай всего лишь хотел выгодно поторговаться! – под конец фразы в его словах звучит притворное возмущение и капелька обиды, будто бы его оскорбили.
Хамай неприятен. Не столько внешне, сколько самой натурой. Бронзовая, выжженная солнцем кожа, маленькие глазки, что смотрят слишком уж внимательно, и потные руки, прикосновение которых я до сих пор ощущаю. Но с этим можно было бы смириться, а вон гнилое нутро – не прячешь ни под ярким кафтаном, ни под дорогой мантией.
Смотрю на нежданного помощника. Криспиан… Имя ему идёт. Но взгляд, пронизанный холодом, разрушает это очарование. Он усмехается, но улыбка не касается его глаз:
– Не забывай, что девушки, особенно такие, не очень-то любят, когда их хватают за руки.
«Какие – такие?» – хочется спросить, но я молчу. Раздражённо веду плечами и вновь отступаю, чтобы уйти. Белянка спешит следом, пристраиваясь рядом с Элис. Та немного приходит в себя, проводит дрожащей ладошкой по мохнатой морде, бросает взгляд на меня.
– Всё хорошо, – говорю так, чтобы она не почувствовала ложь в этих нехитрых словах. Но Элис хмурится и едва заметно качает головой.
Не хорошо. И я, и она это знаем. Мы сбежали, но страхи остались с нами, и неизвестно сколько пройдёт времени, прежде чем мы научимся справляться с ними.
– Вы когда-нибудь хоть что-то покупали на рынке? – рядом со мной оказывается Криспиан и я вздрагиваю, что не укрывается от внимательного взгляда. Приходится спешно брать себя в руки и вновь надевать маску настоящей леди, что холодна и неприступна.
– Спасибо за помощь, – благодарю, хоть и с опозданием, но чтобы ему не казалось, будто бы я настроена на дальнейшее общение, отрезаю: – Извините, мы торопимся.
Криспиан улыбается. На этот раз по-настоящему, как делал это при первом нашем столкновение.
– Не ершитесь, леди, – усмехается к тому же. – И идите за мной, я помогу вам выбрать хороший товар по сходной цене.
Душевный порыв кажется мне подозрительным, но в игру вступает Белянка. Она подаёт голос, в котором отчётливо слышен призыв, пойти за её хозяином. Интересный расклад – сама его не слушается, а мне советы раздаёт.
Глава 7
На раздумье мне дают не так уж много времени.
– Соглашайтесь, иначе я передумаю, – подначивает Криспиан и я, неожиданно для самой себя, киваю в знак согласия. На что мужчина прячет в уголках губ довольную улыбку. А вот Белянка скрыть своё удовольствие даже не пытается – выходит вперёд и покачивая крепким задом, начинает приговаривать:
– Ме-ме-ме, – будто бы нахваливает саму себя за находчивость.
Я мало что смыслю в мелком рогатом скоте, но этот экземпляр, абсолютно точно, уникален. И не понятно ещё, чем для нас аукнется её уникальность.
Элис смотрит на меня снизу вверх и несмело улыбается, будто бы и она принимает стороны Белянки. Я же вздыхаю и иду за Криспианом. Мужчина смотрит на меня искоса, открывает рот, будто спросить что-то хочет, но… Озвучить так ничего и не решается. Я тоже не спешу заводить беседу.
Мы проходим мимо нескольких бакалейных лавок, куда нас зазывают что дородные женщины, что мужчины им под стать. Благо, никто из них не проявляет такую настойчивость, как Хамай.
Рынок не велик, но всё же приличен. Здесь есть и кибитка, перед которой на треногах развешаны разные ткани да плетёное кружево, лавчонка с разноцветными лентами и деревянными игрушками, телега с пологими бортами, где выставлены глиняные горшки и чугунки от мала до велика. На лотках девиц с зычными голосами теснятся связки бубликов и ароматная сдоба.
А уж стариков и старушек, перед которыми стоят пузатые корзины с овощами и фруктами и вовсе не счесть.
Мы проходим мимо кособокой тележки. На лотках разложены румяные пряники, орехи в меду, тонкие, почти прозрачные кусочки пастилы и леденцы на палочке самых причудливых форм. Леденцы красочны и если смотреть сквозь них, то мир может стать куда ярче и прекраснее. Элис замедляет шаг, поражённая увиденным, но тут же трясёт головой, будто пытается сбросить наваждение. Она вырывается вперёд и тянет меня за собой, спешно сбегая от соблазна. Я же делаю себе заметку, что, как только мы купим всё необходимое, заглянем и сюда.
Наконец, Криспиан останавливается возле очередной телеги и тепло приветствует сухонького старика. Он не высок, лицо испещрено множеством морщин, одежда поношенная, кое-где и вовсе неуклюже залатана. Вот только отторжения его вид не вызывает, наоборот, я, неожиданно для себя, чувствую к нему симпатию.
– Лейф, я тебе покупательницу привёл, – хвалится Криспиан, но так, в шутку. Поэтому я не обижаюсь, а смотрю на товар.
Мешки выставлены ровным рядом, я подхожу к первому из них и внимательно смотрю на пшеничную муку. Помола мелкого и цвет белый, без примесей.
– Добрый день, – не изменяю вежливости, – сколько просите?
Мужчина, которого Криспиан назвал Лейфом, бросает быстрый взгляд на нашего сопровождающего, потом зачем-то на Элис, и отвечает:
– Сорок медяков, – мои брови удивлённо взлетают вверх.
Если Хамай излишне задирает цену, то Лейф явно занижает её.
– Но это мало, – начинаю протестующе, вот только мужчина прерывает меня взмахом морщинистой руки:
– Бросьте, леди, не в монетах же счастье!
«А в их количестве» – заканчиваю мысленно, вслух же ничего не произношу.
В самом деле, мне ли требовать поднять цену? Я, наоборот, должна радоваться, что и делаю.
Помимо муки я покупаю просо, и гречу, и мелко молотую кукурузу, и овса немного. Последнее я беру только ради Белянки, потому что она так смотрит на мешок, что раззявил нутро прямо перед её мордой, и мне совестно становится. Рогатая же в прямом смысле слова расцветает – приподнимает верхнюю губу, показывая белёсые зубы.
Криспиан не отходит от нас, и когда я озадаченно раздумываю о том, как бы мне всё теперь до дома доставить, снова вызывается помочь.
– Об этом не думайте, леди, у меня есть телега, на ней и привезём.
Если поначалу обращение его кажется мне пустяком, то сейчас, когда он, да и Лейф выделяют это «леди», становится неуютно. Хочется возразить, что никакая я не леди, во всяком случае теперь, но… Возражение будет запоздалым и глупым, если уж на то пошло.
За бакалейной лавкой Криспиан ведёт меня к улыбчивой старушке, что торгует овощами и зеленью, затем к другой, у которой я набираю добрую сотню яиц, несколько куриных тушек, приличный кусок телятины и шмат копчёного сала. Последнее я беру, покрываясь краской стыда. Вдруг вспоминаются поучительные слова, что девицам моего положения не пристало питаться плебейской едой. Я добросовестно следовала этому совету, теперь же вольна есть сало с обугленной картошкой, запечённой в костре. И никто-то не может мне этого запретить.
– Ну, пойдём к телеге? – Криспиан обращается не ко мне, а к Элис, которая всё это время молча следует за нами ни жалуясь на усталость. Он прячет руку в карман, а затем извлекает оттуда огромный леденец в виде рогатой козочки. При этом Белянка, поняв намёк, горделиво фыркает и отходит чуть в сторону, будто бы обидевшись.
Когда он только успел купить его? Ведь не отходил от нас ни на шаг.
Глазёнки Элис загораются, она даже делает шаг навстречу вожделенному лакомству, но останавливается. Сжимается. И бросает на меня затравленный взгляд, что тоже не укрывается от Криспиана.
Но ведь это просто леденец, верно? И в том, что он купил его малышке, желая… Что? Расположить к себе? Или просто порадовать? Нет ничего страшного. Наверное.
Мужчина приходит нам на помощь, будто бы прочитав мои мысли:
– Это просто леденец, он вас ни к чему не обязывает.
Мне кажется, или в его тоне звучит обида? Становится совестно и я тихо произношу:
– Спасибо, – а потом добавляю, – но не стоило.
Нет, я ему благодарна за помощь, за заступничество, за леденец этот, но стоит обозначить границы. Чтобы в будущем не возникло никакого недопонимания.
Криспиану мои слова не нравятся. Он кривится, но тут же возвращает улыбку, когда я-таки киваю Элис, давая понять, чтобы она без опаски брала угощение. Девочка медлит, всего мгновение, но протягивает руку и бережно берёт леденец.
Может быть, я и не права, и угощение просто угощением является. Но… Я боюсь верить в людскую доброту.
Солнце поднимается высоко и ветер, напитанный жаром его, легко касается что лица, что открытых рук. Игриво подхватывает подол юбки и тут же отступает, будто смущённый смелостью своей. Душно и хочется укрыться в тени, но площадь обделена. На ней нет ни деревца, так что до телеги, которая и не телега вовсе, а полноценная крытая повозка, мы идём под палящими лучами. Элис украдкой отирает лоб, я же смотрю на спину нашего сопровождающего.
После того, как Криспиан отдал Элис леденец, на нас он больше не смотрит. Шагает размашисто, и ставит ступни так, чтобы бедные камни под ногами разлетались в разные стороны. Спина напряжена и руки сжаты в кулаки. Словом, даёт понять, что мои слова его задели. Стоит извиниться, но я вдруг теряюсь, не зная, как заговорить с ним. Я всегда-то испытывала робость рядом с мужчинами, а сейчас и вовсе нужные слова на ум не приходят.
Все товары, коих набралось прилично, уже загружены. А вот места внутри повозки хватает только для Элис, так что мне приходится сесть рядом с Криспианом на козлах. Лавочка узенькая, да и явно не рассчитана на двоих, но выбора у меня нет. Присаживаюсь с краю, смотрю на Белянку, которой места вовсе не осталось, и вздрагиваю, когда моей руки касается мужская ладонь.
– Двигайтесь ближе, иначе свалитесь, – мужчина смотрит на меня из-под нахмуренных бровей, а рассмотрев что-то в моих глазах, быстро убирает ладонь. Судорожно выдыхаю, только сейчас поняв, что задержала дыхание. – Простите, – Криспиан зачем-то извиняется, я же передёргиваю плечами и нахожу в себе силы сказать:
– Это вы меня простите, – несмотря на внутреннее смятение, голос звучит спокойно. – Я вам очень благодарна за помощь. Ума не приложу, что бы я делала, если бы мне всё это самой пришлось искать и доставлять до дома.
Выдавливаю улыбку и жду реакции, но мужчина медлит, и я продолжаю:
– И за леденец спасибо, я понимаю, что вы хотели сделать дочери приятное.
Когда замолкаю, то вижу, что он улыбается. Едва заметно, но всё же. Криспиан перестаёт хмуриться и легко натягивает поводья, так что чёрная, словно смоль, лошадка, трогает с места. Очень осторожно, будто везёт что-то хрупкое.