Её доброта и безрассудство

(дополнение)

Безумие — моё второе я.

Бежать бессмысленно мне от самой себя.

Мне сложно жить среди людей — жестоки даже для себя.

Тяните руки, я помогу, спасу — не оглянусь назад.

Скажи, мой милый, где благоразумие искать?

Безумная душа желает помогать.

Останови меня от глупостей — не дай страдать.

Пусти меня, мне надо сделать глупости — опять.

Душа — моё проклятье обиженных искать.

Я коллекционер — безумная идея всех спасать.

Мне безрассудство — словно воздухом дышать.

Я вновь иду чужую боль в безликом мире подбирать.

Быть может, всё же я больна чужой бедой.

Как вылечить меня, не забирая собственное «я»?

Я утону в пучине бед чужой души,

Но выберусь на берег — аплодисменты мне в тиши.

12 глава. Их будни.

Год спустя

Я сидела в парке и выдыхала дым в остывающий воздух.

Было скучно. Не тоскливо, не горько — именно скучно, той особой скукой, которая заводится в человеке, когда он слишком долго ждёт и уже привык ждать. Скука — это когда тоска стала бытом.

Талиса я не видела девять дней. Считать я начала месяцев восемь назад, сама от себя это скрывая: сначала просто отмечала в голове, потом стала ставить точки карандашом на обороте эскизника. Страница выглядела как кардиограмма умирающего.

Мой дроу был целиком занят делами королевства. Он появлялся без предупреждения — иногда днём, иногда в четыре утра, — и первое, что я видела, это тени под глазами и плечи, опущенные так, будто на них лежала не корона, а мешок с песком. Он падал на мою кровать, проваливался в сон на десять часов, просыпался, заказывал нам горы еды, ел молча и много, потом усаживал меня себе на колени и расспрашивал: как работа, что за клиенты, болит ли спина, кто хамил, кому я хамила в ответ. Слушал жадно, как слушают радио в чужой стране.

А когда я спрашивала про его дела — хмурился. Говорил: «Не порти вечер». Или: «Скучно, малыш, бумаги и старики». Один раз сказал: «Я не хочу приносить это сюда. У меня одно место осталось, где этого нет».

После такого я не спрашивала ещё неделю.

Талис жил на два мира, и мне это не нравилось решительно. Он отвечал, что скоро всё наладится, и произносил это с такой уверенностью, что я почти верила.

Коронация должна была быть зимой. До неё он не мог показать меня своему миру — по одной простой причине. Я человек. Я с истинной земли. По их законам я вообще не имела права знать, что где-то за изнанкой воздуха есть Эстер, — не говоря уже о том, чтобы спать в обнимку с будущим правителем.

Он объяснил мне это один раз, со скрипом, глядя в стену.

— Если я приведу тебя сейчас, отец сотрёт тебе память. Не из жестокости. Из порядка. Он даже не сочтёт это наказанием — просто уборкой. Ты проснёшься в своей квартире, и у тебя будет год, которого не было. Меня не выпустят на землю. И всё, что у нас есть, станет пеплом, который даже помнить будет некому.

— А ты? Ты помнить будешь?

Он тогда долго молчал.

— Я буду. Поэтому не проси.

Так что весь этот год мы благополучно ссорились и мирились. Я устраивала скандалы — настоящие, с битой посудой и фразами, за которые потом было стыдно неделю. Он терпел. Стоял, скрестив руки, и терпел, и это бесило сильнее всего, потому что орать на каменную стену унизительно. Потом дарил идиотские подарки: плюшевого медведя, кружку с надписью, которую сам не понимал, серебряные ножницы «потому что твои тупые». Целовал в переносицу. Обещал счастливую семейную жизнь.

Так мы и жили. Я, Талис и его работа. И работа явно была старшей жéной.

Я затушила сигарету о край урны и подняла правую руку. На среднем пальце тускло блеснуло кольцо — тяжёлое, с плоским чёрным камнем, в котором, если долго смотреть, шевелилась какая-то муть.

«Это твоя безопасность, — сказал он, надевая его. — Если станет плохо — по-настоящему плохо, ты поймёшь — сожми камень. Оно вытащит тебя ко мне. Куда угодно. Даже если я буду посреди совета, даже если я буду спать. Ты просто окажешься рядом».

Я тогда растрогалась до неприличия.

И только месяца через три, отмывая тарелку, вдруг остановилась с этой тарелкой в руках и подумала: а ведь оно не только для меня.

Оно для него. Чтобы никто не смог дотянуться до него через меня.

Из его редких, скупых рассказов я успела собрать мозаику: три его брата, и двое хотят корону, и ни один из них не станет играть честно. Один травил. Второй самый младший, просто резал — в том числе и его, тогда, в переулке.

Я знала: если они когда-нибудь узнают, что у наследника есть человеческая девка с истинной земли, это будет самый дешёвый рычаг в истории.

И всё равно кольцо я не снимала. Потому что оно было тёплым. Всегда, даже зимой.

Вторую вещь я носила под футболкой — небольшой крест на цепочке, серебряный, с тонкой вязью по краю. По нему мы могли говорить. Не всегда и не везде — «портал не чайник», как выражался один мой знакомый, — но обычно я сжимала его в кулаке, звала, и через пару минут в голове появлялся его голос, немного глухой, как из соседней комнаты.

Я сжала крест.

— Тали.

Тишина.

— Талис. Ну.

Ничего. Даже не шорох — просто холодное серебро в ладони, обычный металл, обычная железка на цепочке.

Я сидела так, наверное, минут десять, пока не заболели пальцы. Сказала себе, что он спит. Сказала себе, что совет. Сказала себе, что он взрослый мужчина, ему 370 лет, а я до сих пор не могла понять какого чёрта он столько всего от меня скрывает.

Себя я не убедила. Но встала с лавочки.

— Не работает?

Я дёрнулась так, что сигареты выпали из кармана.

Люций сидел на спинке соседней лавки, закинув ногу на ногу, в пальто не по сезону и с видом человека, который здесь три часа и всем доволен.

— Ты когда-нибудь появишься нормально? — прошипела я, подбирая пачку. — Через дверь. Как люди. А не как чёрт из табакерки!

— Я не люди. — Он спрыгнул, мягко, без звука. — Не работает, значит. Ну да. Там сейчас глухо. Закрыли ярусы на три дня, вся связь с землёй идёт через меня, а я, знаешь ли, не почтовый голубь.

— Он живой?

Я не собиралась это спрашивать. Оно выскочило само, некрасиво, голым.

Люций посмотрел на меня чуть внимательнее, чем обычно.

— Живой, — сказал он. — Злой, не спавший сорок часов и обещавший мне вырвать язык, если я тебя напугаю. Так что считай, что я ничего не говорил, а я считаю, что пришёл сюда за сигаретой.

Я молча вытряхнула ему две.

— Передай, что я его убью.

— Передам дословно. — Он сунул сигареты за ухо, обе, и растворился где-то между старой липой и урной, и воздух в том месте на секунду загудел, как задетая струна.

Я пошла домой.

Закат уже лежал на девятиэтажках длинными оранжевыми полосами. Мимо шли люди: бабка с тележкой, парень с самокатом, две девчонки, громко решавшие, кто кому кто. Я не смотрела ни на кого. Я думала о том, насколько опасна эта моя связь. О том, что за год он не сдался ни разу — ни на слёзы, ни на ультиматумы, ни на «значит, я тебе не нужна». Стоял и говорил: «Нет. Не туда. Не сейчас».

Это и есть любовь, если убрать из неё красивые слова. Не «я не могу без тебя», а «я тебя туда не пущу, даже если ты меня за это возненавидишь».

Дорога домой шла мимо того переулка.

Я каждый раз обещала себе обойти по проспекту и каждый раз шла напрямик. Переулок был совершенно обычный: два мусорных бака, решётка на подвальном окне, трещина в асфальте, из которой в июне лезла какая-то жёлтая дрянь. В закате он выглядел даже мило. Ничего от того чёрного вечера, когда я услышала хрип и полезла в темноту, потому что «безумная идея всех спасать» — это, судя по всему, диагноз, а не черта характера.

Сердце всё равно ёкнуло. Предательски.

Я помнила две вещи. Первая — как у него текла кровь, тёмно -красная в свете фонаря, и сколько её было. Вторая — какой он был тяжёлый. Я тащила его двести метров и до лифта, и до сих пор, если резко повернуться, тянет под левой лопаткой.

Самая романтичная травма в моей жизни.

Дома я скинула кроссовки в коридоре, споткнулась о них же, обозвала их вслух и пошла в комнату, раздеваясь на ходу. Футболка и штаны полетели в стирку, а я плюхнулась на кровать в одном белье и уставилась в телевизор, где какой-то мужчина с очень белыми зубами рассказывал про ножи.

В холодильнике были яйца и половина огурца. Идти в магазин — это надо надеть штаны обратно. Я решила, что переживу до утра.

Работы на завтра не было: клиентка перенесла сеанс на следующую неделю, второй сам отвалился, и мой день оказался пустым, как чистый лист, а я ненавижу пустые дни больше, чем тяжёлые. В тяжёлые хотя бы руки заняты.

Я подтянула к себе плюшевого чёрного мишку — подарок моего любимого дроу, купленный, судя по бирке, в переходе у метро за девятьсот рублей, будущим монархом с доступом к королевской казне, — и прижала к груди.

Мишка не грел. Но он был чёрный и пах немного им, потому что однажды Талис спал на нём лицом.

Под ножи и обещания «всего за три платежа» я уснула.

Проснулась я странно.

Сначала — от тяжести. Потом поняла, что на моей талии лежит рука, и что меня прижимают к чему-то тёплому и твёрдому, и что в макушку мне дышат.

Я открыла глаза.

За окном была темнота и рыжий свет фонаря. Телевизор кто-то выключил. Мишка лежал на полу, оскорблённый, а меня со спины обнимал Талис — босой, в одних штанах, с распущенными волосами, которые лезли мне в лицо.

Он спал. И даже во сне держал меня так, будто кто-то собирался отобрать.

Я осторожно повернулась в его руках и уткнулась носом в его грудь, в жёсткую тёплую кожу, и вот теперь мне стало спокойно. Не потому, что он рядом. А потому, что он мой, и он дышит, и я это слышу.

И тут я нащупала под ладонью новое.

Полоса. Ровная, чуть выпуклая, от ключицы вниз наискось, ладони в две длиной. Свежая — ещё горячая по краям.

Месяц назад её не было.

Я замерла, не поднимая головы. Дышала ему в грудь и очень аккуратно провела по этой полосе пальцем.

— Не сейчас, — сказал он, не открывая глаз. Голос сел до шёпота. — Утром.

— Ты не спал.

— Спал. Ты скрипишь, когда думаешь.

Я подняла голову. В темноте у него светились глаза — слабо, как угли под пеплом, так бывало, когда он вымотан до дна.

— С возвращением, мой любимый дроу, — сказала я едва слышно.

Он притянул меня обратно к себе, уложил мою голову себе под подбородок и заговорил в мои волосы, медленно, как человек, который каждое слово тащит из очень глубокого колодца.

— Если бы ты знала, как я скучал. Скоро. Уже совсем скоро. Я сяду на трон, и я приведу тебя к себе, и представлю тебя как свою невесту, а потом как свою жену, и никто не посмеет сказать слово. Просто дождись. — Пауза. — И не проси меня показать тебе мой мир раньше времени. Я слишком боюсь за тебя. Он слишком жесток.

Он прижал меня крепче. Ребром отозвалось что-то в его руке — она тоже была забинтована выше локтя, я нащупала ткань.

— Ты надолго?

— Два дня. Потом обратно. — И сразу, глуше: — Прости. Я знаю, что это мало.

Год назад я бы заорала. Полгода назад — заплакала. Сегодня я просто полежала немного, считая его сердце, и сказала ровно:

— Хорошо. Два дня.

Он напрягся. Он ждал крика, и тишина напугала его больше.

— Что ты задумала?

— Я задумала условие. — Я приподнялась на локте, чтобы смотреть ему в лицо. — Я больше не спрашиваю, когда ты меня туда возьмёшь. Не сегодня, не через месяц, никогда не спрашиваю. Ты сам скажешь, когда можно.

— Это подозрительно похоже на подарок.

— Это первая половина. Вторая: ты перестаёшь мне врать, что там бумаги и старики. Я хочу знать, кто это сделал. — Я положила ладонь на новый шрам. — Не подробности. Не политику. Мне не нужны их имена и титулы. Мне нужно знать, чего мне бояться и кого не пускать в дверь, если однажды ко мне постучат.

Он молчал долго. За окном проехала машина, и по потолку прошла полоса света.

— Ты понимаешь, что ты просишь, — сказал он наконец. — Если ты будешь знать — ты станешь опасной для себя. Незнание — тоже защита.

— Талис. Я год сплю с мужчиной, у которого два брата с ножами. Я уже опасная для себя. Я просто ещё и слепая. — Я помолчала. — Выбирай: или я знаю ровно столько, чтобы не сделать глупость, или я сделаю глупость. Ты меня знаешь. Я сделаю. Я такая.

Он выдохнул — почти рассмеялся, коротко и без веселья.

— Ты невозможна.

— Я в курсе. Это второе моё имя.

— Хорошо, — сказал он. — Утром. Без сказок. Но не всё, и ты не будешь спорить с тем, что я не скажу.

— Договорились.

— И если я скажу «сожми кольцо» — ты сжимаешь. Не думаешь. Не спрашиваешь зачем. Сжимаешь.

— Договорились.

Он поднял руку и поддел пальцем мой подбородок — так, как делал всегда, будто я была чем-то, что надо рассматривать на свету. А потом поцеловал.

И вот это я никогда не смогу объяснить нормальными словами: воздух вокруг него всегда тихо гудел, как провод под напряжением, и когда он целовал меня, гул шёл по коже и оседал где-то у основания шеи. Это было не «фейерверк». Это было как стоять очень близко к чему-то очень большому и знать, что оно тебя не тронет.

— Только посмей уйти на рассвете, — сказала я, отрываясь от него.

— Ни за что, моя дорогая. — Он нашёл мою ладонь и прижал к своей забинтованной руке, как будто я была бинтом получше. — Эти два дня я не отойду от тебя дальше кухни. Потом придумаю, куда тебя отвести. Ты будешь есть слишком много и отдыхать в моих объятиях, и я не приму отказа.

— Ты понимаешь, что звучишь как расписание?

— Я будущий правитель. У меня всё расписание. — Он зевнул и уткнулся мне в шею, коротко, щекотно поцеловал. — Спи. Ты плохо выглядишь.

— Я тебя убью.

— Люций передал. Дословно. — И, уже почти во сне: — Моя горячая королева.

Я лежала и слушала, как он дышит, и думала, что сдаюсь. Что я слишком сильно люблю этого мужчину, чтобы когда-нибудь от него отказаться — даже если вижу его не так часто, как хотела бы.

А потом кольцо на моём пальце потеплело.

Не как всегда. Сильнее. Так, что я невольно разжала кулак и посмотрела на чёрный камень, в котором медленно, лениво шевельнулась муть — и на секунду легла ровной полосой, как зрачок.

Талис спал.

Люблю своего Дроу.

13 глава. Неприятности.

Через два дня Талис ушёл — как и обещал.

Опять.

Он предупредил заранее. Он всегда предупреждал — за сутки, за двое, иногда за неделю, — и, наверное, считал, что этим делает мне легче. Что предупреждённая боль — это уже не боль, а всего лишь расписание. Я никогда не говорила ему, что так не работает. Какой смысл объяснять погоде, что ты не любишь дождь.

Он стоял в прихожей — высокий, чужой этому тесному квадрату с обувной полкой, зеркалом в мутных разводах и моими кроссовками, завалившимися набок. Он всегда выглядел здесь как вещь не из этого набора: как будто кто-то вырезал фигуру из другой, дорогой картины и неаккуратно вклеил в мою, нарисованную от руки на дешёвой бумаге. Низкий потолок почти касался его макушки. Свет лампочки ложился на его кожу неправильно — слишком мягко, с лёгким серебряным отливом, которого не бывает у людей.

Он говорил что-то спокойное и правильное.

Что вернётся. Что это ненадолго. Что у него нет выбора.

Я кивала.

Я умею кивать. Это мой главный навык — не иглы, не руки, не твёрдость кисти, а вот это: держать лицо и кивать так, чтобы не дрожал подбородок. Год практики. Если бы за это давали разряд, у меня был бы мастерский.

— Мая, — сказал он тише, и в этом коротком произношении моего имени было больше, чем во всех предыдущих фразах.

— Я знаю, — ответила я. — Иди.

Он коснулся моей щеки — прохладной ладонью, бережно, как касаются чего-то, что легко сломать неосторожным движением. А потом воздух в прихожей дрогнул, будто кто-то выдохнул на холодное стекло, — и Талиса не стало.

Тишина схлопнулась у меня над головой.

Мне было больно. Не метафорически — по-настоящему, физически: словно между рёбрами, слева, кто-то выгрыз аккуратную лунку и забыл её заполнить. Я стояла в прихожей и дышала через неё, и каждый вдох проваливался в пустоту.

Но сделать с этим я не могла ничего. Ни криком, ни слезами, ни уговорами, ни истерикой с битьём посуды — я пробовала всё это в первые месяцы, добросовестно, по очереди. Можно сколько угодно биться об стену; стена от этого не становится дверью.

Талис, позволь мне верить что ты и в правду скоро заберёшь меня к себе и мы будем всегда вместе, не день, не два, не два дня в неделю. Что бы я просыпалась и видела своё лицо и засыпала на твоей груди.

Я подняла его кружку со столика в коридоре — он всегда забывал её там, — отнесла на кухню, вымыла, поставила на сушилку.

И жизнь послушно потекла привычным руслом.

---

На сегодня у меня было записано несколько человек и один выезд на дом — явление для меня редкое.

Я не люблю выезды.

В своём кабинете я хозяйка. Там моя кушетка, моя лампа на гибкой ноге, мой автоклав, который я знаю по звуку — по тому, как он щёлкает, выходя на режим. Там стерильные зоны расчерчены у меня в голове с точностью до сантиметра: вот здесь можно ставить локоть, здесь нельзя, здесь лежит упаковка, а здесь — уже вскрытая игла, и между ними граница толщиной в бритву. В своём кабинете я спокойна, потому что в своём кабинете я бог малого масштаба.

На чужой территории ты всегда немного гость. А гостю приходится подстраиваться: мириться с кривым светом, с котом, который лезет на стол, с бабушкой, выглядывающей из-за двери, с клеёнкой, которую протирали тряпкой для пола.

И я бы отказала, но меня попросил постоянный клиент которыый приходил ко мне уже 5 раз и я решила, что всё будет хорошо. Сам же клиент оплатил всё заранее. Полностью, включая такси в обе стороны. Не торговался, не выпрашивал скидку, не спрашивал, «а можно подешевле, если без анестетика». Просто перевёл сумму и написал адрес. И это снимало половину вопросов.

К тому же я давно перестала удивляться. Есть люди, которым элементарно лень выйти из дома: им проще заплатить вдвое, чем надеть куртку и доехать две остановки. Таких хватает. Мир полон людей, у которых деньги есть, а воли нет.

Вечер наступил быстро, как всегда в ноябре: в шесть часов ещё день, в восемь — уже глухая темнота, в которой фонари висят по отдельности, как редкие бусины на оборванной нитке.

Я собрала сумку.

Всё привычное, всё на своих местах: иглы в запаянных блистерах, зажимы, перчатки двух размеров, пелёнки, антисептик, маркер, стерильные салфетки, пара украшений на выбор — чтобы клиент не мучился сомнениями и не тянул время. Проверила.

Потом проверила ещё раз.

Я всегда проверяю дважды. Это не паранойя, это профессия: забытый зажим — это сорванная работа, а забытый антисептик — это чужое воспаление и твоя репутация в унитаз.

Иногда я думаю, что если бы я проверяла людей так же, как проверяю сумку, со мной случалось бы меньше дерьма.

---

Дом был обычный. Панельная девятиэтажка, домофон с залапанными кнопками, во дворе — машины в два ряда и качели с ободранной краской. Я позвонила, поднялась на шестой этаж. Лифт пах сигаретами и мокрым бетоном.

У двери меня встретил вполне приличный мужчина.

Чистая рубашка. Домашние брюки без вытянутых колен. Тапочки. За спиной — аккуратная прихожая, свет в коридоре, ровный ряд обуви на полке.

Он улыбнулся и пригласил внутрь.

Клиент оказался ухоженным. Высокий, чуть подкачанный — так, как качаются мужчины, которые ходят в зал три раза в неделю и этим гордятся. Короткие волосы ёжиком. Немного пухлые губы, карие глаза. Улыбка — вполне себе добрая, даже располагающая.

Если по десятибалльной шкале — я бы поставила шесть. С учётом того, с кем я встречаюсь, планка у меня задрана неприлично высоко, и любой человеческий мужчина заведомо проигрывает по очкам.