Хозяйка старой хижины
Отсюда слухи – для всех остальных мы были девицами из дома удовольствий. Очень дорогими девицами, едва ли ни элитой, среди падших женщин.
– Но мама… – с сомнением в голосе тянет Элис. Сложно поверить в то, что твоя мама сохранила чистоту, если являешься её ребёнком.
Вздыхаю и на секунду прикрываю глаза, пытаясь отрешиться от боли, что становится почти невыносимой.
– У твоей мамы особая история…
Молчу, выдерживая паузу, и жду, когда волна боли отступит. А после спрашиваю:
– Ты точно готова её услышать?
Элис отвечать не торопится. Смотрит на меня широко распахнутыми глазами, в которых сражаются не на жизнь, а на смерть страх и любопытство. Желание узнать правду и мечта, никогда этого не слышать. Наконец, она зажмуривается и выдыхает тихо-тихо:
– Готова.
«Прости, Эмили, но так будет лучше», – произношу мысленно.
– Прежде, чем я расскажу правду, ты должна знать – мама тебя любила, несмотря ни на что. И если бы можно было повернуть время вспять, она бы никогда от тебя не отказалась. Понимаешь?
Элис рвано выдыхает и кивает в знак согласия. Но я знаю, что она потом ещё долго будет сомневаться в этих моих словах.
– Эмили была самой красивой из нас. И я вовсе не преувеличиваю, а говорю чистую правду, – добавляю с нажимом и улыбаюсь, вспоминая, какой была моя подруга, когда мы впервые с ней встретились. – Светлые локоны, которые, как бы мы не резвились, всегда оставались в идеальном порядке, огромные невинные глаза и улыбка, от которой замирало сердце. Мы попали к мадам почти одновременно, и сдружились. Потом же, когда поняли, что ничего в этой жизни не достаётся просто так, привязались друг к другу ещё больше. У нас были только мы. Собственно, люди ко всему привыкают и мы тоже привыкли. Но… твоя мама приглянулась сынку одного лорда. Он был избалован до безобразия и свято уверен, что может получить всё, чего ему только захочется. А захотелось ему твою маму. Жозель, конечно же, отказала. Но… Высокородные не терпят отказов. Он выкрал Эмили. Нет, мадам её, конечно, вернула, вот только спустя некоторое время, мы узнали, что твоя мама беременна тобой.
История была гадкой, со стойким запахом гнили. Я до сих пор помню в каком состоянии Эмили вернулась в дом. Как никого не хотела видеть, ни с кем не разговаривала. Бродила призраком ночью по коридорам, а иногда, ближе к рассвету, я слышала, как она тихо плачет на соседней кровати. Тогда я поднималась и подходила к ней. Садилась рядом и гладила по подрагивающим плечам. Я никогда ни о чём её не спрашивала, да и ни к чему мне было знать подробности. Я лишь пыталась её поддержать. Отдать должное, мадам не выгнала её даже после того, как Эмили перестала быть «поглотителем». Жозель оставила её воспитателем для молоденьких девушек, которые попадали в дом так же «случайно», как и мы когда-то.
– Мой отец… он… – Элис, пытается осмыслить услышанное. Это сложно, но как иначе объяснить, почему мать предпочла уйти из этой жизни и оставить её одну?
– Твой отец не сильно хороший человек, – отвечаю уклончиво. – Да только это не важно. Куда важнее то, что Эмили не просто так скрывала твою магию даже от меня. Высокородные умеют признавать бастардов, а уж бастардов, получивших силу – так и подавно. Именно поэтому она не разрешала тебе пользоваться магией и лечить её. Именно поэтому умоляла взять тебя с собой, если я всё же решусь сбежать, и отправить к бабушке.
Я уже много раз говорила с Эмили о том, что подумываю о побеге. По первой, когда узнала о цене столь прекрасной жизни, так и вовсе предпринимала попытки, но меня каждый раз ловили. Сейчас же я стала взрослее и умнее. Поэтому у нас всё получилось. А Элис… Ей я помогу, даже ценой собственной жизни.
Голова уже не болит. Точнее, боль становится моей неотъемлемой частью. Поэтому я пью чай и вовсе не замечаю его вкуса. Элис же молчит. А я не тороплюсь лезть к ней в душу. Правда, какой бы горькой она не была, всё лучше лжи. В какой-то момент малышка уходит в горницу, ссылаясь на то, что хочет побыть одна. Я вновь не отговариваю. У меня попросту нет на это сил.
Лишь когда Элис уходит, поднимаюсь и, держась за стену иду на улицу. Мельком смотрю на Белянку – счастливая мамаша нежно вылизывает своего отпрыска. Думаю, что надо бы им организовать лежанку какую, но не сейчас. Спотыкаясь и едва не падая, бреду к реке. Вода, пусть и немного, но облегчит страдания. Вода заберёт часть боли.
Мадам Жозель очень пеклась о данных своих клиентов. Поэтому каждой девочке, вступившей в определённый возраст, ставили печать. Она и причиняла боль и не давала рассказать ни о том, кто мы, ни чем занимаемся, ни кто приобретает нас, в качестве поглотителей. Но я научилась обходить печать, расплачиваясь лишь невыносимой болью.
Опускаюсь в воду прямо в одежде. Закрываю глаза, задерживаю дыхание и ныряю с головой. Сейчас… Ещё чуть-чуть и станет легче… Стоит только расслабиться, позволить магии уйти… Не знаю, в какой момент попросту теряю сознание, а прихожу в себя на берегу. И надо мной склоняется жутко недовольный Криспиан, почему-то весь мокрый до нитки…
Глава 14
В ушах шумит и в горле першит. Я кашляю с надрывом и морщусь от того, что боль в висках становится сильнее.
– Жить надоело? – зло спрашивает мужчина, хотя при этом довольно бережно придерживает меня за плечи.
На возмущение нет сил, и на оправдания тоже, поэтому всего лишь качаю головой и хрипло признаюсь:
– Я не специально.
Действительно, не специально. Те самые искры, которые имелись у меня, принадлежали к водной магии. Вода помогала мне справиться, что с излишками чужой магии, что с печатью, или, если сказать точнее, то с излишней откровенностью, которая эта печать должна была сдерживать. Но в этот раз что-то пошло не так. Вода не помогла. Почему?
Говорить не хотелось. Да и смотреть на гладь реки, что блестела под яркими лучами солнца не было сил. Не говоря уже о недовольном лице Криспиана, который не отводил от меня взгляда. Поэтому прикрываю глаза и пытаюсь лечь обратно на траву.
Голова так и кружится да и силы стремительно заканчиваются. Хотя их и до этого было не так уж много. Сейчас бы добраться до дома и лечь на кровать…
– Стоять! – командует Криспиан и помимо злости в его голосе звучит страх. А ещё растерянность, будто ему никогда в жизни не доводилось видеть полуобморочных девиц. Впрочем… Может и не доводилось?
– Я отдохну и всё пройдёт, – шепчу и слабо отталкиваю руку, которой он настойчиво пытается вернуть мне вертикальное положение.
– Отдохнёшь, конечно отдохнёшь, – Криспиан сменяет гнев на милость. – Только сначала расскажешь мне, что произошло? И где твоя дочь?
Последний вопрос был… своевременным. Страдать мне резко расхотелось, ведь там Элис! Совсем одна! Нет, не одна, конечно, рядом с ней Белянка и лопоухий козлёнок, но… После всего, что малышка от меня услышала, я просто обязана взять себя в руки и вернуться к ней. Ничего, мне не впервой терпеть и боль, и дурноту.
Открываю глаза и пытаюсь теперь уже встать, что мужчина расценивает, как хороший знак. Помогает мне, удерживая от неминуемого падения. От него больше не пахнет дорогим парфюмом, и выглядит он отнюдь не презентабельно – на рубашку кое-где прилипла ряска, на рукаве бурые пятна…
Стоп. Это что, кровь?
Поднимаю взгляд и смотрю на Криспиана. На его губах появляется кривая ухмылка:
– Это твоя, – говорит и мрачнеет сильнее. Дрожащей ладонью провожу по губам, только сейчас понимая, что металлический привкус мне вовсе не померещился.
На пальцах кровь.
– Я её остановил, – глухо роняет мужчина. Я же пытаюсь отстраниться от него, потому что вдруг чувствую, его обжигающие руки на пояснице. Точнее, чуть ниже, чем того позволяют приличия. Криспиан не сразу, но позволяет мне сделать шаг в сторону, при этом он внимательно следит за тем, чтобы я не рухнула на землю.
– Спасибо, – произношу спокойно. И только богам известно, как тяжело мне даётся это спокойствие. – Я просто немного перетрудилась и… Вот.
Развожу руками и выдавливаю из себя улыбку. Представлять, как я сейчас выгляжу, нет никакого желания. Наверняка, ужасно.
– Перетрудились, значит, – мужчина щурится, и улыбается в ответ. Вот только улыбка больше походит на оскал. И взгляд… Им попросту можно испепелять врагов. Но я не враг. И я не лгу. Я, действительно, перетрудилась. Можно было бы ограничиться лишь рассказом об Эмили, я же решили посвятить Элис во всё сразу. За что, собственно, и расплачиваюсь.
– Да, – и пытаюсь перевести тему. – Криспиан, я должна вас поблагодарить. Вы помогли мне, а ещё дрова, но деньги…
Договорить мне не позволяют:
– Поблагодарить?! – он буквально рычит и подаётся вперёд, явно желая схватить меня за плечи. Благо, в последний момент он останавливается и остаётся на месте. – Да ты чуть не утонула, глупая девчонка! Это-то ты понимаешь?!
Я подбираюсь. Поначалу хочется втянуть голову в плечи, а ещё лучше покаяться и пообещать, что больше я подобного не повторю. Но потом вспоминаю, что свободна. И что не обязана ни перед кем преклоняться. И терпеть такую мнимую заботу – тоже.
– Я думаю, мы друг друга недопоняли, – злость придаёт сил и туман в голове проясняется. Даже боль отступает на второй план. – Я благодарна вам за всё, но повышать на меня голос вы не имеете никакого права.
Каждое слово падает сухо, и заставляет его мрачнеть сильнее. И возмущение, что так и плескалось в его взгляде, медленно истаивает, оставляя после себя подобие раскаяния.
– Простите, я не хотел вас обидеть, просто… – Криспиан отворачивает, сжимает и разжимает кулаки. – Просто вы должны понять, – продолжает он, не глядя на меня, – что здесь нет слуг, которые смогли бы вовремя заметить, что их госпоже плохо.
Он всё ещё верит, что мы из знатного рода. Забавно.
– Я учту на будущее, – по губам скользит холодная улыбка. – Идёмте, я отдам вам деньги за дрова. И будьте так добры – воздержитесь от дорогих подарков. У меня достаточно средств, чтобы упорядочить наш быт.
Он хочет возразить, кожей чувствую это, но предпочитает промолчать. Что очень правильно, потому что в том состоянии, в котором я находилась сейчас, ему бы вряд ли понравилось спорить со мной.
К дому мы идём в тишине. Не знаю, что чувствует и о чём думает Криспиан, я же держусь на чистом упрямстве. Дурнота чуть отступает, но сил вовсе не прибавляется. К тому же я украдкой пытаюсь стереть подсыхающую кровь с лица. Помнится, последний раз у меня кровь шла носом ещё в детстве, когда… Впрочем, эту страницу из жизни я давно вычеркнула, так и вспоминать нечего.
Мне не хочется пугать Элис, поэтому, прежде чем войти в дом, я умываюсь из ведра, что стоит у порога. Одежда почти высохла, что совсем немудрено, под палящими-то лучами солнца. Но меня всё равно пробивает дрожь. Не от холода, нет, это скорее нервное. Увы, сейчас я больше никак не могу исправить свой внешний вид…
Элис я нахожу в горнице. Она сидит на перевёрнутой корзине и невидящим взглядом смотрит в окно.
Услышав шаги, девочка оборачивается, подскакивает со своего места и бросается ко мне. Правда, тормозит в последний момент, завидев за моей спиной Криспиана.
– Я… – бормочет она и мнётся, не зная, что сказать. Потом смотри на моё лицо, на одежду, что в жутком беспорядке и обеспокоенно спрашивает: – С тобой что-то случилось, – запинается, но добавляет уверенно, – мама?
Не знаю, обращает ли Криспиан внимание на эту запинку, да и мне отчего-то безразлично это. Я лишь подхожу к малышке, прижимаю её к себе и говорю:
– Всё хорошо, солнышко.
Она не верит, но, конечно же, переспрашивать не решается и возражать тоже. Я оборачиваюсь, с трудом отмахиваясь что от боли, набирающей силу, что от мутной пелены перед глазами и предельно вежливо прошу:
– Могли бы вы выйти, чтобы я…
Впрочем, меня перебивают довольно бесцеремонно:
– Нет, я никуда не уйду!
От наглости и взгляда, в котором не остаётся ничего, кроме безграничного упрямства, я замираю. А потом интересуюсь возмущённо, хотя, если уж быть откровенной, возмущением мой вопрос назвать сложно, настолько голос слаб:
– Это ещё почему?
Криспиан вздыхает устало и смотрит вовсе не на меня, а на Элис, и просит:
– Ребёнок, завари-ка ты для мамы крепкого чая, – сам же тем временем подходит ко мне и придерживает за плечи. Что очень вовремя, потому что дурнота возвращается с новой силой, так что у меня с трудом получается не поддаться искушению и не потерять сознание. Останавливает лишь то, что я не имею права бросить Элис наедине с этим, вроде бы дружелюбным, но всё таким же чужим человеком. – Отвечая на твой вопрос скажу – не уйду я потому, что магическое истощение довольно коварная штука. И я не готов оставить тебя в таком состоянии на попечение маленькой девочки.
Меня вовсе не трогает, что мужчина переходит на «ты», как и то, что он ведёт меня к кровати, которую я выделила Элис. Меня лишь поражает, что девочка слушает его беспрекословно, а ещё упоминание о магическом истощении. Если он чувствует магию, то…
– Кто вы? – спрашиваю, слабо сопротивляясь. На мои вялые трепыхания мужчина смотрит едва ли с отеческим снисхождением, потом же поправляет подушку и берёт меня за руку.
– Криспиан, я же уже представился, – усмехается и добавляет. – Но, если честно, мне куда интереснее узнать, кто вы и кем на самом деле приходитесь Зарине?
Страх обжигает внутренности. Скручивается где-то в горле тугим комом, и я отворачиваюсь. А потом говорю предельно твёрдо, насколько вообще сейчас способна:
– Я вам уже всё сказала, а то, что посчитала нужным скрыть, вас, будьте уверены, не касается.
Он хмыкает и я чувствую, как руке становится теплее, потом же меня затапливают уже знакомые ощущения – Криспиан вздумал поделиться со мной магией.
– Не нужно! – почти кричу и пытаюсь вырвать руку, но куда там.
Криспиан спешит пояснить:
– Всё хорошо, сейчас станет легче…
Я со стоном падаю на подушку и закрываю глаза, чувствуя, что вот теперь совершенно точно лишусь чувств.
– Не нужно, – предпринимаю ещё одну попытку, впрочем, руку уже не вырываю, потому что силы наши не равны и равными точно не станут. Но должен же он понять, что я не скромности ради отказываюсь от такой помощи.
Отдать должное, Криспиан не глуп. Сквозь подступающую дурноту я чувствую, что он убирает свою руку и ненавистное мне тепло обрывается, позволяя вдохнуть свободнее.
Тишина падает между нами и в какой-то момент мне вовсе кажется, что я попросту уплыла в забытьё, оттого не слышу ничего. Но нет, осторожные шаги Элис разрушают эту иллюзию.
Девочка замирает и едва слышно произносит:
– Я принесла чай.
Криспиан отмирает. Слышу, как он поднимается, как подходит к малышке, которой, наверняка, очень страшно. Вот только я никак не могу заставить себя открыть глаза, будто кто-то давит на веки.
– Хорошо, – мужской голос звучит довольно бодро, – сейчас мы напоим им твою маму и дадим ей отдохнуть.
Я не слышу, что ему отвечает Элис, но ярко представляю её бледное лицо и страх, что застывает в широко распахнутых глазах. Пытаюсь пошевелиться, но тело меня не слушается. Отвратительное ощущение беспомощности приводит в отчаянье.
Судя по тяжёлым шагам, Криспиан подходит ко мне, опускается на край кровати и с улыбкой, которую я не вижу, но чувствую, говорит:
– Давай, выпьешь чаю, и…
– Не надо, – выталкиваю и с трудом всё же открываю глаза. – Не надо, – повторяю, сама не отдавая отчёта в том, о чём именно его прошу.
Но… мужчина вновь угадывает ход моих мыслей.
– Не бойся, – говорит серьёзно, стирая улыбку с губ, – я не обижу её. И в обиду не дам.
Обещание звучит так искренне, что я не нахожу сил на возражение. Устало прикрываю глаза и тяжело выдыхаю. Мне так хочется ему поверить, хоть кому-нибудь довериться, не ожидая удара в спину…
Чай я так и не выпила, окунувшись в вязкую пучину дрёмы.
Глава 15
Криспиан
Юджин отчитался, что дрова доставил по нужному адресу. И мне вроде бы не о чем беспокоится, но я беспокоюсь и то и дело порываюсь пойти к Глории. Странное чувство, какого во мне отродясь не было.
Списываю всё на скуку. Вот появилась тут незнакомка и у меня нашлась цель – узнать, кто она такая, что скрывает и от кого бежит. Всяко лучше, чем проживать одинаковые, словно близнецы, дни.
Я ещё некоторое время слоняюсь по дому, пытаясь занять себя, но в итоге плюю на подобие гордости и собираюсь.
– Куда? – спрашивает Лейф, флегматично отмахиваясь от настырных мух. Он лежит под деревом, прямо на траве. Вокруг него, словно возле мамки, кружат с десяток цыплят.
В который раз удивляюсь, когда он успел стать таким – простым, словно медяк, и совершенно неприхотливым. Будто его сонная нега глухой деревни вовсе не удручает. Хотя сам же был противником ссылки, правда он списывал всё на мою деятельную натуру, которой станет тесно на нескольких акрах земли, где ничего не происходит. И ведь как в воду глядел.
– По делам, – отмахиваюсь. Почему-то не хочется признаваться в том, куда я иду. Но разве старого Лейфа можно провести?
– Опять к ней? – говорит, приоткрывая один глаз, и смотрит на меня очень внимательно.
Он со мной столько, сколько я себя помню. Отец сначала назначил его мне в няньки, потому что настоящему мужчине не пристало под женскими юбками прятаться, потом в наставники, а после Лейф просто остался со мной, не желая возвращаться в родовое поместье нашей семьи. Оттого-то он читал меня, как открытую книгу. Меня! Мага-дознавателя первого уровня! Скажи кому, засмеют ведь. Собственно, Райан и подтрунивал надо мной по этому поводу, но ему можно, потому что он король. Остальным – чревато для здоровья.
В этот раз тоже не удалось скрыть своих истинных мотивов:
– К ней, – сдаюсь, улыбаясь.
Но вопреки ожиданиям, Лейф не улыбается в ответ. Напротив, приподнимается на локтях и хмурится.
– Крисипиан, а тебе не кажется, что некоторые загадки должны остаться неразгаданными?
Делаю невинные глаза:
– С чего ты решил, что я хочу разгадать эту загадку?
Лейф лишь фыркает смешливо и поднимает глаза к небу, отвечая на мой вопрос без слов. Больше он мне ничего не говорит, и я успеваю сделать с пяток шагов, прежде чем слышу:
– Оставил бы ты девочек в покое. Твой интерес для них добром не кончится.
На секунду застываю, но упрямо кручу головой – я, в самом деле, не желаю им ничего плохого. Просто мне… скучно. А со скукой нужно бороться кардинальным образом. И ещё отчего-то мне хочется стереть грусть из глаз Глории, но эта мысль мимолётна и совершенно ничего значит. Во всяком случае, именно в этом я себя пытаюсь убедить, пока иду к заросшему настырным виноградом дому.
Но когда до покосившейся калитки остаётся всего-ничего, я вдруг замираю. Что-то не так. В воздухе витает странный тяжёлый запах, который сложно охарактеризовать какими-то внятными словами. Просто тяжёлый, и вязкий будто бы. Вдыхаю, и внутри вспыхивает сила. Она оживает помимо воли, струится по венам, подталкивает.
Дальше не думаю, бегу, безошибочно определяя место, где «фонит» больше всего. А когда издалека вижу светлое пятно на поверхности реки, лечу вперёд, не чувствуя ног.
Ещё никогда в жизни мне не было так страшно…
Глория
Я спала и в тоже время бодрствовала. Странное чувство, пугающее. Вроде бы понимаешь всё, слышишь даже, но открыть глаза и пошевелиться не можешь. Такое со мной редко, но случалось. Чаще всего после больших приёмов, когда мне приходилось поглощать огромное количество магии. Тогда меня спасала горячая ванна, где я и лежала вот в таком забытьи, сегодня же вода едва не стала для меня смертельной карой, и облегчения не принесла.
Слышу тихий голос Элис, но слов разобрать не могу. Только ловлю интонации. Малышка насторожена, но не напугана, что само по себе прекрасно. Ей отвечает Криспиан. Он говорит доброжелательно и так же тихо, как девочка.
Вновь проваливаюсь в тишину и прихожу в себя уже рывком. Будто кто-то за шкирку выдёргивает меня из этой нездоровой дрёмы, прямо как Криспиан сделал там, у реки.
В комнате тихо, только откуда-то с улицы раздаётся монотонный звук – тук-тук-тук. Пауза и снова – тук-тук-тук.
С трудом поднимаюсь на ноги, замираю, прислушиваясь к своим ощущениям. Голова болит, но боль эта далека и ненавязчива, можно терпеть. Картинка перед глазами не плывёт, и я выпрямляюсь, делая первый шаг, потом второй и третий.
Выдыхаю. Хорошо, значит, организм справился куда быстрее, чем я думала.
Возле кровати на принесённом из кухни табурете, стоит чашка с остывшим чаем. Бледно улыбаюсь и иду на улицу.
Не знаю, откуда во мне появляется эта уверенность, но я знаю, что с Элис всё хорошо. Несмотря на то, что она не была моей дочерью, я очень хорошо чувствую её настроение. Где бы она ни была. Вот и сейчас так.
На улице стук становится громче, и к стуку прибавляется треск. Иду за дом, откуда слышен звук и застаю занимательную картину. Криспиан стоит ко мне спиной. Рубашка на нём снова отсутствует и видно как по мощной спине, испещрённой рельефом мышц, скатываются капельки пота. Он поднимает руки вверх, над головой мелькает лезвие топора, потом с силой опускает его и раздаётся треск – бревно разлетается надвое. Поднимает половину и снова разрубает её надвое.
Внутри меня что-то вспыхивает, а потом гаснет, потому что… Потому что красивые мужчины почти так же опасны, как мужчины богатые. Может, я и преувеличиваю, но проверять совсем не хочется.
С трудом отрываю взгляд и смотрю чуть в сторону – там Элис и Белянка, а рядом с ними, смешно ковыляя и виляя задом, вышагивает козлёнок. Ноги его то и дело разъезжаются, но он упрямо собирает их в «кучу» и пробует снова. Девочка улыбается, после тихо смеётся, и я любуюсь ей. Она так похожа на мать…
Не замечаю, что звуки стихли, и вздрагиваю от хрипловатого:
– Ну, вот, Элис, я же говорил, что с твоей мамой всё будет хорошо!
Смотрит на меня. На губах улыбка, а в глазах… В глазах отсвет вопросов, которые он не задаст. Пока что…
Девочка срывается и бежит ко мне. Врезается с разбега, так что мне приходится приложить усилие, чтобы устоять на ногах и крепко сжимает ладошки, будто боится, что я исчезну.
Глажу её по растрепавшимся волосам и шепчу:
– Испугалась?
Элис не отвечает, но утвердительно кивает головой. Потом отстраняется и ловит мой взгляд. В её глазах всё, что она хотела бы сказать мне, вот только эти слова не для посторонних. Поэтому она «говорит» обо всё молча. И я понимаю. Киваю и осторожно провожу кончиками пальцев по её щеке:
– Со мной всё хорошо, не бойся.
Криспиан наблюдает за нами издалека, не делая попыток подойти ближе. И я за это ему тоже благодарна. Чтобы он там не думал обо мне, я умею быть благодарной, а вот доверять – не умею.
Нехотя Элис отстраняется от меня, и я успеваю заметить в её глазах мелькнувшие слёзы. Я не знаю, как убедить малышку в том, что ничего страшного не произошло. Ведь не поверит и будет лелеять в себе этот страх, вновь остаться одной.
– Пойдём, – отмирает девочка, пытаясь развеять собственные переживания. – Я познакомлю тебя с Крохой.
Значит, козлёнок с лёгкой руки Элис стал Крохой? А что, ему идёт. Вот только Криспиан не разделяет наши предпочтения. Он подходит к нам, когда мы гладим забавного ребетёнка и усмехается:
– Элис, тебе не кажется, что Кроха – несколько не солидно для будущего козла? – в его взгляде искреннее тепло и участие, а ещё искры смеха. Что для меня странно. Потому что от мужчин я привыкла видеть совсем иные поступки и чувства.
Малышка хмурится, бросает на меня настороженный взгляд, но я принимаю решение не вмешиваться в этот диалог.
Элис смотрит на Криспиана и тихо спрашивает:
– А как солидно?
Мужчина думает несколько секунд, а потом выдаёт:
– Не знаю, может быть Гром?
И надо же, неповоротливый малыш в этом время каким-то образом оказывается у аккуратно сложенных дров. Задние его ноги лихо взлетают вверх и толкают кучу в сторону.
Шум, гром и истеричное блеяние, испуганного озорника.
Белянка подрывается первой, затем бежит Элис и Криспиан, я же замыкаю нашу процессию. Спасать, к счастью, никого не нужно – маленький хулиган отделывается лёгким испугом, на нём ни царапины. Зато он весьма точно подтверждает выбранное для него имя.
– Говорю же, Гром, – усмехается Криспиан, поглаживая распластавшегося на траве козлёнка. Белянка смотрит за его рукой с долей насторожённости, будто боится, что он заберёт малыша. Но мужчина говорит, обращаясь к ней: – Да не трясись, мне и без него хлопот хватает.
На последних словах он, почему-то, смотрит на меня. Будто под «хлопотами» имел в виду ту, для кого он и продукты доставляет, и траву косит, и дрова колит. Но разве я прошу его об этой помощи?
Вздёргиваю бровь, как бы спрашивая, точно ли он хочет обвинить нас в том, что мы доставляем ему хлопоты. Выдерживает мой взгляд и вместо того, чтобы пойти на попятную, нахально подмигивает.