Шанс
- Отдай деньги, дед, - сказал он уже глухо. - И забудь, что нас видел.
Старик покачал головой.
- Уже не забуду, Сава.
Он вдруг наклонился вперед.
- Ты дурак. И друг твой дурак. И тот, что на улице стоит дурак. Все вы покойники. Резать вас будут!
Сява вздрогнул.
- Ты думаешь, я не знаю, кто с тобой? Всех знаю, и люди знают. Всех найдут.
Старик тихо усмехнулся.
- Бегите пока можете. Я вам даже фору дам. Час.
Пауза. Потом он добавил спокойно:
- Снимай тряпку с лица. Зачем как женщина голову покрыл? Хоть перед смертью человеком побудь.
Сява застыл. Я видел, как у него ходят желваки.
- Значит так… - прошептал он.
Старик уже отвернулся к столу.
- Поздно, Сава. Не буду я с тобой разговаривать, волки с шакалами не договариваются.
Нож вошёл почти без звука. Старик только коротко охнул, словно его толкнули. Он медленно посмотрел вниз на рукоять, торчащую из груди.
- Дурак… - выдохнул он. И осел на пол.
Пачку червонцев мы так и не нашли, забрали золото, шестьдесят пять рублей, кассетный магнитофон из комка и кожаную куртку. И пошли заливать алкоголем стресс. А уже ночью, пьяных в дупель, нас повязали менты. Как раз в подвале этого самого дома. Так и выжили, я, убийца ювелира Сява, и вообще не причастный к этим делам Слон, который поехал по этапу за компанию с нами. Ментам было пофиг, был он с нами во время убийства, или нет, вся наша компашка мгновенно была записана в подельники, а признательные показания тогда выбивать умели. Кирпича, Щавеля и Хомяка объявили в розыск, они успели свалит, кем-то предупрежденные, но видимо нашли их вовсе не менты…
Двадцать второе июня восемьдесят пятого года… На день бы позже, и ничего было бы не изменить, а сегодня - ещё можно!
Я усмехнулся.
- Ну что ж… - сказал я тихо. - Похоже, у меня появился второй шанс. И, судя по всему, очень короткий. Времени мало.
Не обращая внимание на крики за окном, оглядев родной дом и родителей, потерявших человеческий облик, я принялся действовать.
Содержимое сумки с надписью: «Олимпиада 80», полетело на пол, туда же присоединилось и содержимое верхнего ящика комода, где обычно лежали документы нашей семьи.
Среди кучи вещей и бумаг я быстро отыскал свой паспорт, приписное, диплом об окончании училища, свидетельство о рождении и трудовую книжку, которую всем учащемся ПТУ завели ещё на первом курсе. В сумку полетели бумаги и мои немногочисленные вещи. Спортивный костюм-олимпийка, кеды, трусы, носки, футболка. На полу блеснул кустарный перочинный нож, и через мгновение оказался в кармане моих брюк. Пригодится. Что ещё взять? Думай голова! Сюда, в эту квартиру, я вернусь ещё не скоро, если вообще вернусь.
Помятая пачка «Примы», ложка, вилка, алюминиевые кружка и миска, коробок спичек, зажигалка, вязанный отцовский свитер, тапочки, зубная щетка и начатая, смятая зубная паста, обмылок хозяйственного мыла завернутый в газету, банка кильки в томате, найденная на грязном столе, вскоре тоже оказались внутри сумки.
Через пять минут я был готов, оставалось только попрощаться с «родителями».
- Бабки есть? – Я снова подошел к отцу, который уже отполз к батарее и сейчас сидел на заднице, тупо пялясь на меня.
- Откуда? - прошамкал он и тут же зачем-то посмотрел на мать, будто она могла родить из воздуха рубли. - Вчера всё… того… кончилось.
Мать, всё ещё прижатая к шкафу, быстро закивала, не сводя глаз с сумки.
- Нету, Серёж… Чего ты орёшь-то… Мы бы дали, если б было… Сам знаешь, у нас получка только во вторник. Я в жэке аванс взяла, так его за долг в магазине сразу списали. Тётка Зина не дала даже хлеба в долг, сказала, пока старое не вернёте - ничего не будет.
Я молча смотрел на них. И ведь всё именно так и было. Мать числилась уборщицей в жэке, мыла подъезды и лестничные клетки, таскала ведро с вонючей водой, зимой в тонком пальто ходила на работу затемно. Отец был грузчиком в гастрономе. Не потому, что любил работать, а потому, что где-то надо было числиться и туда иногда привозили гнилые овощи, просрочку и пустые бутылки, которые можно было спереть или выменять. Денег у них в доме не водилось вообще. Всё, что приходило, сразу утекало в водку. А когда не хватало - они шли по дворам с авоськой и собирали стеклотару. Или рылись по мусоркам.
Я присел перед отцом на корточки.
- Сколько?
Он моргнул.
- Чего сколько?
- Не тупи бля! Сколько сегодня насобирали? Бутылок. И сколько за них дали? Вино-водочный ещё не открылся, так что бабки у вас должны быть.
Он сглотнул и опять покосился на мать.
- Ну… три рубля восемьдесят… - выдавил он наконец. - И ещё двадцать копеек со вчера осталось.
- Где бабки?
- Какие? - моментально включил дурака он.
Я даже не замахнулся, просто посмотрел ему в лицо. Этого хватило. Он зажмурился и ткнул пальцем под диван.
- Там… в банке… Только ты не всё бери, Серый. Нам бы к вечеру хоть пузырёк… Ну сам понимаешь… Голова лопается…
Я встал, нагнулся, откинул край засаленного покрывала и почти сразу нащупал жестянку. Внутри звякнула мелочь и хрустнула пара купюр. Я высыпал всё на стол. Три рубля бумажками, остальное - монетами. Негусто. Всего двадцать пустых бутылок из-под пива, или шестнадцать бутылок из-под молока или кефира. Но скорее всего всё в разнобой. Плохо сегодня потрудились стахановцы-собиратели, но хоть что-то.
Мать оживилась и шагнула ко мне.
- Серёж, ты не забирай всё… Ну оставь хоть рублик. Нам же совсем нечего. Мы с утра даже не ели. Я на работу не пошла, у меня ноги ватные. А отцу к обеду в магазин, ящики разгружать. Он же не дойдёт.
- А ты дойдёшь? - спросил я, не глядя на неё.
Она осеклась.
- Чего?
- Я спрашиваю: ты до жэка дойдёшь? Подъезды мыть? Или опять скажешь, что температура, и будешь весь день тут пьяная валяться, пока соседка тётя Люба за тебя полы трет?
Мать моргнула, потом лицо у неё пошло пятнами.
- Ты с матерью-то как разговариваешь…
- А как с тобой разговаривать? - я резко повернулся к ней. - Как с матерью? Так ты себя сначала матерью покажи. Я с утра глаза открыл - отец мне в рожу лезет, ты в сумке моей шаришь. Это у вас семейный подряд такой, родного сына кошмарить?
Она сразу скукожилась, запахнула на груди линялый халат и запричитала уже тише:
- Да я ж думала, ты водку спрятал… Вчера вечером вроде на столе стояла. Ну чего ты… У нас трубы горят… Сам знаешь…
- Знаю, - отрезал я. - Всё я знаю.
Отец, держась за батарею, осторожно поднялся и сел поудобнее. Говорить он начал уже совсем другим тоном. Не злым. Заискивающим.
- Серый… Ты это… если на дело собрался… может, принесёшь чего? Хоть червонец. Не себе прошу. Домой. Мы ж родители всё-таки. Мать вон на тряпках в жэке горбатится, я ящики таскаю как ишак. А толку? Копейки. Государство давит, начальство давит, жить не на что… Ты парень взрослый уже. Помог бы.
Я чуть не рассмеялся. Вот оно. Родительское напутствие. Не «не связывайся», не «береги себя», не «ты куда собрался». Принеси денег. Хоть укради, хоть ограбь, хоть голову кому проломи - только принеси.
- Помог бы? - переспросил я. - А вы мне, когда помогли?
Отец отвёл взгляд.
- Началось… Сейчас опять старое поднимешь…
- А что, не поднимать? - я шагнул к нему. - Напомнить, как ты меня табуреткой в двенадцать лет по спине приложил за то, что я две пустые бутылки не донёс? Или как мать мои ботинки поменяла на водку у соседа? А это был январь вообще-то, я потом до апреля в драных кедах в мороз по снегу ходи! Или как вы мою стипендию тянули до копейки, а потом рассказывали, что «на еду пошло»?
- Не ври! - вскинулась мать, но как-то неуверенно. - На еду тоже шло!
- Ага. На жидкую.
В комнате стало тихо. За окном снова орали пацаны. Уже злее.
- Серый! Ты оглох, что ли?!
Я подошёл к окну, чуть отодвинул грязную занавеску и увидел их. Сява, Кирпич и Хомяк торчали у подъезда. Молодые. Весёлые. Живые. Пока ещё живые. Смотрели вверх, щурились на солнце, пинали камушек, матерились. Не знали, что для них всех этот день должен был стать билетом в один конец.
Я отпустил занавеску и снова повернулся к родителям. Мать первой нарушила молчание. Голос у неё стал жалобный, почти детский.
- Серёж… Ты только не пропадай надолго. А то опять ночь придёт, а тебя нет, я ж с ума сойду…
- Ты? - спросил я спокойно. - С ума? Из-за меня? Не смеши. Ты не мать, ты лярва подзаборная, и переживаешь ты только о том, как бы накатить. Не меня тебе похер.
Она вдруг села на край дивана и закрыла лицо ладонями.
- А что мне делать? - забормотала она. - У меня жизнь такая… Думаешь, я хотела? Думаешь, я мечтала по подъездам с ведром бегать? Или бутылки с твоим отцом собирать? Я тоже человеком была. Нормальным. Платье у меня было крепдешиновое. И туфли белые. Меня на танцы звали. А потом всё… закрутилось… работа, ты, он… Деньги эти копеечные… Я не заметила, как всё провалилось…
Я слушал и ничего не чувствовал. Ни жалости, ни злости. Будто кто-то выжег внутри всё, что могло на такое откликнуться.
Отец шмыгнул разбитым носом.
- Не слушай её. Баба она. Разнылась. Ты лучше скажи - уходишь, что ли?
- Ухожу.
- Надолго?
- Не знаю.
Он почесал грязную шею и осторожно спросил:
- А если… если деньжат срубишь, то… занесёшь? Можно не деньги, можно пузырь, хотя бы червивку, ну и одеколон с синенькой пойдут.
Я посмотрел на него долго. Очень долго. И вдруг понял, что вот сейчас решается кое-что важное. Не про деньги. Не про них даже. Про меня.
Если я сейчас хлопну дверью, пошлю их к чёрту и исчезну - всё будет честно. И правильно. Они это заслужили. Но потом, через много лет, я всё равно буду помнить этот день. И эту комнату. И эту вонь. И то, какими жалкими они были. Я вытащил из жестянки рубль и мелочь и бросил их на стол. Мать мгновенно вскинулась.
- Мне?
- Вам обоим. На хлеб. Не на водку, - сказал я. - Хотя кого я обманываю…
Отец дёрнулся за монетами, но я опередил его взглядом.
- Слушай сюда внимательно. Сегодня вы из дома не выходите. Ни за бутылками, ни в магазин, никуда. Сидите тут тихо. Если кто-то будет спрашивать - меня с утра не видели. Ночевал дома, утром ушёл. Куда - не знаете. С кем - не знаете. Поняли?
Отец сразу насторожился.
- Это чего, тебя искать будут?
- Возможно.
- Менты? - быстро спросила мать, и в глазах у неё мелькнул не страх за меня, а обычный животный ужас перед милицией и соседями.
Они оба не удивились, но испугались. Не за меня, за себя. Вопросов «за что», «что ты натворил» не последовало. Впрочем, я и не ожидал заботы.
- Может, менты. Может, не менты. Вам разницы никакой. И запомните оба. Если я всё сделаю правильно, то, может быть, у меня жизнь будет другой. И у вас заодно.
Отец криво усмехнулся разбитыми губами.
- Эка загнул. Прямо как по телевизору.
- Да нет, - ответил я. - По телевизору врут красивее.
Я шагнул к двери.
- Серый! - окликнула мать. Даже она меня этой собачей кличкой называет, мать… твою за ногу.
Я обернулся. Она смотрела на меня странно. Не как обычно. Без злости, без жадности, без этой вечной мутной похмельной пелены.
- Ты это… поешь хоть чего-нибудь, а? На голодный желудок нельзя.
Я перевёл взгляд на грязный стол, на банку кильки, на засохший хлебный огрызок, на её дрожащие руки. И вдруг понял, что вот это - единственное, чем она вообще умела любить. Криво. Жалко. Через грязь, алкоголь и страх. Но как умела.
- Обойдусь, - сказал я.
Открыл дверь и уже вышел в коридор, когда услышал за спиной голос отца:
- Серый…
Я остановился.
- Ты это… если что… сразу колись, а то искалечат, почки отобьют, а подпишешь всё равно. В тюрьме то оно жить можно, если здоровый…
Я медленно повернул голову. Он сидел у батареи, прижимая к губам грязное полотенце, и смотрел на меня снизу-вверх. И я не сразу понял, что в его голосе не бравада. И не ум. А опыт. Его собственный, пропитый, гнилой, но всё же опыт дворовой твари, которая знала: иногда тюрьма не самое плохое, что может случиться.
- Нет батя, - тихо сказал я. – В тюрьму я не сяду, не в этот раз.
И вышел на лестничную площадку.
Глава 3
На улице был солнечный, жаркий день. Солнце висело уже высоко, приближаясь к полудню. Я сразу пожалел, что не оделся полегче, на лице мгновенно выступила испарина.
- О! Серый! Ты чего там, дрочил что ли, чего так долго?
Мои надежды на то, что ждавшие меня на улице «друзья» потеряют терпение и уйдут по своим делам, не оправдались. Почти вся «гоп-компания» сидела на покосившейся лавочке. Сява щёлкал семечки, смачно сплевывая шелуху себе под ноги, Кирпич курил, а Хомяк зыркал по сторонам пристальным взглядом, в поисках жертвы. Двор как будто вымер, хотя сейчас и были летние каникулы. Щеглы, проживающие в нашем и соседнем доме, тоже имели обостренное чувство самосохранения, и старались не показываться нам на глаза, во избежание неприятностей. Пасут из окон, ждут пока мы свалим.
- Ты чё со шмотками? – Хомяк тут же заметил сумку, оттягивающую мне плечо.
- А у него дома даже ссанные трусы нельзя оставить без присмотра, враз на синьку поменяют – Хохотнул Кирпич, туша окурок о спинку лавки – Предки у него те ещё затейники.
Я ничего не ответил, молча поставил сумку у лавки и сел рядом с ними. Доски подо мной скрипнули. Солнце било прямо в глаза, двор стоял тихий, только где-то за домом брякнула пустая бутылка. Сейчас я испытывал ощущение дежавю. Этот день, таким каким он должен быть, я помнил буквально по минутам. Пережитый стресс отпечатал его в моем мозгу как клеймо, выжженное раскаленным железом.
Сейчас мы пойдем пить пиво, Щавель и Слон уже ждут нас в парке, за танцплощадкой, с бидоном теплого пойла. В парке мы будем до вечера, вылавливая зазевавшихся подростков и тряся с них деньги. Никто из пойманных терпил не уйдет просто так, не получив пары ударов в грудь, живот или пинка под жопу. Для развлечения мы будем издеваться над ними, наслаждаясь своей властью и безнаказанностью. Будем унижать, доводить до слез слабохарактерных пацанов, на несколько лет младше нас. Один, даже будет просить прощения на коленях, за то, что назовет нас «мужиками» и умолять его отпустить. Вот за это «отпустить» как раз и зацепится Слон, сделав вид, что услышал слово «опустить». Мучения жертвы начнутся по новой. Пацана мы отпустим только вечером, когда нужно будет идти на дело…
Меня аж передернуло от отвращения, к самому себе и сидящим рядом отморозкам. Какими же мы тварями были… Да почему были-то? Вот мы, сидим, эти самые твари, почти в полном составе. И всё, что мы получили от жизни, мы честно заслужили сами. Мне не жаль никого из здесь сидящих, даже себя. И тем ни менее, я всё же предпринял попытку отговорить «друзей» от ошибки, которая поменяет всю их жизнь.
Я посмотрел на них и спокойно сказал:
- Пацаны… тему с ювелиром надо закрыть.
Кирпич даже не сразу понял.
- Чё?
- Я говорю - не надо туда лезть.
Сява перестал щёлкать семечки и прищурился.
- Слышь… - протянул он. - Ты вчера сам эту тему качал.
- Вчера я башкой не подумал, бухой был, а теперь трезвый - спокойно ответил я.
Хомяк усмехнулся.
- Серый, ты чё, заднюю включил?
Я посмотрел на него спокойно.
- Хомяк… ты меня сколько знаешь?
Он пожал плечами.
- Да лет пять уже.
- И когда я заднюю давал?
Хомяк промолчал. Я кивнул на асфальт.
- Вот именно.
Кирпич хмыкнул.
- Ну так чё тогда? Старый ювелир, касса полная, чё он нам сделает? Тема ровная.
Я медленно покачал головой.
- Для вас может и ровная. А по факту - гнилая.
Сява усмехнулся.
- Обоснуй.
- Ты думаешь он просто дед?
- А кто?
Я посмотрел на них по очереди.
- Он барыга. Старый барыга. А такие в одиночку не живут. Он под серьезными людьми двигается.
Сява щёлкнул семечку.
- Да ну?
- Да. У таких всегда крыша есть. Или менты, или бродяги. А может и те, и другие с него живут.
Хомяк нахмурился.
- И чё?
Я криво усмехнулся, сплюнув вязкую слюну на асфальт:
- Да ни чё хорошего. Для нас. Мы влезаем к нему. Вяжем старика. Берём деньги и золото, а дальше эта самая крыша узнает, что кто-то их барыгу хлопнул.
Во дворе стало тихо. Я ткнул пальцем в землю.
- И они начинают искать.
Сява усмехнулся.
- Да кто нас искать будет? Кому мы нужны?
Я посмотрел на него холодно.
- Ты вообще понимаешь, как это работает?
Он ничего не ответил.
- Старик этот не из воздуха золото берёт. Ему его носят. Не только такие же как мы - басота. Там люди покруче. Он скупкой занимается, и давно, а значит его люди знают, значит он отстёгивает кому надо. На общяк, смотрящему, ментам тоже наверняка, иначе давно бы закрыли. И деньги те, которые ты видел, наверняка не его, и рыжики тоже чьи-то.
Я кивнул на Кирпича.
- И вот представь. Его крыша узнает, что барыгу хлопнули.
Кирпич перестал улыбаться.
- Ну.
- И начинается вопрос - кто? - Я пожал плечами. - А район маленький. Все всех знают.
Хомяк тихо сказал:
- Думаешь выйдут на нас?
Я усмехнулся.
- Хомяк… выйдут даже если вы в соседний город свалите.
Сява махнул рукой.
- Да гонишь ты.
Я наклонился вперёд.
- Нет. Я вам сейчас одну простую вещь скажу. - Они молча смотрели на меня. - Менты - это фигня. С ними можно договориться, отмазаться, отсидеть.
Я посмотрел на Сяву.
- А вот братва - это другое кино.
Он усмехнулся.
- И чё они сделают?
Я спокойно ответил:
- Сначала найдут. - Секунда тишины. - Потом поговорят. - Я посмотрел каждому в глаза. - А потом закопают. И тех, кто на дело ходил, и остальных за компанию. Никто разбираться не будет, кто при делах, а кто нет. Все знают, что мы вместе двигаемся.
Кирпич криво усмехнулся.
- Короче всё понятно. - Он запалил новую папиросу - Серый просто зассал.
Я не стал бурно реагировать на эту предьяву, как сделал бы раньше, услышав такие слова. Зачем что-то доказывать мертвецу? Я просто спокойно посмотрел на него.
- Хрюкало своё завали Кирпич, и фильтруй базар. Я вас предупредил, а дальше думайте сами. Что касается меня, то я в этом не участвую. Да и вообще, надо нам разбегаться уже, иначе ничем хорошим это лето не закончится. С этого дня я сам по себе.
Слова мои повисли в жарком, неподвижном воздухе двора. Несколько секунд никто ничего не говорил. Потом Кирпич коротко хмыкнул.
- Слышали? - сказал он, выпуская дым. - Серый, оказывается, теперь правильный.
Сява перестал щёлкать семечки. Медленно поднял голову и посмотрел на меня узкими глазами.
- Ты чё сейчас сказал? - тихо спросил он.
- Ну ты же не глухой вроде, - спокойно ответил я. - Я с вами больше не двигаюсь.
Хомяк медленно поднялся с лавки. Доски под ним жалобно скрипнули. Он был выше меня на полголовы и тяжелее килограммов на двадцать. Когда Хомяк вставал вот так близко - обычно это означало, что сейчас кому-то прилетит. Он подошёл почти вплотную.
- Ты, Серый… - проговорил он негромко. - ты чё, рамсы попутал?
Я тоже встал и смотрел на него спокойно.
- Нет. Наоборот. Наконец разобрался.
Кирпич заржал.
- Слышал, Сява? Наш Серый прозрел. Решил завязать.
Сява прищурился, он тоже уже был на ногах.
- Слышь… ты совсем ох…ел?
Кирпич уже обходил меня сбоку.
- Походу да.
Во дворе стало совсем тихо. Даже ветер стих. Я видел, как Хомяк чуть присел на ноги. Сейчас ударит. Такое я уже наблюдал много раз, только был можно сказать по ту сторону баррикад. Стая шакалов окружила жертву, готовясь расправится с предателем. Я медленно сунул руку в карман. Сява заметил это движение.
- Э, э… - сказал он. - Ты чё там шаришь?
Я вытащил нож. Обычный складной. Старый, с потёртой ручкой. Щёлк. Лезвие стало на фиксатор. Звук в тишине двора прозвучал громче выстрела. Кирпич мгновенно остановился. Хомяк тоже. Сява несколько секунд смотрел на нож, потом перевёл взгляд на меня.
- Ты совсем звезданулся? - тихо сказал он.
Я спокойно покрутил нож в пальцах.
- Нет. Я как раз-таки с головой дружу.
- Ты на нас нож достал?
- А что ты думаешь, я буду ждать пока вы толпой по мне протопчитесь? Не путай меня с теми лохами, которых ты каждый день трясёшь.
Хомяк усмехнулся, но в глазах у него веселья не было.
- Думаешь, нож спасёт?
Я пожал плечами.
- Не знаю. Проверим?
Кирпич пробормотал:
- Сява… он походу реально с катушек съехал.
Сява шагнул вперёд. Медленно. Я чуть поднял нож. Лезвие блеснуло на солнце. Мы стояли в шаге друг от друга.
- Серый, - сказал он тихо, - ты сейчас очень большую ошибку делаешь.
- Уже сделал, - ответил я. - Когда с вами связался.
Хомяк зло сплюнул.
- Слышь, ты…
Я резко качнул корпусом вперед. Совсем чуть-чуть. Но нож оказался уже в нескольких сантиметрах от паха моего противника. Хомяк отшатнулся.
- Чё замолчал? Подходи, - спокойно сказал я. -Только потом не ной, что сидя ссать придется.
Во дворе опять повисла тишина. Я видел, как Сява быстро соображает. Трое против одного - вроде бы расклад понятный. Но нож в руке у человека, который не боится его пустить в ход, сильно меняет арифметику. Наконец Сява усмехнулся.
- Ладно…
Он поднял руки.
- Успокойся, псих.
Кирпич выдохнул.
- Вот это Серый даёт…
Хомяк ещё секунду стоял, потом отступил на шаг.
- Живи тогда сам по себе, сука.
Я ничего не ответил. Сява кивнул в сторону выхода со двора.
- Пошли.
Они медленно пошли к арке. У самого выхода Сява обернулся. Глаза у него уже были холодные.
- Только запомни, Серый. - Он показал на нож. - За такое отвечают.
Хомяк добавил глухо:
- Ещё встретимся.
Кирпич хмыкнул.
- И тогда без ножа поговорим.
Они вышли из двора. Шаги постепенно затихли. Я ещё несколько секунд стоял, не двигаясь. Потом медленно сложил нож. Щёлк. Лезвие спряталось в рукоять. Только теперь до меня дошло, что ладонь мокрая. Не от жары - от напряжения. Нож чуть не выскользнул из пальцев. Я вытер руку о штаны и сунул его обратно в карман.
Сердце билось глухо и тяжело. Ещё пару секунд я стоял, вслушиваясь в тишину, будто ожидал, что эта троица сейчас вернётся. Но во дворе было пусто. Они ушли. На этот раз ушли.
Я медленно сел обратно на лавку. Солнце всё так же било прямо в лицо, и от нагретого асфальта тянуло жаром. День продолжался. Я провёл ладонью по лицу.
- Твою мать…
В голове всплыло лицо старика. Хасан Гусейнов. Маленькая мастерская при комиссионке, старые очки, аккуратные руки ювелира. Он всегда говорил спокойно, даже когда принимал у нас явно ворованные цепочки.
«Молодые люди, аккуратнее с такими вещами. Это чья-то память.»
Мы тогда только ржали.
Я посмотрел на арку, через которую ушли Сява, Кирпич и Хомяк. Они всё равно пойдут. Может не сегодня. Может не вечером. Но пойдут. Сява уже слишком разогнался на этой теме. Он видел деньги. А такие, как он, когда видят лёгкие деньги - тормозов не знают.
Я тяжело вздохнул. Может… предупредить старика? Мысль была простая. Подойти. Сказать: «Слушай, дед, к тебе сегодня могут прийти гости». И всё.
Я даже представил, как это будет. Старик поднимет глаза из-под своих очков. Посмотрит внимательно. И спросит:
- А откуда вы знаете, молодой человек?
Я хмыкнул. Да… хороший вопрос. Откуда? Откуда я знаю, что его сегодня будут грабить? Откуда я знаю, кто именно? Откуда я знаю время?
Я медленно покачал головой. Нет… так только хуже будет. Во-первых, старик может просто не поверить. Во-вторых, если он испугается и начнёт суетиться - позвонит кому-нибудь, пожалуется… Тогда парней встретит в магазине не старик, а те, кто Сявеного ножа не испугается, те, кто привыкли решать с такими как он вопросы радикально. И хорошо если это будут менты… А если нет, тогда всё будет ещё хуже, чем в прошлый раз, тогда никого тюрьма не спасет.
Предупредить старика, а потом как-то слить информацию Сяве, что их там ждут?
Район маленький. Тут всё узнают быстро. И первый вопрос будет простой.
Кто знал про дело? Я. Только я. Я усмехнулся. Отлично. Получается, я сам же себя и подставлю.
Сява не дурак. Он сразу сложит два плюс два. Серый соскочил… и сразу ювелир всё узнал. Совпадение? Да хрен там. Я снова посмотрел на арку. Эта тварь мстительная, я не уберегусь от нападения исподтишка. Придется ходить и крутить головой как летчик истребитель, или дома запереться с алкашами-родителями, или бежать из города. А из города я бежать не хочу, тут Танька ещё маленькая бегает, её я одну не оставлю, пусть она даже пока про меня и не знает. Мы обязательно снова будем вместе! Так что перо мне в бок они по любому всадят.