О чем ты говоришь?

Глава 1. Проснись!

Боль проявилась не сразу. Сперва было только ощущение рывка – резкого, беспощадного, словно некто огромный и равнодушный дернул ее за грудную клетку вперед, а мир вокруг превратился в смазанный акварельный след. Потом пришла глубокая тишина, в которой не было ни снов, ни мыслей, ни времени. И лишь затем, пробивая эту толщу небытия, начало проступать страдание, разлитое по всему телу, будто каждая клеточка, каждый нервный узел оживали отдельно от других и каждый кричал о своем горе.

Катя застонала прежде, чем осознала, что этот сиплый, чужой звук принадлежит ей. Свет ударил в глаза даже сквозь закрытые веки – острый, агрессивный свет медицинских ламп. Она попыталась поднять руку, чтобы заслониться, но рука не послушалась, лишь слабо дернулась на простыне. Тогда Катя медленно, экономя силы, разлепила ресницы. Потолок. Белый, с тонкой продольной трещиной, уходящей в угол.

«Где я?»

Мысль всплыла откуда-то из глубины, но стоило за нее ухватиться, как следом накатила новая волна боли – на этот раз в висках. Катя поморщилась и повернула голову, преодолевая сопротивление собственного тела. Движение далось тяжело, шею словно сковали тугим резиновым жгутом.

Она лежала на больничной койке, укрытая до груди тонким одеялом. Рядом, на металлической стойке, мерцал голубоватым экраном монитор, от которого к ее руке тянулись провода с прищепкой на пальце. Капельница. Прозрачный пакет с раствором, трубка, уходящая под пластырь на сгибе локтя. У стены, напротив кровати, стоял стул, а на нем – чужая, незнакомая одежда, аккуратно сложенная в пластиковом пакете.

– Очнулась?

Голос раздался справа, и Катя вздрогнула. Рядом с койкой стояла медсестра – женщина лет тридцати пяти, коренастая, с темными волосами, собранными в тугой узел под белой шапочкой, и усталым, но цепким взглядом. Бейджик на груди гласил: «Варвара Сергеевна Комар, процедурный кабинет». Она деловито поправила трубку капельницы и склонилась к монитору, быстро, привычно пробежав глазами по показателям.

– Как самочувствие? – спросила она, не отрываясь от экрана. – Только честно.

Катя попыталась ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Она сглотнула, ощущая сухость, точно в рот ей насыпали песка, и повторила попытку.

– Больно… Везде.

– Это нормально, – кивнула Варвара Сергеевна, и в голосе ее прозвучало не профессиональное равнодушие, а спокойная констатация факта. – Вы после серьезной аварии. Три дня почти без сознания. Сейчас давление померим.

Она взяла с тумбочки тонометр, ловкими движениями закрепила манжету на плече Кати. Та лежала неподвижно, пытаясь осмыслить сказанное. Авария. Три дня. Слова были понятными по отдельности, но в сознании не складывались ни в какую общую картину. Она попыталась вспомнить, что было до этого рывка, до боли, до света – и не смогла. Пустота. Гладкая, блестящая пустота, как поверхность мыльного пузыря, в которой отражается лишь это мгновение.

Манжета сдулась с тихим шипением.

– Давление низковато, но для вашего состояния терпимо, – констатировала медсестра, убирая прибор. – Сейчас я доктору сообщу, что вы пришли в себя. Он подойдет, осмотрит. Вы пока лежите спокойно, не дергайтесь.

– Подождите, – голос Кати все еще звучал слабо, но уже отчетливее. – Что случилось? Какая авария?

Варвара Сергеевна остановилась и внимательно посмотрела на пациентку. Она видела многое за двенадцать лет работы в травматологическом отделении: истерики, шок, агрессию, отстраненность. Но то, что читалось сейчас в серо-зеленых глазах этой светловолосой женщины с коротким каре, было иным.

– Вы не помните? – спросила она тихо.

– Я… – Катя нахмурилась, пытаясь уцепиться хоть за что-то. – Я не помню.

Внутри закипала паника. Она не знала, где находится, не знала, какой сейчас день недели, месяц, год. Она попыталась мысленно назвать свое имя – и лишь оно одно, к счастью, не затерялось в этой пустыне. Катя. Екатерина. Что-то еще? Фамилия? Отчество? Где она живет? Кто ее близкие? Ответов не было, лишь гулкое эхо вопросов в пустой черепной коробке.

Варвара Сергеевна не стала ничего говорить. Она вышла из палаты быстрым шагом, оставив Катю одну.

Глава 2. Ничего не помню!

Минуты тянулись бесконечно. Катя лежала, глядя в потолок с трещиной, и слушала биение собственного сердца, которое монитор превращал в размеренный электронный писк. Она пыталась копаться в себе, как в темном чулане, нащупывая знакомые предметы – воспоминания, лица, образы. Но рука раз за разом проваливалась в пустоту.

«Почему я ничего не помню? Почему?»

Дверь открылась, и в палату вошел мужчина в белом халате. Высокий, сутуловатый, с ранней проседью в каштановых волосах и усталыми глазами за стеклами очков. Бейджик сообщал, что это Роман Ильич Гольдберг, лечащий врач.

– Доброе… – он бросил взгляд на часы, – уже почти утро, доброе утро. Екатерина, верно? Меня зовут Роман Ильич. Я ваш лечащий врач. Как вы себя чувствуете? Варвара Сергеевна сказала, вы жалуетесь на боль.

– Да, боль, – ответила Катя, стараясь говорить четко, хотя язык заплетался. – Я ничего не помню. Вообще ничего. Только имя. Катя. И все.

Доктор Гольдберг не изменился в лице. Он подошел ближе, взял с тумбочки небольшой фонарик и посветил Кате в глаза поочередно, следя за реакцией зрачков.

– Что именно вы не помните? – спросил он, пряча фонарик в карман. – День аварии? Последнюю неделю? Месяц?

– Я не знаю, – в голосе ее прорезалось отчаяние. – Я не помню, что было до того, как я проснулась здесь. Я не помню, где я живу. Не помню, кто я такая.

Она хотела добавить «не помню, есть ли у меня семья», но слова застряли в горле. Потому что сама мысль об этом была чудовищной.

– Ретроградная амнезия, – произнес доктор, и в его тоне не было удивления. – Характерная картина для черепно-мозговой травмы такой степени. При ударе, который вы пережили, это не редкость. Ваш мозг пережил сильное сотрясение, плюс ушиб лобной и височной долей. Мы наблюдали отек, сейчас он спадает. То, что память не вернулась сразу, не означает, что она не вернется вообще. Часто воспоминания начинают возвращаться постепенно, фрагментарно. Иногда резко, при определенных триггерах. Вам нужно набраться терпения.

– Но если она не вернется? – Катя вцепилась пальцами в край одеяла. – Если я так и не вспомню?

– Мы сделаем все возможное, – ответил Гольдберг спокойно и твердо. – Завтра вас осмотрит невролог, проведем дополнительное МРТ, оценим динамику. Пока же главная задача – покой, сон и время. Мозгу нужно восстановиться. И еще кое-что.

Он сделал паузу, заглядывая ей в глаза.

– С вами хочет увидеться муж. Он был здесь каждый день. Мы не пускали его в реанимацию, но сегодня вас перевели в общую палату. Он ждет в коридоре. Уже несколько часов.

Муж. Слово упало в сознание, словно камень в темную воду, и круги пошли в разные стороны, но дна не достигали. У нее есть муж. Где-то там, за дверью, находится человек, который знает ее, который делит с ней жизнь, дом, возможно, постель. А она не знает о нем ничего. Даже лица.

«Муж», – мысленно повторила Катя, пытаясь вызвать хоть какой-то отклик, хоть тень узнавания. Ничего. Только холодок страха где-то под ложечкой.

Она представила, как в палату войдет незнакомец, бросится к ней, будет говорить о чем-то сокровенном, важном, а она будет смотреть на него пустым взглядом. Словно на чужака. Потому что он и есть чужак. И что тогда? Что она ему скажет? «Здравствуйте, я ваша жена, но, простите, вас не помню»?

– Я не знаю, – прошептала она. – Я не готова.

– Это естественно, – кивнул доктор. – Но, Екатерина, поймите: близкие люди, знакомые предметы, родные голоса – они часто становятся тем самым триггером, который запускает процесс восстановления памяти. Супруг может рассказать вам о вашей жизни, показать фотографии. Это способно помочь. Я не настаиваю, решение за вами. Но подумайте.

Он направился к двери, но на пороге задержался.

– Я пока попрошу Варвару Сергеевну принести вам легкий завтрак. И, пожалуй, стоит умыться. Я распоряжусь.

Дверь закрылась.

Катя осталась одна. Тишина в палате теперь казалась не пустой, а наполненной до краев: присутствием человека за стеной, ожиданием, невысказанными вопросами. Она прислушалась к себе, силясь уловить хоть отзвук эмоций при мысли о том, что где-то рядом ждет мужчина, которого она любила – ведь наверняка любила, если вышла за него замуж? Но внутри было тихо, как в доме, из которого ушли все жильцы, оставив мебель, посуду и запертые шкафы.

«Что я за человек? – подумала она, разглядывая свои бледные пальцы на одеяле. – Что я любила? О чем мечтала? На кого злилась? Кого ждала?»

Медсестра Варвара Сергеевна вернулась с подносом: жидкий чай, манная каша, кусочек подсушенного хлеба.

– Помочь вам сесть? – спросила она, ставя поднос на передвижной столик.

– Да, пожалуйста.

Сильными, привыкшими к манипуляциям с пациентами руками медсестра приподняла ее, поправила подушки под спиной, подвинула столик. Катя взяла ложку и поглядела на кашу без всякого аппетита.

– Варвара Сергеевна, – тихо позвала она.

– Да?

– Этот мужчина… мой муж. Он… какой он?

Медсестра задумалась на мгновение, поджав губы.

– Высокий, брюнет. Видно, что волнуется. Он в коридоре сейчас ходит – я думала, пол протрет. Часами сидел под дверью, пока вы в реанимации были. Глаза серые, щетина. И голос такой… ну, нервный. Но это понятно, у него жена в больнице.

Серые глаза. Высокий брюнет. Ничего не шевельнулось в памяти.

– А я? – спросила Катя сбивчиво. – Я какая?

Варвара Сергеевна посмотрела на нее долгим взглядом, в котором смешались профессиональная сдержанность и человеческое сочувствие.

– Какая вы? – она вздохнула и покачала головой. – Вот этого я вам не скажу. Не потому что не хочу, а потому что знать не могу. Я вас три дня наблюдаю без сознания. А какой вы были до аварии – это вам муж расскажет. Или вы сама вспомните. Ешьте давайте, остынет.

Она вышла. Катя медленно поднесла ложку ко рту, проглотила безвкусную теплую массу, запила чаем. Мысль работала лихорадочно. Муж ждет. Он знает ее. Он расскажет. От этой мысли становилось и легче, и страшнее одновременно. Как в детстве, когда готовишься войти в темную комнату, зная, что там может прятаться что угодно – как чудовище, так и подарок.

«Я должна его увидеть. Это же муж. Он имеет право знать, что я очнулась. И я имею право знать, кто я такая».

Она доела кашу, отставила поднос и крикнула в сторону двери настолько громко, насколько позволяли силы:

– Варвара Сергеевна!

Медсестра появилась почти мгновенно.

– Что такое? Плохо?

– Нет. Позовите его. Пусть войдет.

Варвара Сергеевна кивнула, не выказав ни удивления, ни одобрения – просто приняла к сведению.

– Хорошо.

Она вышла, и Катя осталась ждать. Сердце колотилось в груди с такой силой, что монитор участил сигналы. Она смотрела на дверь, пытаясь представить, кто сейчас войдет, пытаясь подготовиться, но как подготовиться к встрече с собственной жизнью, которой ты не помнишь?

За дверью послышались тяжелые, быстрые шаги. Мужская рука легла на дверную ручку. Скрипнул механизм, и дверь начала открываться.

Глава 3. Мой дорогой муж

Дверь открылась, и на пороге возник мужчина. Катя смотрела на него и не чувствовала ничего – ни облегчения, ни радости, ни узнавания. Только холодное, отстраненное любопытство, с каким разглядывают незнакомца в метро: лицо, одежда, поза. Высокий, действительно высокий, чуть сутуловатый, будто он привык наклоняться, проходя в низкие проемы. Черные волосы, густые и слегка взлохмаченные, точно он много раз проводил по ним пятерней. Темная щетина на щеках и подбородке. И глаза – серые, глубокие, воспаленные, с красными прожилками от недостатка сна. Он выглядел так, словно не спал все те три дня, пока она лежала без сознания. И словно прожил за эти дни целую маленькую жизнь, полную страха и неизвестности.

Одет он был в мятую серую рубашку с закатанными до локтей рукавами и темные джинсы. Воротник расстегнут, галстук отсутствовал, словно его сорвали в спешке и забыли о нем.

– Катя, – выдохнул он с порога, и голос его дрогнул.

Он шагнул в палату резко, порывисто, сделал два быстрых шага и вдруг остановился, словно налетел на невидимую стену. Катя видела, как его руки, протянутые было к ней, замерли в воздухе и медленно опустились. То ли он боялся причинить ей боль прикосновением, то ли что-то в ее лице остановило его порыв. Она и сама не знала, какое у нее сейчас выражение – наверное, растерянное, отчужденное, вовсе не такое, какого ждут от жены, которая три дня провела между жизнью и смертью.

– Катя, Господи, – повторил он тише, подходя к кровати уже медленнее, осторожнее. – Ты очнулась. Мне сказали, ты пришла в себя. Я боялся…

Он осекся. Встал у изножья кровати, вцепившись пальцами в металлическую спинку, и смотрел на нее с таким выражением, будто она – чудо, которое он боится спугнуть неловким движением. А она смотрела на него и ждала. Ждала хоть какого-то отблеска в своей пустой памяти, хоть искры, хоть тени. Она вглядывалась в это бледное, осунувшееся лицо, в серые глаза, в черную щетину, в морщинку меж бровей, прорезанную тревогой. Ничего. Гладкая стена.

– Мне сказали авария, – заговорил Григорий, все еще стоя у спинки кровати, не решаясь подойти ближе. – Я был на работе. Звонок. Сперва не понял даже, думал ошиблись номером. Сказали: «Ваша жена попала в ДТП, тяжелое состояние, реанимация». Я бросил трубку, потом перезвонил сам, думал – розыгрыш, какая-то чудовищная ошибка.

Он говорил, а слова лились из него сплошным потоком, будто он копил их все эти дни и теперь не мог остановиться. Катя слушала молча, не перебивая, лишь иногда кивая, показывая, что она его слушает.

– Я сразу сорвался, приехал сюда, а меня не пускают. В реанимацию нельзя. Я в коридоре сидел, как проклятый, – он нервно усмехнулся, потер ладонью затылок. – Под дверью на полу. Медсестры меня гоняли, а я все равно возвращался. Потом Роман Ильич вышел, сказал – стабильно тяжелая, ждем. И я ждал. Три дня, Катя. Три дня. Я думал, с ума сойду.

Он замолчал на секунду, переводя дыхание. Катя видела, как дергается кадык на его шее, как он сжимает и разжимает пальцы на спинке кровати.

– Машенька… – вдруг произнес он, и голос его изменился, стал мягче, теплее. – Машенька у твоей мамы. Я не стал ее сюда везти, сама понимаешь, маленькая, восемь месяцев всего. Но она здорова, все хорошо. Спит плохо, правда. Чувствует, наверное.

Машенька. Имя упало куда-то глубоко, в ту самую пустоту, и отозвалось гулким эхом. Дочь. У нее есть дочь. Катя медленно подняла руку и прижала ладонь к губам. Дочь. Ее дочь. Крошечный человек, которого она носила под сердцем, рожала в муках, кормила грудью, укачивала ночами. И она не помнила ничего – ни лица, ни запаха, ни звука ее плача, ни ощущения маленького теплого тельца на руках. Ничего. Это было не просто страшно – это было чудовищно.

Григорий заметил ее движение и запнулся. Он нахмурился, вглядываясь в ее лицо внимательнее, и что-то в его взгляде изменилось. Тревога, которая до этого клубилась где-то на заднем плане, вышла на первый, заслонив собой облегчение и радость от встречи.

– Что с тобой, Катя? – спросил он медленно, делая шаг вдоль кровати, ближе к ее лицу. – Тебе плохо? Позвать врача? Ты бледная очень. И молчишь все время. Почему ты молчишь?

Она подняла на него глаза и поняла: он уже догадался. Не умом, нет, – чутьем, животным каким-то чутьем, которое улавливает малейший сбой в привычном порядке вещей. Она смотрела на него иначе, чем должна была смотреть жена, пережившая аварию и увидевшая мужа после долгой разлуки. В ее взгляде не было ни любви, ни слез облегчения, ни усталой нежности. Только смятение, вина и что-то похожее на страх.

– Григорий, – сказала она, впервые произнеся его имя, услышанное от медсестры. Имя было чужим на вкус, как слово на иностранном языке, которое повторяешь за учителем, не понимая смысла.

Услышав свое имя, он вздрогнул.

– Что? – спросил он глухо.

– Я должна тебе сказать, – она сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. – Доктор сказал, это называется ретроградная амнезия. Я ничего не помню. Совсем ничего.

Она увидела, как изменилось его лицо. Медленно, как при замедленной съемке, сползли с него все краски: удивление, надежда, облегчение. Осталось только серое, каменное, неподвижное выражение. Григорий молчал. Молчание длилось долго – может быть, минуту, а может, и больше. В палате было слышно только пиканье монитора и приглушенный шум из коридора.

Потом он тяжело выдохнул длинно, со свистом, выпуская воздух сквозь сжатые зубы, и потер подбородок ладонью. Жест был механический, усталый, словно он повторял его сотни раз.

– Хорошо… – сказал он наконец, и тут же поправился, мотнув головой: – Точнее, ничего хорошего. Я… понял.

Он замолчал снова, подыскивая слова. Катя видела, как он борется с собой – с тем первым, инстинктивным порывом, который, возможно, был криком или ругательством, или требованием объяснений. Видела, как он давит это в себе, загоняет поглубже, стискивая челюсти до белых желваков на скулах. Он смотрел на нее, но взгляд его был направлен не на нее, а куда-то внутрь себя, в тот самый темный чулан, где у каждого человека хранятся его страхи и разочарования.

– Эм… – он запнулся, прочистил горло. – Ты совсем меня не помнишь?

Глава 4. Блокнот

День выписки выдался пасмурным и ветреным. Небо над Москвой набухло серыми, сырыми облаками, обещавшими дождь, и в воздухе пахло приближающейся осенью, хотя до сентября оставалось еще несколько дней. Катя стояла у окна в больничном коридоре, уже одетая в принесенную мужем одежду – простые темные брюки, бежевый свитер крупной вязки, легкий плащ, – и смотрела, как ветер треплет верхушки лип, растущих вдоль больничного забора. Одежда сидела хорошо, по размеру, но ощущалась чужой, словно с чужого плеча. Впрочем, так теперь было со всем.

За эти дни она немного привыкла к своему положению. Не смирилась – именно привыкла, как привыкают к новому, неудобному протезу, который еще неизвестно, приживется ли. Она научилась отвечать на вопросы врачей, научилась не вздрагивать каждый раз, когда в палату входил Григорий, научилась поддерживать разговор, заполняя пустоты дежурными фразами. Но пустота внутри никуда не делась. Она пряталась там, за этими фразами, за вежливыми улыбками, за спокойным лицом, которое Катя научилась носить как маску.

Григорий приходил каждый день. Всегда с чем-нибудь: то с яблоками и грушами, то с прозрачным пакетиком мармеладок – она как-то обмолвилась, что любит сладкое, хотя сама не знала, правда ли это, просто слово сорвалось с языка, и он запомнил. Он сидел у ее постели час, иногда два, рассказывал о погоде, о пробках в Москве, о том, что на работе накопилось много дел, но начальник вошел в положение. Он говорил – она слушала. Иногда ей казалось, что он говорит не столько для нее, сколько для самого себя, чтобы заполнить тишину, которая висла между ними всякий раз, когда разговор затихал.

Она видела его напускное спокойствие – эту тщательно выстроенную стену из ровного голоса, сдержанных жестов, аккуратных вопросов о ее самочувствии. Но она видела и другое: как он сжимает челюсти, когда думает, что она не смотрит; как его пальцы, чистящие апельсин, вдруг замирают на полпути, а взгляд уходит в никуда, в какую-то мрачную, известную только ему одному глубину. В такие моменты он походил на закипающий чайник, плотно накрытый крышкой, – снаружи тихо, но внутри уже бурлит и требует выхода.

На тот его вопрос – «Ты совсем меня не помнишь?» – она ответила честно. Просто «нет». Одно короткое слово, которое обрушило все. Он тогда долго молчал, а потом кивнул – сухо, отрывисто, словно принимая условия игры, правил которой не понимал. И с тех пор они существовали в странном, мучительном равновесии: он делал вид, что все в порядке, она делала вид, что верит в это.

– Катерина, вы готовы?

Голос Варвары Сергеевны вывел ее из задумчивости. Медсестра стояла рядом с пухлым бумажным пакетом в руках – личные вещи, которые были при пациентке при поступлении.

– Да, – ответила Катя, отворачиваясь от окна. – Спасибо.

– Вот, держите. Все, что было при вас. Сумка, телефон. Телефон, правда, вдребезги, мы его в пакет отдельно положили, но сим-карту я вытащила, тоже здесь.

Катя приняла пакет, заглянула внутрь. Сверху лежала небольшая черная сумка через плечо – потертая на уголках, но добротная, кожаная. Та самая сумка, с которой она попала в аварию. Она провела пальцами по шершавой поверхности, пытаясь уловить хоть какое-то узнавание, но кожа была просто кожей, сумка – просто сумкой.

– Спасибо, – повторила она.

В коридоре показался Григорий. Он шел быстрым шагом от регистратуры, размахивая какими-то бумагами – видимо, документами на выписку. Завидев Катю, он замедлил шаг и улыбнулся – устало, но искренне.

– Все, оформил. Свободны. Машина у крыльца. Идем?

Катя кивнула и, попрощавшись с Варварой Сергеевной, двинулась за мужем к выходу. Больничный коридор тянулся бесконечно, нес в себе запах медикаментов и хлорки, и она ловила себя на мысли, что этот запах уже стал почти родным – единственное, что она успела узнать и запомнить за эти дни. А теперь она уходила отсюда в большой, незнакомый мир, где ей предстояло заново узнать все: мужа, дочь, дом, работу, саму себя.

У крыльца стоял темно-синий седан. Григорий открыл перед ней пассажирскую дверь, и она забралась в салон, чувствуя, как ноют еще не до конца зажившие мышцы. Внутри пахло кожей, кофе и чем-то еще – возможно, тем самым ароматизатором, что покачивался на зеркале. Григорий сел за руль, захлопнул дверцу, и на мгновение они оказались в замкнутом, изолированном от всего мира пространстве. Катя заметила, как он медлит поворачивать ключ зажигания, словно что-то хочет сказать, но в итоге лишь мотнул головой и завел мотор.

Машина плавно выехала с больничной парковки. За окном поплыли серые московские улицы, мокрые от недавно прошедшего дождя. По стеклу время от времени пробегали капли, срываемые ветром с деревьев. Катя рассеянно смотрела на город, которого не узнавала, и сжимала в руках пакет со своими вещами.

«Там, внутри», – подумала она, опуская взгляд на сумку, – «ключи к моей жизни».

Она вытащила сумку из пакета и положила на колени. Сумка как сумка – таких тысячи. Но эта принадлежала ей. Той, прежней Кате, которая куда-то ехала тем утром, не зная, что случится через несколько минут.

– Ты чего? – спросил Григорий, бросив на нее короткий взгляд.