Хозяйка старой хижины
Краска бросается мне в лицо, и я отворачиваюсь первой. Странный он всё же.
Потом мы отправляемся в дом. Точнее в дом идёт Криспиан – он решает, что мне необходимо натаскать дрова в сенцы, чтобы в мокрую погоду не бегать на зады. Я же плетусь за ним.
– Боишься, что украду что-то? – по-своему расценивает моё сопровождение.
Я грустно улыбаюсь и качаю головой.
– Это вряд ли, – говорю с невесть откуда взявшейся уверенностью.
Мужчина запинается, разворачивается и смотрит на меня с наигранным удивлением. Изображает шуточный поклон, при этом удерживая приличную охапку дров:
– Польщён, очень польщён вашим доверием, – делает паузу и спрашивает, немного сощурившись: – Может быть, ещё и правду про себя расскажите?
Улыбка пропадает с моих губ. Я распрямляю плечи, с холодностью смотрю ему в глаза:
– Мне кажется, вам пора.
Да, вся благодарность и тепло, что появились к этому человеку, пропадают. Остаётся лишь страх. А ещё разочарование – далась ему эта правда… Будто без неё и жизни нет.
Криспиан тяжело вздыхает. Отправляется в сенцы, складывает дрова и возвращается. Останавливается напротив меня и серьёзно, без тени насмешки говорит:
– Если бы я знал правду, я бы мог помочь.
Хочется топнуть ногой от бессильной злости, но я лишь веду плечами и опять же холодно отвечаю:
– Нам не нужна помощь! – стараюсь, чтобы голос звучал, как можно увереннее.
На что Криспиан насмешливо вздёргивает бровь, а потом широко улыбается. Только тогда я понимаю, как звучат мои слова.
Да уж, Глория, помощь тебе, конечно же, не нужна! Да если бы не этот странный мужчина, ты бы попросту утонула сегодня, оставив малышку Элис одну!
Тушуюсь и исправляюсь, но исправления эти выглядят довольно нелепо:
– Нет, ваша помощь бесценна, но я имею в виду, что она не нужна нам с… той, с другой ситуацией.
Голос обрывается, и я прикрываю глаза. Боги! Большей глупости сморозить я не могла!
Криспиан молчит, потом так же молча обходит меня и останавливается, чтобы прошептать на ухо:
– Надеюсь, когда с той, с другой ситуацией, моя помощь понадобиться, ты не будешь молчать.
И уходит, оставив меня в растерянности. Кошмар! Я же буквально призналась ему, что у нас есть прошлое, от которого мы бежим. Не прямым текстом, конечно, но он вовсе не глупец.
Глава 16
Криспиан
Меня ломает. Странное чувство. Вот вроде бы не делаю ничего необычного, помогал же я и до этого красивым барышням, и старушкам тоже, Зарине, например, но здесь что-то иное. Отличное от всего остального.
Глубоко внутри зудит желание узнать о Глории по своим каналам. Логичное, в общем-то, желание, правильное даже. Но что-то останавливает и это что-то – услышать всё от неё самой. Чтобы попросила помощи, чтобы доверилась…
На последней мысли спотыкаюсь и останавливаюсь прямо посреди дороги. М-да, господин дознаватель, да вы того, похоже, сошли с ума! Додуматься до такого! А причина проста – скука. Будь я занят настоящими делами, а не скудным хозяйством в глухой деревне, то и не обратил бы внимания на странных незнакомок. Наверное…
Злюсь на самого себя за эту неопределённость. Как юная барышня, честное слово. Прав Лейф, надо бы оставить их в покое. И не лезть туда, куда меня не просят.
Принимаю волевое решение отойти в сторону и больше не трогать их, но вместо облегчения, которое должно было бы прийти, ощущаю пустоту.
Качаю головой и иду дальше.
Домой возвращаюсь в скверном расположении духа, на молчаливый укор в глазах наставника машу рукой. Сейчас я не готов слушать нотации, каким бы правильными и своевременными они не были.
Усаживаюсь в кресло, что стоит на веранде, и долго смотрю вдаль. На бескрайнее поле, на котором дружно поднимается пшеница. Вскользь отмечаю, что в этом году будет хороший урожай. Слушаю тишину, но и она не приносит успокоения.
Глория
Мы с Элис делаем вид, что ничего не произошло. Мне не хочется объяснять ей про печать, потому что она станет винить себя и сожалеть, что я из-за её расспросов почувствовала себя плохо. Но я знаю, что мы ещё вернёмся к этой теме.
Пока же мы заняты простыми хлопотами – готовим ужин, кормим Белянку и готовим местечко для неё с Громом. Оставлять их на улице, конечно же, не будем. Поэтому пол в коридорчике перед кухней, мы застилаем старыми тряпками. Элис ставит ведро с водой, чтобы коза ночью могла напиться.
После идём на улицу – ужинать и пить чай. Пока я отлёживалась, малышка успела полить розы и сейчас они выглядят так, будто благодарны, что за воду, что за солнце, которого им не доставалось.
Элис, насытившись, прижимается ко мне и тихо спрашивает:
– Это из-за меня?
Ну, вот, я так и знала, что она примется себя винить.
Грустно улыбаюсь:
– Не из-за тебя. Просто… Этот разговор должен был случится и он случится, я знала на что иду.
Не верит мне. Вздыхает совсем по-взрослому и ненадолго замолкает.
Природа медленно отходит ко сну и, в отличие от той же столицы, здесь наступает настоящая тишина. Мирная и желанная.
Элис ворочается, не выдерживает:
– Расскажи мне о маме, – просит осторожно, и тут же спохватывается, – только то, что ты рассказать можешь. Чтобы… – запинается, – чтобы тебе не стало плохо.
И я рассказываю. О наших проделках, которые случались даже в доме мадам Жозель, где из нас с усердием выбивали всю дурь. О времени, когда мы с Эмили ещё верили в удачу и долгожданное счастье, когда не нужно беспокоится о будущем, о котором за нас побеспокоится кто-то другой.
Мне было что вспомнить. На самом деле, хорошего, действительно, было много. Нас учили и о нас заботились. Кормили и одевали. Не били и не издевались. Им нужны были чистые, светлые «сосуды», с устойчивой психикой. Так нам говорила учительница по этикету. Мы её не понимали и просто радовались.
Я говорю много и с охотой. Но в какой-то момент слова заканчиваются, и я прошу:
– Идём спать. Завтра у нас много дел.
Элис соглашается. Я вижу в её глазах слёзы, но помимо них, на губах девочки счастливая улыбка. Она будто заново знакомится с мамой, не с той измученной женщиной, боящейся всего на свете, а с искренней девочкой, ещё умеющей улыбаться.
Просыпаюсь с рассветом и мне легко. Что на душе, что телу. Ничего не напоминает о вчерашней слабости и изматывающем разговоре.
Встаю тихонько и иду на кухню. Ночью Элис ни разу не просыпалась, да и Белянка, измученная родами и новыми для неё материнскими обязанностями, не шалила, а тихонько спала в отведённом для неё и Грома уголке.
Козлёнок, завидев меня, неуклюже припадает на передние ножки, смешно оттопыривая зад и виляя коротким хвостиком, прямо как собака. Блеет громко, под стать своему имени, за что тут же получает тычок в бок от матери. Оглядывается на неё, обиженно сопит, но повторяет уже тише:
– Ме-е-е.
Присаживаюсь рядом с ним, глажу между смешных обвисших ушей и спрашиваю:
– И как вам спалось?
Конечно, он не отвечает, забавно склоняя голову набок – слушает мой голос. А вот Белянка, поднимаясь и встряхиваясь, важно произносит:
– Ме-ме!
Всё с вами ясно. Осторожно глажу новоявленную мамочку, и что удивительно, она эдакой вольности вовсе не чурается, напротив, довольно щурит глаза. Похоже, мы вполне сможем быть хорошими друзьями.
Иду на кухню в сопровождении уже двоих подопечных, присаживаюсь к столу и смотрю в окно. Надо бы посчитать те средства, что у нас имеются и, исходя из цен, определиться, на сколько нам их хватит.
Не откладываю дело в долгий ящик. Иду к шкафчику, где спрятала монеты и заодно беру бумаги, оставленные Зариной – надо ознакомиться с дарственной.
Радует, что с завещанием всё в порядке. Всё чин по чину – и даты проставлены, и подписи и дом указан, в дар передающийся. С документами я умела обращаться. Этому нас тоже научили, потому что перед каждым выходом в свет мы подписывали договоры – мадам Жозель уж очень не любила, когда ломали её куколок, и пыталась обезопасить нас таким образом.
Бумаги откладываю в сторону и принимаюсь считать монеты. Сотня золотом и пятьдесят серебром. Не густо, тем более, если учесть, что в прошлый раз мы потратили десять золотых. Естественно, что муки и круп нам хватит надолго, а вот мясо, что так необходимо Элис, и молоко, и яйца, и другие мелочи… Вещи, опять же. С собой мы привезли лишь самое необходимое, при том совершенно не рассчитанное на прохладные вечера, и если себе, опять же, я могу подобрать что-то из вещей Зарины, то Элис…
Тяжело вздыхаю и смотрю в окно. Это я ещё не знаю, сколько нам придётся прожить здесь. Вот бы придумать что-то, что могло бы приносить нам прибыль.
Перевожу взгляд на Белянку и с грустной улыбкой говорю:
– Да уж, как бы не было прискорбно это признавать, а Криспиан прав – сложно нам придётся.
Коза возводит глаза к потолку и фырчит недовольно, вот только выразить свои чувства не успевает. Мы слышим с ней робкий стук, а после ещё один. Спешно прибираю монеты и прячу их на полочке, за пустой жестяной баночкой.
Неужели Криспиан решил поработать в такую рань? И чего ему дома не сидится? Вчера же я ясно дала понять, что не намерена удовлетворять его любопытство, и уж тем более не намерена просить помощи. Достаточно того, что он сам приходит и помогает, и… заботится, и… вообще.
Вдруг становится стыдно. Это же получается, что я неблагодарная нахалка? Человек тратит силы, собственное время, а я…
Из дома выхожу с твёрдым намерением прояснить некоторые моменты, и, возможно, даже извиниться за свою резкость, но подходя ближе, по звуку понимаю, что что-то не так. Если вчера топор в руках Криспиана издавал монотонный стук, то сейчас стук ломается, застывает, кажется неуверенным.
Захожу за угол и вижу с топором в руках вовсе не Криспиана, а Юджина – забавного мальчика, считающего себя взрослым. Он вскидывает рукоять, ловит равновесие, прицеливается, но когда опускает топор, бревно не разлетается на две части, как это получалось у Криса. Топор вовсе застревает в древесине и чтобы его вытащить, мальчишке приходится упереться одной рукой в бревно.
Он дёргает его раз, другой, третий, после же теряет равновесие и шлёпается на землю, при этом болезненно вскрикнув:
– Ай!
Забываю про всё на свете и бегу к нему. Топор остался у него в руках, и он мог распороть себе ногу, или руку, или…
Падаю перед ним на колени, осматриваю. Вроде бы цел, крови нет. Встречаюсь с ним взглядом, и его лицо заливается краской. Он смущён и не знает, куда себя деть. Пытаюсь разрядить обстановку:
– Доброе утро, Юджин! Не ушибся?
Он проводит рукавом под носом, и от этого беззащитного, детсвого жеста, становится его ещё жальче. Но если покажу ему свои чувства – покраснее больше. Поэтому поднимаюсь и подаю ему руку. Смотрит на неё, видимо решая, насколько невежливым будет его отказ, после же вздыхает и принимает помощь.
– Доброе утро, – бурчит себе под нос. Переводит взгляд на не расколотое бревно и зло сводит брови, будто это деревяшка виновата в его неприглядном положении.
С трудом сдерживаю улыбку и спрашиваю:
– А что ты здесь?
Опускает топор, рассеянно ерошит волосы и машет в сторону:
– Да телегу пришёл забрать, и эта, увидал дрова. Подумал, что и с этим смогу помочь.
К концу фразы голос его становится совсем тихим, так что я лишь догадываюсь, каких усилий ему стоит держать лицо.
Смотрю на пару поленьев, которые он разбил, потом на него. Вздыхаю:
– Пойдём, – тяну за рукав, чтобы он не подумал сбежать, – я лучше накормлю тебя завтраком.
Глава 17
Элис спит и не просыпается, даже когда мы входим на кухню и тихонько переговариваемся между собой. Белянка да и Гром крутятся тут же, пихая везде свои любопытные носы. И если у козы это получается даже с некоторым пиететом, то действия малыша совершенно беспардонны и безумно неуклюжи. Ножки всё ещё не очень ему подчиняются, и порой живут собственной жизнью.
– Что любишь? – спрашиваю, ловя рассеянный взгляд мальчишки.
Сегодня на нём всё та же рубаха и те же штаны с заштопанной кое-как штаниной. Но вещи чистые – от них пахнет мылом и совсем немного потом.
Юджин замирает, прищуривается и смотрит на меня, будто я чудище какое, неизвестное природе. Тушуется и ведёт широкими плечами:
– Да всё, что можно съесть.
Хороший ответ. Практичный.
Хмыкаю и застываю на несколько секунд. Думаю. Разочарованно вздыхаю – и почему я не догадалась купить молока? Сейчас бы можно было и кашу сварить, и блинчики развести, или оладья какие-нибудь.
Единственный вариант – омлет. Берусь готовить его.
Чтобы Юджин не сидел без дела и не чувствовал неловкость, привлекаю его к труду. Вручаю разбитые яйца и велю хорошенько взбить. Не отказывается, напротив, с энтузиазмом принимается за работу. От усердия прикусывает кончик языка и кажется в этом момент таким милым, и совершенно не взрослым. Смотрю на него несколько долгих секунд – массивная шея, острые, угловатые даже скулы, губы и мелкий пушок над ними. Поднимаюсь выше и понимаю, что что-то не так. С правой стороны, прямо под глазом у него слегка припухшая кожа, сквозь которую проглядывается синева.
Промолчать не получается. Осторожно трогаю его за руку и, указав на проблему, спрашиваю:
– Это откуда у тебя? – точно уверена, что при прошлой нашей встрече этого «украшения» у него ну было.
Юджин теряется, на щеках появляется едва заметный румянец. Потом качает головой и с наигранной весёлостью выдаёт:
– Так батя за телегу всыпал, – а заметив ужас в моих глазах, тут же оправдывается, – да вы это, не надо так. Он жеж прав, за дело дал. Я виноват.
И так это просто и бесхитростно, что мне становится тяжелее. Но… что я могу? Пойти и сказать его отцу, что это моя вина, и чтобы он больше не смел поднимать руку на сына? Нет у меня таких прав, да и знаю я, что заступничество порой играет худшую роль, чем отсутствие оного.
– И, – запинаюсь, пытаясь избавиться от жалости во взгляде, потому что мне кажется, что этой жалостью я его обижу, – часто он тебя?
Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, без лишних эмоций, но понимаю, что с задачей этой не справляюсь.
Юджин хмыкает, совершенно беззлобно и говорит:
– Да нет, говорю ж, только за дело.
За дело… Знаю я, как это бывает.
И воспоминания, крепко запертые в самом дальнем ящике моей души, настойчиво стучат, пытаясь выбраться на свет. Но – нет! Этого не было и воспоминания эти – ложь.
Юджин возвращается к взбиванию яиц, я же нарезаю овощи, потом мясо, которое мы варили для супа. Знаю, что мальчишка не наесться одним лишь омлетом, а мне не жалко, даже несмотря на незавидное финансовое положение.
Хочу пойти за дровами, чтобы разжечь печь, но мальчишка меня опережает, возвращает миску с хорошо взбитыми яйцами, сам же идёт за дом, решая не трогать дрова, занесённые в сенцы. На мой вопрос, зачем ходил далеко, когда есть вот тут, под носом, он отмахивается:
– Эти пусть лежат, чтобы вам потом далеко не ходить. А я не развалюсь.
Эх… Хороший он всё же малый.
Когда выливаю на разогретую сковороду скворчащую массу, в кухню заходит Элис. Сонная и невероятно милая. Улыбаюсь ей, желаю доброго утра, и девочка отвечает даже, а потом замечает нашего гостя и от удивления распахивает глаза. С недоумением осматриваю её, замечая яркий румянец, перевожу взгляд на Юджина, и, кто мы мог подумать? Вижу точно такой же румянец на лице и искры во взгляде.
Немного нервно выдыхаю. И даже не представляю, что мне делать с обрушившимся на меня пониманием.
Спустя пару секунд решаю, что происходящее мне вовсе неподвластно. Пусть всё идёт своим чередом. Может быть, это даже к лучшему.
Решаю прервать неловкую паузу:
– Итак, давайте уже к столу!
Элис, конечно же, сбегает. Ей нужно привести себя в порядок. Юджина же, словно подменили – мальчик садится на стул и замыкается. Кажется, даже смотрит куда-то сквозь меня.
Эх, вот и что мне с ними делать?
Завтрак проходит в напряжённой обстановке и только одному из нашей компании нет дела ни до сердечных терзаний, ни до моих переживаний по этому поводу. Гром носится по кухня, то и дело натыкаясь то на ножки табуретов, то на углы шкафчиков, то вовсе на печь. За последнюю ему влетело от матери – она подошла к нему и принялась что-то очень настойчиво втолковывать.
Со стороны это выглядело очень комично, так что и Юджин, и Элис расплываются в умилительных улыбках. Я тоже не сдерживаюсь, улыбаюсь. И гнетущая атмосфера понемногу рассеивается, оставляя позади неловкость.
После завтрака Юджин сбегает, но обещает вернуться чуть позже. Мы же остаёмся одни. Дел много, и мы, не желая откладывать их в дальний ящик, засучиваем рукава. Сначала возимся с обедом и делаем нехитрые заготовки к ужину, потом выходим в палисадник и окончательно избавляем его от настырных сорняков. После идём на речку, стираем вещи и развешиваем их на растянутых верёвках.
Но как бы мы не были заняты, я то и дело посматриваю на калитку в ожидании… Чего? Этого я сама не знаю, пока вдруг не обрушивается понимание, что жду я именно Криспиана.
От этой мысли даже чашку роняю, которую держу в руках. Хорошо, что она пуста.
– Что такое? – пугается Элис, но я лишь отрицательно качаю головой.
Это что же получается? Я так жаждала избавиться от любого мужского внимания, сама же теперь желаю совсем иного?
Безумие какое-то.
– Всё хорошо, – растягиваю одеревеневшие губы в улыбку, чтобы успокоить Элис. Но она не верит, смотрит на меня с подозрением, правда, с расспросами больше не пристаёт.
Я же пытаюсь разобраться в себе. И не нахожу ни одного внятного объяснения совему поведению.
Криспиан чужак. И совсем не так прост, каким хочет казаться. А ещё порой невозможный хам. И провокатор. Но… Я вдруг понимаю, что когда он рядом, во мне слегка гаснет желание бежать и прятаться в нору. С ним я могу показать зубки, не боясь, что он съест меня в ответ. Нет, уверенности у меня такой нет, но вот чутьё… Его же не обманешь?
Продолжаю крутиться на кухни и между делом слышу, как скрипит калитка. Бегу к окну и… Вижу Юджина.
– Снова здрасте, – весело выдаёт он, входя в дом, после короткого стука и моего разрешения.
– Здравствуй, – улыбаюсь ему.
Мимолётное разочарование уже прошло. И я вновь расслаблена и спокойна. Ещё и мысли глупые стоит выкинуть из головы, чтобы неповадно было думать о… всяком.
– А я тут эта, спросить хочу, – мальчишка ерошит свои непослушные волосы. – Вам молока не надо? Просто у меня соседка продаёт. Вкусное.
На последнем слове он мечтательно прикрывает глаза.
– Надо, – киваю с улыбкой. Ему нравится мой ответ, и Юджин довольно жмурится:
– Хорошо. Я вам могу его сам приносить. Каждое утро!
Не сдерживаюсь, тихо смеюсь.
– Замечательно, – подхожу и привстаю на носочки, чтобы привести его вихры в порядок. Он смущается от этого жеста, по лицу расплывается румянец, но руку мою не отталкивает. Будто бы даже задерживает дыхание, боясь меня спугнуть.
– Беги, – вздыхаю, – помоги Элис. Она пошла к реке за водой.
Больше ничего не спрашивая, он убегает, я же, продолжая улыбаться, качаю головой.
Глава 18
Следующие три дня проходят мирно. Без происшествий и напряжённых ситуаций. Юджин появляется на пороге нашего дома каждое утро, приносит молоко. Что удивительно, встречаю его не я – встречает его Элис. Специально ради этого малышка просыпается пораньше, приводит себя в порядок, репетирует, пока я не вижу, перед мутным зеркалом идеальное для леди выражение лица. И беззвучно шевелит губами, будто ещё и речь подготавливает.
Поначалу я хочу с ней поговорить. Напомнить, что наше пребывание здесь не будет долгим. Хочу, но отметаю эту идею. У девочки так мало поводов для простых радостей, что я просто не решаюсь омрачить ещё и её первые чувства.
Гром за эти дни значительно набрал веса, так что если смотреть на него со спины, то он очень похож на бочонок с ножками. Комичный и хулиганистый. Но Белянка с него глаз не сводит, следит.
И Гром, и Белянка неотступно ходят за детьми. Первый, потому что ему было всё до ужаса любопытно, вторая – будто бы считала, что без её догляда с Элис может что-то случится. Я ничему не противлюсь и довольна, что коза не позабыла данного мне обещания. Радуюсь каждому дню и уже почти не смотрю на калитку, не жду. Почти…
Убеждаю себя, что так даже лучше. И привожу достойные доводы, но все они рассыпаются, стоит скрипнуть несмазанным петлям. Странные ощущения, чужие будто и до конца мной не понятые.
Живя в доме мадам, конечно же, мы обсуждали аристократов, заглядывающих к нам. Влюблялись, тешили несбыточные мысли. Некоторые из них были весьма красивыми, но всё ломалась, когда мы знакомились с ними «изнутри». Криспиан же… Не пытался бахвалится внешностью, напротив, относился к ней даже с некоторой ленцой и пренебрежением, а вот поступки… Поступки «говорили» куда больше красоты.
Чтобы занять себя хоть чем-то, помимо прополки участка и привычных рутинных дел, я беру с полок пушистую пряжу, что осталась после Зарины. Она учила меня и руки не с первого раза, но вспоминают бесхитростные движение.
Взмах крючком, один, другой… Появляется неровная цепочка. Ещё взмах и ещё. Петли наслаиваются друг на друга, вырисовывается небольшая полоска, потом она становится шире.
Зарина вязала чудесные пуховые платки, я же не вяжу ничего. Просто вспоминаю, пытаясь отточить технику. К третьему дню мои изыскания увенчиваются успехом. Гордо разворачиваю на свет приличное полотно и вздыхаю. Эх, если бы я умела вязать, как Зарина, то может быть эти изделия и стали бы приносить нам небольшие деньги.
А если…
Мысль, изначальна показавшаяся глупость, вдруг обретает реальные очертания. И вот уже я мечтаю о том, как свяжу с десяток платков, как продам их, как научу Элис тому же, как она будет помогать мне…
Мечты несут далеко, пока не натыкаются на преграду. Весьма ощутимую.
Неподалёку, прислонившись плечом к стене дома, стоит Криспиан. На губах его блуждает ленивая улыбка, а глаза… Глаза горят азартом.
Последняя деталь кажется настораживающей. Я и настораживаюсь, но виду стараюсь не подавать.
– Неплохо, – кивает он мой «шедевр».
И я, рдея, словно юная девица, опускаю ресницы и выдыхаю:
– Благодарю!
Молчим. Мне почему-то кажется, что ему так же неловко, как и мне. Или нет, и я себе это только придумала?
В любом случае, тишина между нами с каждым мгновением становится всё тяжелее, но я так и не нахожу слов, чтобы начать разговор. Связные мысли будто разбежались кто куда. Это странно и чуточку неприятно. Положение спасают дети. Юджин с Элис были у реки, а сейчас вернулись.
– Здрасте, – с довольной улыбкой басит мальчишка и протягивает руку.
Я наблюдаю за ними исподлобья и не решаюсь посмотреть в открытую. Хотя, чего уж в этом зазорного? Не может же он по моим глазам догадаться, что я ждала его всё это время? Или может?
– Привет, малой, – Криспиан тянет руку в ответ и улыбается, переводя взгляд на Элис, – и ты здравствуй, красавица.
Малышка опускает голову и исполняет идеальный реверанс. Криспиан усмехается, потом опять смотрит на меня. Явно хочет что-то сказать. И мне его настрой не нравится. Как и взгляд – слишком пытливый, заинтересованный.
– Ребята, – смотрю на детей. – Не могли бы вы погулять, нам нужно поговорить.
В глазах Элис появляется страх, тот самый, который почти было пропал из-за присутствия Юджина. И я улыбаюсь, чтобы она поняла – опасности нет. Всё хорошо.
Малышка не верит, хмурится, но… Берёт мальчишку за руку и уводит его. Мы остаёмся наедине. Криспиан не спешит мне помогать. Вновь подходит к дому и прислоняется плечом к стене.
День клонится к вечеру. Солнце медленно ползёт к горизонту, но всё ещё греет своими ласковыми лучами.
– Лихо вы тут, – мужчина машет на расчищенный и приведённый в порядок участок, – похозяйничали.
– Мы старались, – отвечаю сдержанно. Откладываю вязание, опускаю руки на колени и спрашиваю: – Вы хотели о чём-то поговорить?
Его брови удивлённо дёргаются вверх, вот только удивление это напускное, лживое.
– С чего вы взяли? – голос под стать взгляду – полон наигранного недоумения.
Я эти игры на люблю.
Веду плечами и морщусь:
– Бросьте, я по глазам вижу, что вы пришли не просто так. Ведь пропадали же где-то три дня.
Для чего я говорю последние слова вслух, ума не приложу. Да только сказанного не вернуть.
Криспиан, кажется, слышит только последнюю реплику. Усмехается и чуть подаётся вперёд:
– Значит, вы ждали меня всё это время?
Стоит только возвести человека на пьедестал, как он искусно сам себя оттуда свергает. За те дни, когда он отсутствовал, я успеваю подзабыть, каким невыносимым он может быть. Вот, напоминает.