Шрамы на столбе
“Тут нет заражения. Просто ты позволил своей голове открыться и гниль с пустыря с удовольствием пришла в гости. Играет с твоей памятью, как неразумное дитя. Даже не думает, что может что-то сломать.” – хрипело в голове воспоминание. Троп даже слышал знакомые металлические клацанья, повсюду сопровождающие Огюста.
– Знаю. – ответил он сквозь зубы, заставил себя посмотреть вперёд и медленно пошёл.
“Дашь страху сковать себя — тебе конец. Позволишь себе поверить в страдания, которые тебе тут рисуют — они станут реальными.” – продолжало воспоминание.
– Знаю.
Он шёл и длинная тень, которую отбрасывали два тела, его и оленя, казалось доходила до самого конца. Стенки колодца медленно но неумолимо расширялись, внушая лживое ощущение, что Троп только отдалялся от цели. Из глубины черепной коробки послышался отвратительный треск древнего устройства, кричащего о гибельном заражении, сулящем тошноту, кровь, волдыри, ожоги и смерть. Левую ногу резко обдало жаром, и парень склонился вправо, припав на колено. Отпустило.
“Злая шутка наших друзей. Тебя опалил синий огонёк. Такими темпами далеко ты не уйдёшь.”
Он и сам понимал это. Ловил ртом воздух, стараясь надышаться на неделю вперёд, и всматривался в свою длинную, как тёмная дорога, тень. Сквозь шум в голове он слышал далёкий женский крик впереди. Над оранжевой травой, словно отделяясь, отпочковываясь от колодца, начали появляться другие тени. Безликие стражи бродили у тёмной дороги, с любопытством поглядывая на гостя.
“Конечно. Этот пустырь видел смерть. И забрал чужую память себе.”
Отголоски чужих жизней медленно шли к нему по обе стороны от его собственной тени. Огибая синие огни, они ковыляли походкой калек, подтягивали сломанные ноги, сгибали спину под тяжестью груза прошедших лишений.
"Что же, если я умираю, можно воспользоваться хотя бы этим. Не впервой разговаривать с мёртвыми."
Рослая тень приблизилась на расстояние вытянутой руки.
– Мы почуяли запах отчаяния умирающего. Но ты не умираешь, охотник. А твоя добыча уже мертва.
Глухой голос тени, словно Тропа и его собеседника разделяла толща травянистой земли. Или это было полотно минувших лет?
"Я не умираю, но мой разум откалывает по кусочку эта ловушка. Не знал, что такие тут есть."
– Конечно есть. Хотя даже Огюст о них не знал. Мы тоже не знали, пока не умерли.
"Ты знал Огюста?"
– Я умер за него, молодой охотник. Как и некоторые из нас. Другие умерли ещё до того, как он поселился в этом месте, сменившем несколько имён. Они тебе ничего не скажут.
"Я не хочу умереть тут."
– Почему нет? Кто ты такой, чтобы желать лучшей смерти? Каждый твой вдох вызывает у нас острую зависть. Каждый твой выдох отравляет нашу могилу.
"Меня назвали Троп. Я родился посреди леса без имени и жил питаясь тварями, названия которых не знал, пока мне не рассказал Огюст. У меня нет прошлого, которое можно отдать этому пустырю. Мне нужно будущее, чтобы сложить из него свою память."
По тени прошла рябь, либо от внезапного порыва ветра, либо от терзающих сомнений.
– Не ты виноват, что твоя память душит твоё тело. Твой мёртвый попутчик отравляет нашу могилу своей волей. Она угасла, но долина взывает к тлеющим углям и вытягивает из них всё тепло. Добыча тебе не по зубам, охотник Троп.
"Провались к Востоку в задницу этот мой попутчик с его волей."
– Не проклинай его так. Он пожертвовал собой ради тебя. Если бы чёрный с алым зверь мог ещё сильнее облегчить твою ношу — он бы сделал это.
"С чего бы мёртвому оленю помогать мне? Считай я его убийца."
– Я могу ответить тебе, если любопытство дороже жизни. Или же убирайся отсюда в неведении. Мёртвые никогда и ничего не дают просто так, и никогда не оставляют без выбора.
Троп ухмыльнулся и закашлялся. Он почувствовал, как из носа потекла струйка крови оставляя металлический привкус на губах.
"Тогда выведи меня отсюда. Я найду ответы без вас."
Тени невидимо улыбались ему, как последние негодяи, как головорезы, выбравшие в сытое время развлечение вместо наживы.
– Идём, Троп… из безымянного леса. Моё имя Филин из Лакосты, запомни его. Живые должны бережно хранить в памяти имена мёртвых и ещё бережнее хранить имена своих спасителей.
Парень почувствовал, как его подхватили под руки. Его тень стала едва заметно шире. Голоса за толщей земли заполнили голову. Шёпот в траве затерялся среди шороха и топота ног вокруг. Он слышал грубые переговоры теней. Будничным тоном мертвецы говорили обо всем подряд. Всё оставшееся расстояние его словно протянули через далёкое воспоминание, через отрывок старой песни с изношенной кассеты.
“…через пару дней, как только непогода пройдёт – мы выйдем дальше. А пока заткнулись и сделали рожи попроще.”
“…я уже три раза его чинил, нет, больше не буду. С твоими кривыми руками только гвозди кривить.”
“…да и пошёл он в жопу! Может этими пайками подавиться или подтираться или обблеваться или… че хочет пусть делает с ними… Да и вообще…”
“…мы выходим из-за дерева и Танги Вонючка бросает в него арматуру, как сраный копейщик. Прямо в сердце!”
“…нет, хоть за три дозы, хоть за пять — не буду я чинить и всё, отвали уже.”
“…группами по четыре. Мы будем сидеть тут, а вы спрячетесь в холмах. Сигнал я дам. Запомните…”
“..ну ты Танги зверь! Пить бы тебе поменьше только.”
“…и ему тоже передай, чтобы он мне своё барахло больше не приносил. Учитесь бережливости, скоты. Бе-ре-жли-во-сти я сказал!”
Его вывалили на землю, как ширпотребный трофей. Шероховатые куски асфальта казались самым приятным ощущением на свете. Троп слышал, как за спиной, смеясь и весело переговариваясь, отступает ватага теней. Их голоса, перекличка воронья, наслаивались друг на друга, постепенно становились всё глуше и глуше. В конце концов от них осталось одно лишь эхо, а через несколько секунд пропало и оно.
Тишина. Прямо как ночью после вечернего дождя.
– Троп! Ты живой?! – взволнованный, добрый голос. Парню потребовалось заметное усилие, чтобы прийти в себя и осознать слова. И ещё большие усилия, чтобы ответить.
–Я жив… Спускайся. – голос его был хриплым и сухим.
Стук башмаков на мягкой подошве по деревянной лестнице. Их хозяйка не планировала копаться в обгорелых кратерах и тащиться по пустырю. Думая об этом, Троп добавил про себя, что это бы её взбодрило. Он вспомнил ощущение приятной влаги, когда босые ноги собирали росу и спохватился. С кряхтением он согнулся боком и посмотрел на свои ноги. Грязные обитые сапоги из грубой кожи.
– Гадство… – пробормотал он, и снова расслабился, даже не пытаясь встать.
Гри спустилась на землю позади него, башмаки пошаркали по траве и асфальту несколько раз пока она разминала ноги. А после этого тишина вернулась. Девушка расслабленно стояла над Тропом. На лице не было улыбки, но она смотрела на лежащего напарника с мягкой надменностью, если не сказать фамильярностью. С таким удовлетворением, присущим тем, кто смотрит на спящего ребёнка.
– Поможешь мне встать? Или тебе так нравится вид… – он не успел договорить свою колкость, как получил ответ.
– Да, тащусь от вида полуживых уставших людей с мёртвой тушей на спине. – сказала она, подошла и потянула Тропа за плечи, помогая подняться. – Ты выглядел так, словно хотел полежать мордой в земле подольше.
Троп поднялся и рефлекторно отряхнулся. Не то чтобы в этом был смысл — слой пепла и грязи только размазало по одежде. Парень медленно пошёл вдоль стены. Гри шла рядом, бросая любопытствующий взгляд на округу. Когда они начали отходить, она спохватилась и подтянула складную лестницу, высвобождая её от крюков, стащила вниз и понесла за собой, догоняя парня.
– Я видела тени. Только несколько. Уже собиралась стрелять, но заметила, как благородные неживые помогают тебе выбраться. Не знала, что ты так продуктивно умеешь вести дела на языке мёртвых.
– А то, что они тут вообще водятся ты знала? – спросил он, уже зная ответ.
– Нет конечно. И старик про это ничего не говорил, иначе бы уже приспособил свои механизмы к этому.
Они обошли здание с левой стороны. Лес, не желая портить сюрприз, ударил Тропу в нос знакомыми запахами, только когда показался во всей красе за дорогой. Всё ещё собираясь с мыслями после жуткой прогулки, охотник подумал, что не удивился бы, если бы и лес внезапно пропал, позволив забыть о себе. Глупая мысль. Впрочем, только такие сейчас в голову и лезли.
– Приспособил? Да. Он бы задвинул это как рекламу некоторым гостям, снимал бы с них по пять юргов за разговоры с призраками. Ну… точнее за попытки поговорить с ними. – Троп проворчал это с типичной для себя издёвкой в голосе, пока они подходили к главному и единственному наземному входу в постоялый двор.
Девушка весело и протяжно хмыкнула:
– Это было бы крайне забавно. Хотя думаю его эта новость не обрадует. Нет. Такое соседство ему очень не понравится.
Они встали перед входом. Большая часть этой стены была обита проржавелым железом, под которым проглядывалась кирпичная кладка. Стена выглядела неприветливо, ненадёжно, да и просто некрасиво. Над этим архитектурным коллажем стоял второй этаж из старого жидкого камня, с его маленькими сощуренными глазками-окнами, пристально следящими за лесным массивом. Ещё выше жидкий камень резко менял цвет на более светлый и чистый. Казалось, словно это здание строили три разные группы архитекторов в разные времена. Крепкие стальные двери без видимой ручки или замка смотрелись на фоне этой стены нелепо. Троп несколько раз представлял себе, что если сильный порыв ветра сметёт или развалит этот безобразный домик, то на месте останутся только двери.
Девушка подошла к ним, и несколько раз ударила кулаком по железу.
– Огюст! Открывай! Мы взяли его!
Мгновенного ответа не было. Обычно старый динамик над дверью прокашливался и отвечал через шипящую какофонию только через секунд пять-десять.
– Кстати, Гри… – задумчиво сказал парень, пока было затишье – Ты знаешь кто такие Танги Вонючка и Филин из Лакосты?
Она повернулась к нему подняв брови. Задумалась и уже было раскрыла рот, чтобы самой спросить что-то в ответ, но уловила причину вопроса и медленно покачала головой.
– Нет, chasseur. Ничего о них не знаю. Хорошо подумай прежде, чем спрашивать старика.
Глава 2. "Гептаграф". Часть 1
Когда стальные двери соизволили пропустить их внутрь, взору открылся уже знакомый холл постоялого двора. Неказистая деревянная мебель, холодный бетонный пол. Это была самая просторная комната и единственный зал, за пределами комнат и коридора ведущего к ним, где дозволялось находиться гостям. Но тут редко кто оставался дольше необходимого — помещение было намеренно негостеприимным. Огюст специально спланировал его так. Это была попытка ограничить даже неизбежное присутствие постояльцев там, откуда они могли приблизиться к его личным проектам.
Не каждый мог позволить себе остановится тут на ночлег, получить необходимую передышку, зализать раны. Несмотря на свой вид, постоялый двор обеспечивал безопасность от внешних угроз, и предоставлял серьёзную медицинскую и психологическую помощь всем гостям. Знания Огюста по части физиологии были неоспоримы. Его лаборатория имела всё необходимое для спасения жизней, хотя и предназначалась не для этого.
Оставалась опасность внутренняя. Старик очень скрупулёзно, если не параноидально, относился к выбору постояльцев. Доверие нельзя было просто купить, и даже добрых дел не хватало, если за гостя некому было поручиться. “Вот тебе пакет с провиантом и иди заночуй в лесу у дороги. Там достаточно безопасно.” – примерно так он отвечал всякому недостойному. Всё это было по нраву немногим подходящим гостям.
На противоположной от входа стене, между двумя деревянными дверями, обитыми железом, были приколочены выструганные из дерева буквы — название постоялого двора. Огюст почему-то считал, что выставлять наименование места снаружи было плохой приметой. Поэтому только находясь в этом неказистом холле можно было прочитать это заветное слово — “Гептаграф”.
Троп слышал несколько историй о происхождении этого названия. Правдивую, разумеется, рассказал сам старик. Он нашёл необычную букву на морзянке, состоящую из семи символов — гептаграф. Криптография и изучение забытых языков были лёгким увлечением старика, — поэтому он начал искать перевод на обизский, — родную речь многих детей пустоши. Однако ничего не нашёл. Зато обнаружил другой перевод, который дал больше вопросов, чем ответов. На языке тускнеющей древности, эта последовательность из семи точек и тире, обозначала один странный и едва ли объяснимый символ, который тем не менее несколько раз, по словам Огюста, он встречал в разных бумажных обрывках. Ни о чем не говорящие огарки, тем не менее, связывали загадочный символ и постоялый двор. Название пришло само собой.
В холле, что удивительно, не было пусто. За круглым деревянным столиком у левой стены, сидела женщина. Тусклый свет старых светодиодных ламп окрашивал помещение в мертвенно-бледный цвет — апофеоз мизантропии Огюста. При этом женщина была в окружении мягкого оранжевого цвета масляной лампы, как хранитель тепла в мире мёртвых. Она читала тетрадь в кожаном переплёте, не обращая внимания на открывшиеся двери, на проходящих мимо работников “Гептаграфа” — Гри и Тропа. Только когда они подошли к двери с железной табличкой ручной работы “Только для персонала”, она подняла на них взгляд и окликнула.
– Вижу охота прошла хорошо. – голос её был сухим и холодным, но в нем отчётливо слышались нотки доброты. Казалось, что любая крупица приветливости и тепла даётся женщине с трудом, но не потому, что она не желает быть приветливой. Скорее холодность прилипла к ней, срослась с нутром и стала неотъемлемой частью.
Троп хотел просто пойти дальше, но его остановила реплика напарницы.
– Так и есть. Оливия, вам что-нибудь нужно? – тон её был приветливым, но немного наигранным.
– Попросите Огюста оставшиеся тетради, он поймёт.
– Ага. Не вопрос. – ответила Гри и отвернулась к напарнику. Троп сразу открыл дверь и три тела, два живых и одно мёртвое, протиснулось в сердце постоялого двора.
За дверью был короткий коридор направо. Там были две двери и лестничная площадка на пути к подвалу. Первая дверь вела на второй этаж, вторая выходила в подсобные помещения, где хранилось много разнообразного хлама и различное оборудование, которому не нашлось места в подвале. Редкие светодиодные лампочки освещали и коридор нейтральной желтизной.
Они спустились вниз, в обитель мрачного гула машин и раздражающего нос запаха химикатов. Лестница была широкой и крутой. С площадки, куда тоже пришлось спускаться на пол этажа вниз, она проваливалась вглубь на добрые десять метров. На этом этаже из стен начали выглядывать и ползти по всем поверхностям ребристые шланги и провода. Свет тут был тусклым. Он сгущал тени от каждой неровности, из которых и состояло это место. Подвал напоминал логово монстра или змеиную нору.
Они шли и к монотонному гулу добавлялись короткие шипящие звуки, как из старой бойлерной с множеством мелких утечек. Коридор был длинный, дверей было с десяток, и каждая из них выглядела по-разному. Какие-то были сплошь стальные, другие были из пластика или углерода, с неестественными яркими цветами. Они явно пережили Великое забвение, и их явно сняли откуда-то ещё. В конце коридора виднелась ржавая гермодверь с двумя небольшими вентилями посередине. Она была болезненно вздутая и выглядела зловеще.
– Странная женщина. Зачем читать писанину старика у входа? – сказал Троп мысли вслух, чтобы просто разбавить тишину.
– Ждала нас, вероятно. – ответила девушка, подходя к толстой стальной двери – Чтобы мы передали её просьбу. Хотя если он позволил ей взять свои работы, то с чего ей опасаться его тревожить?
– Не знаю. Но думаю может сейчас и узнаем.
– Может быть. Да, странная она.
Гри постучала кулаком по двери. Через несколько секунд вентили сами собой прокрутились. Дверь с резким и неприятным визгом открылась, пропуская их в холодное помещение с бледно-синим светом.
Трубки и провода гроздьями свисали со стен и потолка. Манипуляторы странных самодельных механизмов выглядывали из них, как любопытные звери. Стояло несколько холодильников со следами ржавчины; большие железные шкафы, полки с инструментами и высокие столы заслоняли стены там, куда не добрались гофрированные джунгли.
В углу у одного из столов возвышалась, почти до потолка, неровная и нескладная груда под чёрным полотном. Словно мрачный морской риф, вышедший на берег, и уменьшившийся до размеров комнаты. Он угрюмо возвышался над всем вокруг. Из груды торчало три металлических манипулятора в виде лапок гигантского паука. Они были в постоянном движении, то складывались, то выпрямлялись в разные стороны. От этой громадины исходила тихая дисгармония разных звуков: шипение, скрежет, лязганье и клацанье.
Троп и Гри прошли к центру лаборатории. Чёрный риф, с неожиданным проворством, развернулся к ним. Их взору открылась знакомая, но всё ещё внушительная внешность. Полотно оканчивалось с этой стороны, обретая форму толстого балахона с длинными рукавами. Руки исполинского существа были длинными, тощими, и бледными. Они слабо отличались от паучьих манипуляторов. Там, где заканчивался балахон, он уступал место туловищу на котором не было видно ничего, кроме резины, железа и двух рядов паучьих лапок с прихватом на конце. Выше их, где-то в недрах труб и пластин, должна была быть шея, а выше её было то, что все привыкли называть “лицом” — железная маска с чёрными окулярами вместо глаз. Сами окуляры выдвигались вперёд, как два объектива фотоаппаратов. Внизу от маски отходили трубки, которые скрывались в балахоне. Маска, из-за многочисленных надстроек и подтачиваний, пестрила неровностями, как с трудом отколотый камень.
– Огюст. Наш добрый скрад добычей был окончен. – улыбаясь Гри процитировала фразу из Ордена Егерей.
– Вы задержались. – хриплый въедливый голос. Вечно утрамбованный за толщей резины и железа, вечно поскрипывающий металлом и вечно глухой, усталый и флегматичный. – Я слышал два выстрела. Либо вы промахнулись, в чём я, даже при вашей безалаберности, сомневаюсь, либо возникли проблемы.
– Это правда… – подал голос Троп.
– Оправдания оставите на потом. Выкладывайте нашего друга. – тощая рука потянулась и указала на широкий операционный стол в центре комнаты.
Троп ослабил веревку на одном плече, размотал узел на груди и вывалил тушу мертвого оленя. Вместе с Гри они начали было высвобождать его из веревок, но резкий старческий голос прервал их:
– Оставьте. Дальше я сам. А вы пока пойдите и вытрите пол и землю до самой травы от крови. Вы хоть заметили, что эта полоса тянулась за вами всё это время?
Глава 3. Две недели назад
Две недели назад Троп стоял в захламленной комнате первого этажа, ожидая волну укоров и упреков за сорванную охоту. Старик Огюст расхаживал туда-сюда между книжных полок и ящиков со всякой всячиной сомнительной полезности. Вещи эти, как правило, никогда не пригождались. Но стоило срочному делу потребовать, например: старый мультитул для станков, набор игл для швейной машинки или запасную пачку копирки, то, как по нерушимому правилу, эти завсегдатаи свалок пропадали. Разумеется, перевернув всё вверх дном, их находили в самую последнюю очередь. Конечно, старик проводил инвентаризацию и лично следил за ней. Конечно, это не помогало. Бессменные работники “Гептаграфа” только радовались, что Огюст ворчал после этого буднично и беззлобно.
Сейчас хлам был не нужен, и старый исполин прохаживался с открытой книгой в руке. Ещё парочку держали его нагрудные манипуляторы. Звук налаженной механики и работающих сервоприводов под балахоном старика, его грузные и гулкие шаги на культях обитых резиной, неровное дыхание через систему фильтров — полу механическая образина полностью заполнила комнату своими звуками.
Троп скучающе посмотрел на стол рядом, где высились стопки глянцевой бумаги. Это была коллекция “сообщений из прошлого”. То очень немногое, что сохранилось после Великого забвения. Почти все книги из старого мира были бесполезным хламом. Ни у кого не получалось составить полноценный язык из этих загадочных слов. Те, кто достаточно приближался к разгадке, сходили с ума, или внезапно теряли все свои записи. После этого, горе-исследователи сходили с ума уже по объективной причине. Некоторые называли это мнемонической аномалией; другие сетовали на слабость духа и ума; третьи решили, что это Восток и Запад наслали Проклятие Забвения, и не позволяют современникам продраться дальше нескольких сотен слов. Ибо приведёт это к повторению конца.
Самыми ценными были книги с картинками. Оттуда люди могли получить бесценные крупицы — целые слова, которые иногда с очень высоким шансом можно было интерпретировать правильно. Альманахи художественных работ, брошюры и каталоги были особенно ценными, и, как назло, сохранялись хуже всего и встречались крайне редко. И хотя люди быстро забывали многое из того, что было открыто — книги кое-как хранятся как священные писания, ожидая того, кто сможет вместить в себя язык старого мира.
Огюст собирал ещё один ценный вид лингвистической информации — плакаты и постеры. “Сообщения из прошлого” с парой слов и подробной иллюстрацией к ней. Минусом сообщений было то, что городские мудрецы несколько раз подтверждали излишнюю образность в этих реликтовых кусках глянцевой бумаги. Значение текста, которое было дано на основании изображения, позднее опровергалось другим источником. Вкупе с любовью источников теряться и забываться, постеры посчитали слишком нестабильными. Но старику было плевать. Заскорузлый и педантичный, он, тем не менее, позволял себе маленькие слабости. Он называл плакаты “объективно красивыми”, “артистическими” и, о ужас, “наполненными живой информацией”.
Ворвавшийся в комнату сквозняк, крайне редкий гость постоялого двора, пошевелил стопку постеров, словно та тихонько подманивала Тропа взглянуть поближе. Он сто раз уже видел всё, что там было, но всё равно сделал шаг в её сторону, коснулся верхнего листа.
Белое полотно с кроваво-красной неровной бороздой. Немного мелкого текста, который обычно означал чьи-то имена. Именно с таких мест их и берут для крещения детей в городах. Крупная надпись по центру: Caché. На редкость загадочный экземпляр. Когда они с Гри и Ржавчиной нашли этот постер, то Ржавчина предлагал самые банальные варианты: шрам, кровь, рана, порез, царапина, и так далее. Старик не принял ничего из этого. Единолично он решил, что загадочное Caché останется без перевода. Но постер им нравился, как и само слово. Было в этом слове что-то неуловимо приятное.
Троп снял со стопки лист и улыбнулся бородатому мужчине с дозабвенной винтовкой в руках. Вокруг был лес, за спиной рюкзак. Сам человек выглядел собранно и был одет в кожаную куртку, очень похожую на ту старую рвань, которую находят в руинах. Большими белыми буквами внизу было написано: “Le chasseur”.
Они спорили о значении целую неделю. Le — ни у кого не вызывало вопросов. По иронии то, что это артикль, все запомнили хорошо. А вот второе слово сменило множество значений за те семь дней: стрелок, убийца, снайпер, солдат, и так далее. Троп долго упорствовал на слове “охотник”. Гри относилась со скептицизмом — не было видно, что он охотится, да и сам как-то больше был одет как бандит. Ржавчина и Огюст просто не решались отдать чему-либо предпочтение. Однажды, во время очередного спора, когда выбор шел уже между “охотником”, “охотником за головами” и “наемным убийцей”, Троп сказал: “Нет! Не может это быть убийца. Ну с чего ему быть в лесу? Да и…”
“Что и?” – с лукавым интересом спросила Гри.
“Лицо у него какое-то доброе. Не будет такой выживать за счет убийства людей.” – внезапно ответил парень и удивился своим собственным словам. Девушка хохотнула и проворковала положив руку на плечо: “Сколько доброты в тебе проросло. Очень умилительно, Троп, правда. Будь по твоему. У тебя тоже доброе лицо, поэтому теперь оба будете chasseur.” Он хотел было огрызнуться и возразить, но Огюст внезапно согласился с Гри и, как это очень часто бывает, категорично закрыл спор. А потом подписал перевод постера с обратной стороны.
– Ну что же. Давай разберемся с этим быстро. – раздалось откуда-то из другого мира глухое бормотание. Троп моргнул несколько раз и поднял глаза на старика, который присматривался к нему, сузив глаза-объективы. В ответ охотнику оставалось только пожать плечами, поэтому Огюст продолжил:
– Начнем с очевидного конца: Результат — неудовлетворительный. Но это тебе и так понятно. Полезнее будет разобраться с предпосылками. – В голосе старика маячила отстраненность, даже некоторая небрежность, которую парень не наблюдал у него уже давно – Во-первых ты пошел на охоту считай сразу с постели. Ещё и приготовил себе завтрак на открытом огне. Комфорт тебя ослабил достаточно, чтобы ты забыл о запахах пота и дыма, которыми пропитался, но не привил тебе полезную привычку принимать душ. Особенно перед тем, как отправится к существу с чутким обонянием. Во-вторых, ты поддался на провокации нашей коллеги и взял с собой винтовку и нож для разделки. Ты стал более хладнокровным и метким, но не хорошим стрелком. И ты решил доказать свои несуществующие навыки делом. Исход, как я понимаю, закономерный. Практика это важно и полезно, но на задании нужно опираться на свои сильные стороны. Метать топоры у тебя получается хорошо, стрелять из лука тоже. То, что “в-третьих” ты придумаешь сам. Как сам умеешь и как тебя учили: воссоздай в своей голове финальную сцену и найди ошибки. Меня там не было, так что тут тебе придется отчитывать самого себя. Гордость прибереги для побед. Итог, по-моему, крайне закономерный, мой мальчик.