О чем ты говоришь?
– Посмотрю, что там, – ответила она, расстегивая молнию. – Вдруг что-то важное.
– Ну смотри, – пожал он плечами и снова уставился на дорогу.
Первым, что попалось под руку, оказалась косметичка – небольшая, простого черного цвета, без каких-либо украшений или логотипов. Катя расстегнула ее и высыпала содержимое на колени. Губная помада выкатилась первой – недорогая, в пластиковом футляре, оттенок «пыльная роза», спокойный и элегантный. За ней последовала разбитая пудра: крышка треснула, и мелкие кусочки прессованного порошка посыпались на ткань брюк, неприятно коля пальцы, когда она пыталась их стряхнуть.
– Осторожнее, – заметил Григорий, покосившись на нее. – Она еще и в сумке, наверное, рассыпалась.
Катя провела пальцами по ткани, собирая крупинки пудры. Они были мелкими и острыми, как толченое стекло. «Словно осколки моей памяти», – мелькнуло в голове.
Следом из сумки показался кошелек – аккуратный, темно-бордовый, из мягкой кожи. Она открыла его и методично, одну за другой, перебрала карточки. Банковские – две штуки, разных банков. Дисконтная карта какой-то аптеки. Карта лояльности книжного магазина. И в боковом отделении – несколько купюр: тысяча, две пятисотки, мелочь.
– Это твоя привычка, – сказал Григорий, заметив, что она разглядывает наличные. – Всегда хранить немного налички. Даже здесь, в Москве, где все давно на карты перешли.
Катя кивнула, мысленно записывая это в свой внутренний блокнот. Привычка. Ее привычка. Значит, она ценила свободу и была предусмотрительной. Или недоверчивой. Или и то, и другое. Уже кое-что.
Григорий замолчал, сосредоточившись на дороге, а она продолжила свое исследование, чувствуя себя как первооткрыватель на неизведанном материке. Каждая вещь была артефактом, каждая мелочь – зацепкой. Влажные салфетки. Упаковка мятных леденцов. Просроченный чек из продуктового магазина – она пробежала его глазами: молоко, хлеб, яблоки, детское питание. Детское питание для Маши. Она отложила чек в сторону и полезла дальше.
И тут ее пальцы наткнулись на что-то небольшое, твердое, с чуть шершавой обложкой. Она вытащила находку на свет. Блокнот. Маленький, умещающийся в ладонь, в неброском сером переплете с резинкой-фиксатором. Такие продаются в любом канцелярском магазине, но этот явно был не новым – уголки обложки потерлись, корешок промялся, а на срезе страниц виднелись следы частого использования.
Катя стянула резинку и раскрыла блокнот. Страницы были исписаны аккуратным, убористым почерком. Даты, время, фамилии, короткие пометки. Она пробежала глазами последнюю запись:
«13:45 – Пироговы, нотариальное заверение копий, дело о наследовании».
Строчкой ниже:
«15:20 – Забрать заказ из химчистки».
Дальше, на предыдущей странице:
«3 апреля, 11:00 – Анна Чайкина, доверенность на распоряжение недвижимостью. Подготовить документы».
Дальше, пролистав еще несколько страниц:
«Игнатов В.С. – завещание (новая редакция, проверить предыдущую)».
«Семеновы, супруги – договор дарения, доля в квартире».
«26 марта, 14:00 – подготовить выписку из ЕГРН для Лебедевой».
Катя замерла, перечитывая свои собственные записи. Фамилии – Пироговы, Чайкина, Игнатов, Семеновы, Лебедева – ничего не говорили ей, были пустым звуком. Но слова «наследование», «доверенность», «завещание», «договор дарения», «выписка из ЕГРН» складывались в отчетливую картину. Юридические термины. Специфические, профессиональные. Она имела дело с документами, с чужими делами, с оформлением прав и обязательств.
«Нотариус», – вспомнила она вдруг слова, сказанные кем-то в больнице. – «Я нотариус».
Теперь это подтверждалось. Ее собственный блокнот раскрывал перед ней часть ее личности – ту, что была связана с работой, с ответственностью, с вниманием к деталям. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим, буквы стояли ровно, без наклона. Так пишет человек, привыкший к порядку и точности. Или человек, который заставляет себя быть таким, потому что профессия требует.
– Что там? – спросил Григорий, заметив, что она надолго замолчала.
– Блокнот, – ответила Катя, не отрывая глаз от страниц. – Мой рабочий блокнот. Встречи, дела. Какие-то фамилии.
– А, да, – кивнул он, и в его голосе прорезалась нотка, которую она не сразу смогла распознать. – Твой нотариальный ежедневник. Ты с ним не расставалась. Вечно записывала, планировала, перепроверяла. Говорила, что клиенты не любят, когда нотариус что-то забывает.
Он замолчал, но Катя уловила в его тоне что-то еще – напряжение, которое он не сумел до конца скрыть. Она вспомнила то, что он рассказывал ей раньше, в один из своих дневных визитов: о ее престижной работе, о высокой зарплате, о том, как она бывала занята сверх меры. И о том, как он сам работал в офисе, на обычной менеджерской должности, и как это неравенство когда-то царапало его изнутри.
Теперь, держа в руках этот маленький серый блокнот с чужими фамилиями и датами, она словно подержала в руках часть той, прежней жизни – части, которая, возможно, отдаляла ее от мужа. Или, наоборот, была единственным, что держало их вместе? Этого она пока не знала.
Она пролистнула блокнот до самого начала. Первая запись была датирована январем этого года. Дальше – февраль, март, страницы исписаны густо, почти без пробелов. В самом конце блокнота, на отдельной странице, она нашла короткий список без дат:
«Молоко, памперсы (размер 3), купить смесь».
И ниже, другим почерком – более крупным, с легким наклоном – приписка:
«Гриша – не забудь оплатить коммуналку до 15-го».
Катя подняла глаза от блокнота и посмотрела на мужа. Он вел машину, сосредоточенно глядя на дорогу, но желваки на его скулах играли – значит, заметил, что она замерла.
– Гриша, – тихо произнесла она.
– М? – он не обернулся.
– Тут твоим почерком записано. В моем блокноте. Про коммуналку.
Он хмыкнул, и на мгновение его лицо смягчилось.
– Ну да. Ты иногда просила что-то записать, если руки были заняты или ты за рулем. У нас так заведено было – общий блокнот на двоих. Вернее, твой блокнот, но я в него тоже иногда писал.
– Заведено было, – повторила Катя задумчиво.
Она закрыла блокнот, защелкнула резинку и убрала его обратно в сумку. За окном проплывали улицы, которые должны были быть знакомыми, но оставались чужими.
Глава 5. Дом
Квартира встретила их тишиной. Воздух стоял спертый, неподвижный, пахнущий пылью и едва уловимым ароматом чьих-то духов – возможно, ее собственных. Катя перешагнула порог и остановилась в прихожей, не зная, куда идти и что делать. Григорий вошел следом, поставил на пол ее больничный пакет и принялся разуваться, привычным движением сбрасывая ботинки на полку для обуви.
Прихожая была небольшой, но уютной: светлые обои, зеркало в полный рост, вешалка с несколькими пальто и куртками. Мужскими и женскими. Катя машинально отметила, что женских вещей больше – легкий тренч бежевого цвета, темно-синее полупальто, ветровка. Ее вещи. Она провела по рукаву тренча кончиками пальцев, но ткань ничего ей не сказала.
– Проходи, не стой на пороге, – сказал Григорий, выпрямляясь. Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась та же напускная легкость, что и в больнице, – слишком ровная, слишком старательная. – Я сейчас быстро, только сумку брошу и поеду за Машенькой. Мать твоя уже который день ее у себя держит, надо забирать скорее.
Катя кивнула и сделала несколько шагов вглубь прихожей. Квартира была двухкомнатной – она уже знала это с его слов. Гостиная, спальня, детская, кухня, ванная. Обычная московская квартира в панельном доме, не новая, но ухоженная. Григорий прошел мимо нее, заглянул в спальню, бросил туда свою сумку с вещами, что были у него с собой в больнице, и вернулся.
– Ты пока осмотрись, – предложил он, задержавшись у двери. – Все-таки твой дом. Может, что-то вспомнится. Чайник на кухне, заварка в шкафчике над плитой. Чашки слева от мойки. Я быстро вернусь, туда и обратно, часа полтора-два.
Он помолчал, словно что-то еще хотел добавить, но лишь коротко улыбнулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
В замке щелкнул язычок, и Катя осталась одна.
Она постояла еще несколько секунд в прихожей, прислушиваясь к тишине. Здесь, в этой квартире, она жила. Спала, ела, разговаривала, смеялась, плакала, кормила грудью дочь. Здесь проходила ее жизнь – целая, неведомая ей жизнь, – и теперь она стояла посреди этой жизни, словно незваный гость.
Катя медленно двинулась по коридору. Первой справа оказалась гостиная – просторная комната с большим окном, за которым хмурилось серое небо. Диван, обитый темно-серой тканью, журнальный столик со стопкой журналов, телевизор на стене, книжный стеллаж, заставленный книгами и какими-то мелкими безделушками. Она подошла к стеллажу, пробежала глазами по корешкам. Классика – Достоевский, Чехов, Булгаков, – рядом детективы в мягких обложках, несколько книг по юриспруденции, пара романов современной прозы. На одной из полок стояла маленькая фарфоровая статуэтка – балерина в пачке, замершая в арабеске. Катя взяла ее в руки, повертела и поставила обратно. Ничего.
Кухня оказалась небольшой, но обжитой: деревянный стол у окна, пара стульев, на одном из которых висела детская слюнявчик с вышитым утенком. На холодильнике магнитами были прикреплены стикеры с какими-то записями и пара фотографий. Катя приблизилась, всмотрелась. На одном снимке – Григорий держит на руках крошечного младенца, завернутого в белое кружевное одеяльце, и улыбается в камеру открытой, счастливой улыбкой. На другом – женщина, очень похожая на нее саму, с коротким каре и серо-зелеными глазами, держит у груди ту же малышку, но чуть постарше. «Это я», – подумала Катя, и от этой мысли стало не по себе. Она смотрела на собственное лицо и не узнавала его, словно разглядывала сестру-близнеца, о существовании которой не подозревала.
Ванная комната была чистой, аккуратной. На полочке у зеркала стояли два стаканчика с зубными щетками – розовая и синяя. Флакон женского шампуня, какой-то крем для лица, упаковка ватных дисков. Все говорило о том, что здесь живет женщина.
Спальня находилась в конце коридора. Катя толкнула дверь и остановилась на пороге. Комната была просторной, светлой, но с первого взгляда становилось ясно: ремонт здесь не закончен. Одна стена была оклеена новыми обоями – светло-бежевыми, с ненавязчивым растительным орнаментом, – а противоположная еще носила следы старого покрытия, местами ободранного, с пятнами шпаклевки. В углу стояла стремянка, а на подоконнике лежали валик и недопользованный рулон обоев. Но мебель уже была расставлена: двуспальная кровать, застеленная покрывалом глубокого синего цвета, шкаф-купе с зеркальными дверцами, туалетный столик с косметикой и женскими мелочами, торшер у изголовья. На прикроватной тумбочке лежала книга – закладка торчала примерно на середине. Катя взяла ее в руки, прочитала название: какой-то психологический роман, она таких не знала. Перевернула: на задней обложке значилось, что это бестселлер. Может, и правда читала.
На спинке стула висел мужской свитер – серый, крупной вязки, с высоким горлом. Она поднесла его к лицу, сама не зная зачем, и вдохнула запах. Слабый, почти выветрившийся аромат мужского дезодоранта и чего-то еще – возможно, самого Гриши. Запах не был неприятным, но и знакомым не был. Чужой, и все тут.
Она положила свитер обратно и вышла из спальни, чувствуя, как внутри нарастает глухое отчаяние. Дом был чужим. Все здесь было чужим. Каждая вещь, каждая деталь – молчаливый свидетель жизни, которую она не помнила.
Оставалась последняя комната.
Катя подошла к белой двери с наклеенной на нее забавной наклейкой – улыбающийся мультяшный жираф в желтом шарфике, – и замерла. Детская. Там, за этой дверью, обитала ее дочь. Восьмимесячная малышка, чье лицо она видела только на фотографиях.
Она осторожно нажала на ручку и вошла.
Комната была небольшой, но очень уютной. Светлые стены, на одной из которых красовался рисунок – дерево с пышной кроной из множества зеленых ладошек, явно нарисованное от руки. На полу лежал мягкий ковер глубокого зеленого цвета, напоминающего лесной мох. В углу, у окна, стоял белый манеж с опущенным бортиком, а в нем несколько игрушек: плюшевый заяц с длинными ушами, резиновое кольцо-прорезыватель, тряпичная кукла с волосами из ярко-желтых ниток.
Катя вошла и медленно опустилась на колени посреди ковра, не в силах больше стоять. Она огляделась, впитывая каждую деталь, каждый предмет. У стены стоял комод – тоже белый, с ящиками, в которых, вероятно, хранились крошечные боди, ползунки, чепчики. На комоде, облокотившись на тонкую металлическую рамку, сидел плюшевый лев. Он был большим, почти с настоящего котенка размером, с густой песочной гривой и умными янтарными глазами-бусинами. Поза его была расслабленной, чуть развалившейся – так, словно он, уставший пассажир метро, прислонился к единственной опоре и ненадолго задремал.
Катя подошла ближе и взяла рамку, на которую опирался лев. За стеклом было не фото, а распечатка ультразвукового снимка. Черно-белое зернистое изображение, в котором с трудом угадывались очертания крошечного человечка. Эмбрион. Пятнадцать недель, если верить цифрам в углу снимка. Самая первая «фотосессия» ее дочери, еще до того, как та появилась на свет.
«Не могу вспомнить…» – с досадой подумала Катя, прижимая рамку к груди.
Она не помнила, как носила эту девочку под сердцем. Не помнила своих ощущений – ни первого шевеления, ни тяжести на поздних сроках, ни тревожного ожидания перед родами, ни самих родов. Не помнила, как впервые увидела дочь, как прижала ее к себе, как плакала, наверное, от счастья или боли, или от того и другого разом. Все это было у нее украдено. Отнято скользкой, мокрой дорогой и ударом металла. Но, думая об этом сейчас, стоя посреди детской с ультразвуковым снимком в руках, она поняла кое-что важное. Воспоминаний не было – но было это. Рамка. Плюшевый лев, опирающийся на нее так, словно охранял самое дорогое. Ковер, на котором ползала малышка. Манеж с игрушками. Все это появилось здесь потому, что она ждала этого ребенка, готовилась к нему, любила его.
И ради этого маленького человечка стоило не опускать руки.
Она осторожно поставила рамку обратно и поправила льва, чтобы тот сидел ровнее. Янтарные глаза блеснули в свете дня, словно зверь подмигнул ей. Катя слабо улыбнулась, провела пальцами по его плюшевой гриве и, вздохнув, направилась обратно в гостиную. Нужно было дожидаться Григория и дочь, и, пожалуй, стоило все-таки поставить чайник, как он советовал.
Она вошла в гостиную и остановилась как вкопанная.
На диване, посреди темно-серой обивки, развалился кот. Огромный, рыжевато-коричневый, с мощными лапами и роскошным пушистым хвостом, которым он лениво постукивал по диванной подушке. Уши с кисточками, как у рыси, массивная голова, тяжелый взгляд желтых, чуть раскосых глаз. Мейн-кун. Самый настоящий мейн-кун, размером с хорошую собаку.
Кот зевнул, продемонстрировав внушительный набор зубов, и уставился на Катю с выражением спокойного, почти царственного недоумения – так, словно это не он вторгся в ее пространство, а она нарушила его послеобеденный отдых.
– А ты откуда взялся? – пробормотала Катя, оглядываясь по сторонам.
Кот не удостоил ее ответом. Вместо этого он перевернулся на бок и вытянул лапы, показывая всем своим видом, что диван этот принадлежит ему если не по закону, то по праву сильного и пушистого.
Глава 6. Встреча
Несколько секунд Катя и кот мерили друг друга взглядами. Она стояла в дверях гостиной, все еще сжимая в пальцах невидимый след от плюшевой гривы, а он возлежал посреди дивана, занимая непозволительно много места для одного животного. Хвост его, толстый и пушистый, как беличий, но только втрое больше, лениво взметнулся и снова опал на обивку.
– И кто ты такой? – спросила Катя вслух, делая осторожный шаг вперед.
Кот медленно моргнул с налетом величественности, словно давая понять, что вопрос этот праздный и ответ на него очевиден всякому, кто хоть что-то понимает в жизни. Затем он поднялся, выгнул спину, потянулся с протяжным, скрипучим мявом и спрыгнул с дивана на пол. Звук от его приземления был глухим и весомым – так приземляется не кот, а небольшой, хорошо упитанный спаниель.
Он подошел к ней неторопливой походкой, поднял голову и уставился желтыми глазами. В ярком свете дня его шерсть отливала медью, а кисточки на ушах придавали ему сходство с каким-то древним, почти мифическим существом. Катя присела на корточки и протянула руку – не слишком близко, давая животному возможность решать самому. Кот понюхал ее пальцы, фыркнул и вдруг потерся о них широкой скуластой мордой. Жест был деловитым, хозяйским: «Да, я тебя знаю, ты здесь живешь, хотя пахнешь странно – больницей и чужими людьми».
– Ты мой, да? – прошептала Катя, поглаживая густой мех за ухом. – Наш, в смысле. Семейный.
Кот зажмурился, одобряя ее действия, и заурчал – низко, басовито, словно где-то в его недрах завелся маленький дизельный двигатель. Катя улыбнулась – кажется, впервые за все время после пробуждения. Кот не знал о ее амнезии. Коту было все равно, помнит она его или нет. Он просто был.
Она выпрямилась и снова оглядела гостиную, на этот раз замечая детали, которые ускользнули от нее раньше. В углу комнаты, рядом с батареей, стояла кошачья лежанка – круглая, из мягкого плюша песочного цвета, с высокими бортиками. На журнальном столике, аккуратно прислоненная к стопке журналов, лежала маленькая деревянная расческа с частыми зубьями и клочком рыжеватой шерсти между ними. А под стеллажом с книгами виднелась картонная коробка из-под обуви, выстланная изнутри старым фланелевым пледом, – явно самодельное кошачье гнездо.
– Тебя здесь любят, – заметила Катя, обращаясь к коту.
Кот, судя по всему, был с этим утверждением полностью согласен. Он прошествовал обратно к дивану, вспрыгнул на него – мышцы под шерстью перекатились мощно, почти хищно, – и улегся точь-в-точь на то же место, где лежал прежде, словно оно было отмечено невидимым для человеческого глаза контуром.
Катя тем временем подошла к книжному стеллажу. В больнице Григорий обмолвился, что у них есть кот, но она пропустила это мимо ушей, слишком ошеломленная всем остальным. Теперь же она пыталась найти хоть какую-то зацепку – кличку, ветеринарный паспорт, что угодно. На нижней полке стеллажа, между толстым томом «Гражданского кодекса» и потрепанным детективом, она заметила тонкую папку. Вытащила, раскрыла. Ветеринарный паспорт. На обложке значилось: «Габриэль. Мейн-кун, окрас красный мраморный». Ниже – дата рождения, из которой следовало, что коту три года и четыре месяца, и адрес клиники на соседней улице.
– Габриэль, – произнесла Катя вслух, пробуя имя на вкус.
Кот дернул ухом, но позы не изменил. Катя пролистнула паспорт. Прививки, отметки о ежегодных осмотрах, запись о кастрации. Все аккуратно, по графику. Она перевернула последнюю страницу и замерла: там, вложенная в прозрачный кармашек, лежала маленькая фотография. Катя – прежняя Катя, с коротким каре и смеющимися глазами, – держала на руках рыжего котенка с непропорционально огромными лапами и ушами-локаторами. Габриэль в младенчестве. Женщина на фото улыбалась так широко и беззаботно, что у нынешней Кати защемило в груди.
Она убрала паспорт обратно на полку и села на диван, рядом с котом. Габриэль не возражал. Он даже соизволил придвинуться ближе и положить тяжелую голову ей на колено. Катя запустила пальцы в его шерсть и задумалась.
«Меня зовут Екатерина. У меня есть муж Григорий, дочь Маша и кот по имени Габриэль. Я нотариус. Я живу в Москве, в двухкомнатной квартире с недоделанным ремонтом. У меня есть мать, которая последние дни сидела с моим ребенком. Я, кажется, любила сладкое. Я...»
Она сама не заметила, как начала проговаривать это вслух, перебирая факты, точно бусины на нитке. Кот слушал ее, полуприкрыв глаза, и его урчание служило ровным, успокаивающим аккомпанементом. Где-то за окном снова начал накрапывать дождь, капли застучали по жестяному подоконнику, и в этот момент Катя подумала, что все это – квартира, кот, ремонт, УЗИ-снимок, мужская куртка в шкафу, запах детского питания на кухне – все это было бы самым обыкновенным, самым заурядным счастьем, если бы она могла его вспомнить.
В замке загремел ключ.
Габриэль вскинул голову и навострил уши-кисточки. Катя вздрогнула и выпрямилась, машинально смахивая с колен рыжую шерсть. Входная дверь открылась, и в прихожей послышались шаги.
– Мы дома, – раздался голос Григория. Голос был усталым, но в нем прорезывалась та же осторожная бодрость, которую Катя слышала всякий раз, когда он пытался казаться оптимистичнее, чем был на самом деле. – Катя? Ты где?
– В гостиной, – отозвалась она, и голос ее дрогнул.
Она поднялась с дивана. Габриэль спрыгнул следом и, задрав хвост трубой, пошел встречать вновь прибывших. Катя же замерла в дверях гостиной, глядя в сторону прихожей. Сердце колотилось где-то в горле.
Григорий появился первым. В руках у него была детская переноска – громоздкая, похожая на люльку с ручкой, – которую он держал с особенной, выверенной осторожностью. На заднем сиденье переноски, пристегнутая ремнями, сидела она – Машенька. Ее дочь.
Катя сделала шаг вперед, потом еще один. Григорий поставил переноску на журнальный столик и расстегнул ремни. Малышка тут же завозилась, засучила ножками в крошечных вязаных пинетках и издала звук, который трудно было назвать плачем, – скорее недовольное, вопросительное гуканье, как будто она спрашивала: «Где это я? И почему меня не берут сразу на руки?».
– Ну, здравствуй, – прошептала Катя, наклоняясь перед переноской.
Она смотрела на дочь и не могла оторвать взгляд. Маша оказалась еще меньше, чем на фотографиях, – или, может быть, фотографии просто не передавали этой трогательной миниатюрности, этой круглой щекастости, этого пушка светлых, почти белых волос на макушке. Глаза смотрели на мир с внимательным, требовательным любопытством. На девочке был розовый слип с зайчиками, а к рукаву прилипла крошечная наклейка с бананом – след чьей-то попытки покормить ее фруктовым пюре.
Григорий стоял рядом, не произнося ни слова. Катя чувствовала его взгляд – тяжелый, вопросительный, полный надежды и страха одновременно. Она понимала, что он ждет. Ждет, что она заплачет от счастья, или бросится обнимать дочь, или скажет что-то такое, что скажет любая нормальная мать, вернувшаяся к ребенку после долгой разлуки. Но она не могла. Она все еще была чужой в этом доме, и эта маленькая девочка с банановой наклейкой на рукаве тоже была ей чужой – пока что чужой, – и от этого внутри все сжималось в тугой комок вины и горечи.
– Можно мне... – она запнулась. – Можно мне взять ее на руки?
– Она твоя дочь, – тихо ответил Григорий. – Конечно, можно.
Катя протянула руки. Пальцы дрожали. Она взялась за крошечное тельце – ух, какое же оно было теплое, гораздо теплее, чем она ожидала, и мягкое, и пахнущее молоком, детским шампунем. Машенька на мгновение замерла, уставилась на нее изучающим взглядом, а потом вдруг заулыбалась – беззубой, широкой, совершенно очаровательной улыбкой, от которой у Кати перехватило дыхание.