Её доброта и безрассудство
Но это были детали. В тот момент они меня совершенно не волновали.
Квартира была обычная. Обои в мелкий рисунок, ковёр, люстра из строительного магазина — три рожка, матовые плафоны. Запах пыли и чего-то жареного, давнего, въевшегося в стены.
Я машинально отметила: одна пара мужской обуви на полке. Одна куртка на крючке.
Отметила — и не сделала из этого никакого вывода. Кроме того, то он живёт один.
— Давайте на кухне, — сказал он. — В комнате не очень удобно.
Меня это не смутило.
Мне нужен метр на метр чистого пространства, нормальный свет и стол — всё. Я приезжала так не первый раз и периодически слышала одно и то же: «Ой, извините, в комнате бардак, давайте на кухне». Люди стесняются своего беспорядка куда сильнее, чем иглы в собственном теле. Обычная рутина.
Я устроилась на кухне.
Сдвинула в сторону солонку и пульт, протёрла столешницу своей салфеткой — привычка, — расстелила пелёнку. Выставила антисептик. Достала маркер, вскрыла упаковку перчаток, разложила зажим и иглу так, чтобы всё было под правой рукой.
Мужчина стоял в дверях и смотрел на меня.
Странно смотрел.
Не на руки, не на инструменты — а как-то целиком, снизу вверх и обратно, с каким-то вялым ожиданием. Так смотрят не на мастера. Так смотрят на заказ, который принесли и сейчас начнут разворачивать.
Я не придала этому значения.
Мало ли что. Мы живём в мире, где все друг друга боятся и все друг на друга косятся. Я давно привыкла, что меня разглядывают: девушка приехала одна, вечером, с чемоданчиком — конечно, разглядывают.
— Чай? — предложил он.
— Спасибо, не нужно. — Я качнула головой. — Это быстро, минут десять. Не успеете заскучать.
В конце концов, он хотел всего-навсего прокол мочки уха. Самая элементарная работа из всех, какие бывают. Я делаю её с закрытыми глазами, разговаривая о погоде.
Я натянула перчатки — знакомый сухой щелчок латекса по коже, звук, который меня всегда успокаивает, — и попросила его сесть так, чтобы мне было видно обе стороны.
— Да, сейчас. — Он уже разворачивался к выходу. — Только зайду в комнату, одну вещь забыл.
И ушёл.
Я пожала плечами, опустилась на табурет и стала ждать, машинально выравнивая инструменты в ряд. Идеально параллельно краю пелёнки. Привычка, от которой я никогда не избавлюсь: когда нервничаю — выстраиваю вещи по линейке. Как будто порядок на столе способен распространиться на всё остальное.
И в этот момент из комнаты донеслись голоса.
Мужские.
Я сглотнула. Горло стало узким и сухим, как бумажная трубка.
Это было очень плохо.
Мне казалось, что в квартире мы одни. Он не упоминал никого — ни брата, ни друга, ни соседа. В прихожей не было чужой обуви: одна пара, одна куртка, я заметила, я всегда замечаю.
А сейчас я отчётливо слышала ещё два голоса. Низкие, негромкие, короткими фразами — так переговариваются люди, которые не хотят, чтобы их слышали. Без интонаций. По делу.
И это не предвещало ничего хорошего.
Мне стало страшно.
Не абстрактно, не «неприятно» — по-настоящему: холодом вдоль позвоночника, звоном в ушах, противной слабостью в коленях, когда тело вдруг оказывается на два размера больше, чем ты умеешь им управлять.
Я встала.
Очень тихо. Очень медленно.
И решила, что пора сматываться.
Я не стала собирать ни инструменты, ни украшения, ни сумку. Бросила всё как было — иглу, зажим, маркер, открытый антисептик, аккуратную белую пелёнку в чужой кухне. Новые иглы я куплю. Новые зажимы куплю. Новую тушку мне никто не продаст.
Три шага до коридора. Шесть до двери. Замок, судя по виду, обычный, собачка — вверх.
Я не успела.
Меня поймали за руку в коридоре — и не тот, который меня встречал, а другой, которого я до этой секунды вообще не видела. Под два метра. Плечи шириной с дверной проём. Эдакий шкаф, у которого вместо лица — спокойная, непроницаемая скука.
Я дёрнулась.
Он держал крепко. Не больно — а именно крепко, так, как держат вещь, которая никуда не денется. Без усилия. Без злобы. Это было самое унизительное: ему не требовалось напрягаться.
Я извернулась — плохо, неудобно, вывернув плечо до хруста, — и ударила его ниже пояса. Коленом. Со всей силы, без малейших сомнений и без всякого сожаления.
Он хрюкнул, согнулся, пальцы разжались.
Я метнулась к двери — и попала в другие руки.
Более сильные. Они перехватили меня за плечи и рванули назад так, что я не удержала равновесие, полетела спиной и больно приложилась бедром о плинтус. В глазах вспыхнуло белым. Сумка где-то за моей спиной сползла со стула и глухо стукнулась об пол.
Надо мной возвышались двое. Третий, скрючившись у стены, матерился сквозь зубы, медленно и с чувством.
— Какая буйная, — сказал один почти весело. — Ты только посмотри на неё. Пришла к мужчине в гости — и ничего делать не собирается.
— Я мастер по пирсингу. — Голос у меня, слава богу, не сорвался. — А не ваше развлечение.
Ответом был дружный смех. Лёгкий, непринуждённый. Как будто я удачно пошутила за столом.
Двое подхватили меня под руки и дёрнули вверх — так, что я на секунду повисла, не касаясь пола, — и потащили в комнату. Я упиралась, выворачивалась, пыталась достать каблуком по голени, по ступне, хоть куда-нибудь, хоть по касательной. Один раз попала. Он даже не выругался.
Силы были не равны, и я понимала это с беспощадной ясностью. При всей моей физической подготовке, при всех моих тренировках и жилистых руках мастера трое взрослых мужчин для меня непреодолимы. Это арифметика, против которой не поспоришь. Не кино, где героиня раскидывает всех локтями. Просто масса, умноженная на три.
Но сдаваться я не хотела.
Орать я тоже не стала. Почему-то именно в тот момент я поняла с полной отчётливостью: за стеной либо никого, либо всем всё равно. А крик отнимает воздух, а воздух мне ещё понадобится.
В комнате меня бросили на диван.
Пружины ухнули под спиной. Пахло пылью и дешёвым кондиционером для белья. На стене висел календарь с машиной.
Они нависли сверху, переглядываясь. Молча решая что-то между собой — кто первый.
И от этой их спокойной, деловитой неторопливости мне стало хуже, чем от крика. Крик — это эмоция. Эмоцию можно переломить, сбить, перехитрить. А здесь не было эмоции. Здесь была уверенность. Они не торопились, потому что не видели причин торопиться. Я уже была внутри их расписания, между «забрать» и «убрать».
И в этот момент я опустила взгляд на свою руку.
Кольцо.
Тонкий тёмный обруч, который я ношу, не снимая. Который я прячу под перчаткой, когда работаю. Про который я никому никогда не рассказывала.
Единственный мой шанс.
Быть изнасилованной тремя ублюдками в мои планы на эту жизнь не входило.
У меня есть любимый мужчина, и рано или поздно я стану его женой — хоть это и звучит как детская считалка, которой утешаешь себя в темноте. Я не собиралась отдавать этим тварям ничего. Ни тело. Ни страх. Ни крик. Потому что если бы они начали, они забрали бы не только тело — они вынули бы из меня кусок, и обратно его уже никто не пришил бы. Я видела таких женщин. Я прокалывала им уши и ключицы и видела, как они вздрагивают от прикосновения чужой руки спустя десять лет.
Я сжала кольцо. Сильно, до боли, вдавливая металл в кожу, так, что рёбра обруча отпечатались на пальцах.
Мне было всё равно, куда я попаду. Куда угодно. В пустыню, в море, в его спальню, в глухой лес.
Лишь бы подальше отсюда.
Кто-то потянулся к моему воротнику.
Воздух хлопнул — громко, как лопнувший бумажный пакет.
И я упала.
---
Пол под ладонями был холодным и гладким.
Мрамор.
Не линолеум, не ковёр с жёстким ворсом — отшлифованный камень, ледяной, с тонкими прожилками, уходящими куда-то под колонны.
Я несколько секунд просто дышала, уткнувшись лбом в собственное предплечье. В ушах всё ещё звенело. Бедро ныло. Латексная перчатка на правой руке лопнула по шву.
Я подняла голову.
Огромное помещение. Потолок где-то недосягаемо высоко — так высоко, что тонул в полумраке, и непонятно было, есть ли он там вообще. Колонны. Свет, идущий непонятно откуда: не от окон, не от лампад — он просто был, ровный и бестеневой, как в операционной. Длинный стол из того же тёмного камня, на нём — развёрнутые карты, чаши, что-то металлическое.
И люди.
Нет. Не люди.
Нелюди.
Много.
И Талис.
Я поняла всё за одну секунду — и от этого понимания мне захотелось провалиться обратно в ту квартиру, на тот диван, под тот календарь с машиной.
Это было собрание.
То самое, о котором он иногда рассказывал скупо и неохотно: совет потенциальных королей, решающих текущие дела. Закрытое. Где не бывает посторонних. Где не бывает людей. Где за одно присутствие человека, кажется, предусмотрено что-то, о чём он мне так и не рассказал, — и я, идиотка, никогда не настаивала.
Я сглотнула.
Почему именно сейчас? Почему именно сюда?
Почему не в его покои — туда, где он спит, где никого нет, где я оказывалась тысячу раз безо всяких последствий, где я знаю, где стоит графин с водой, и в какую сторону открывается балконная створка?
Почему именно в тот момент, когда он был занят работой?
Кольцо на пальце остывало. Оно никогда не обещало мне точности. Оно обещало — к нему.
Вот оно и доставило. К нему.
— Кто это здесь у нас?
От стола поднялся и шагнул ко мне мужчина.
Он был похож на человека — обманчиво похож, как хорошая кукла похожа на ребёнка, пока не моргнёт. Белые волосы до середины спины, несколько розовых прядей в чёлке и ещё несколько — вразброс, в общей массе. Тонкие черты, тонкая кость, узкие кисти.
Я бы сказала — андрогинная внешность. Красивая настолько, что было неясно, мужчина это или женщина. И настолько, что становилось не по себе: так красивы бывают вещи, а не живые.
Но улыбка его не обещала ничего хорошего.
Я застыла.
Талис молчал.
Он стоял у стола, на своём месте, и молчал — и его молчание было тяжелее всех голосов в этом зале.
А я не знала, как себя вести. Имею ли я вообще право здесь открывать рот. Любое моё слово могло стоить ему чего-то, о чём я не имела понятия.
— Кажется, в наше собрание попала заблудшая пташка, — сказал кто-то другой, лениво и с удовольствием. — Магия снова даёт прорехи. Или кто-то отправил её сюда специально — нам на развлечение.
Я перевела взгляд на говорившего и пожалела об этом.
Он выглядел так, будто его вылепили из серебра.
Не «серебристая кожа», не отблеск, не игра света — именно отлитая из металла фигура, живая и двигающаяся. Серебряная кожа. Серебряные волосы. Жёлтые глаза без всякого выражения — ровные, как две капли смолы, в которых ничего не отражается.
Если кожа моего любимого просто отдавала в серебро — мягко, как лунный свет на воде, — то этот был сплошным металлом. И от этого делалось так жутко, что меня затрясло: мелко, унизительно, не останавливаясь.
Одет он был, кажется, только в штаны.
Как и многие здесь. Ни рубашки, ни чего-либо сверху.
А его реплика добавила ужаса.
Я медленно обвела взглядом присутствующих.
Все — мужчины. Ни одной женщины. Ни одной.
И все они смотрели на меня одинаково — внимательно, оценивающе, с тем самым спокойным интересом, который я видела десять минут назад в квартире на чужой кухне. Тот же взгляд. Та же неторопливость. Та же уверенность, что торопиться некуда.
Все, кроме двоих.
Взгляд Талиса.
И взгляд Люция.
Люций смотрел изумлённо, широко распахнув глаза, и его кулаки были сжаты — точно так же, как у Талиса, костяшками в белое. Оба молчали. Оба словно не могли возразить ни слова против того, что уже было сказано вслух.
И вот это пугало сильнее всего остального: не металлический человек, не колонны, не мрамор под ладонями, а то, что Талис — мой Талис, который одним жестом выключал в комнате свет и в котором я была уверена, как в законе природы, — стоял и молчал.
«Вы охренели? — хотелось заорать мне. — Спасите меня!»
То есть я вырвалась из одного изнасилования, чтобы попасть сюда? На оргию?
Нечестно.
Это было единственное слово, которое крутилось у меня в голове, детское и бессмысленное. Нечестно. Как будто у вселенной есть отдел жалоб.
— Пахнет человеком, — сказал тот, что походил на женщину.
Он присел передо мной — плавно, на корточки, положив локти на колени, совершенно по-домашнему. Розовая прядь упала ему на глаза. От него тянуло холодом и чем-то сладким, цветочным, тошнотворно приятным.
Он потянул руки к моему лицу.
— Повеселимся?
Я попыталась отползти.
Глава 14. Жестокость его мира.
— Куда это мы отползаем?
Голос был мягкий. Почти заботливый. Так разговаривают с кошкой, которую собираются взять за шкирку.
— Не надо бояться. Тебе понравится… возможно. Нам — точно. Не волнуйся, розовая, ты всё равно ничего не будешь помнить. Зато мы запомним тебя во всех позах.
Слова упали на мрамор и не дали эха. Зал был слишком большой, слишком светлый и слишком равнодушный, чтобы хранить чужие слова.
Я медленно перевела взгляд на того, кто их произнёс.
Эльф.
Длинные волосы, гладкие, будто их расчесали шёлковой лентой минуту назад. Острые уши. Точёное лицо — такое, с которого в моём мире писали бы иконы или снимали рекламу духов за три её зарплаты. Красивые руки с длинными сухими пальцами. Всё как во «Властелине колец» — только те, с экрана, вызывали восторженный вздох, а этот вызывал ровно два желания: плюнуть ему в рожо и добить коленом ниже пояса.
Желательно в указанном порядке.
Впрочем, желание кастрировать здесь вызывали многие.
Я заставила себя отвести от него глаза и обвести взглядом зал. Если я не могу бежать — я хотя бы посмотрю на тех, кто решает мою судьбу. Бесполезная, тупая храбрость, но другой у меня не осталось. Мои инструменты лежали на чужой кухне в другом мире. Мой телефон — в сумке на той же кухне. У меня были только джинсы, футболка с выцветшим принтом и кольцо, которое уже сделало всё, что могло.
Длинный стол. Высокие кресла. Полтора десятка мужчин.
И ни одной женщины.
Блондин с драконьими крыльями за спиной смотрел на меня странно — не как на мясо, а как на внезапную помеху в повестке дня. Уже лучше. Хоть кто-то видел во мне проблему, а не блюдо.
Дальше — мужчина, который на меня вообще не глядел. Он любовался собственными ногтями. Поворачивал кисть к свету, разглядывал под разными углами и, судя по лицу, был глубоко доволен результатом.
Вот сволочь. Меня тут собираются пустить по кругу, а ты ногтями любуешься? Ты даже на человека похож — так прояви хоть каплю сострадания! Чтоб ты облысел. Чтоб у тебя ногти выпали. И зубы. И брови.
Мой яростный взгляд поехал дальше — и уткнулся в мужчину, который читал книгу.
Читал. Книгу. Неспешно перевернул страницу. Поправил закладку.
Ещё одна тварина.
Чтоб вас всех бомжи в подворотне…
— Смотрите, какие взгляды бросает, — заметил серебряный, и металл его кожи поймал свет, разбросав по мрамору холодные блики. — Что, надеешься на чудо? Э, нет, дорогая. Чудо сегодня случится только одно: что твоё тело выдержит всех, кто пожелает им воспользоваться.
И тут они начали торговаться.
Я до последнего не понимала, что происходит. Я ждала рук, крика, рывка — чего угодно из того, к чему меня готовили двадцать восемь лет жизни в мире, где женщин учат бояться лестничных клеток. Я была готова драться. Я даже успела прикинуть, что эльфа можно достать по колену, если он подойдёт ещё на полшага.
А они просто сели обратно.
И стали обсуждать меня так, как на рынке обсуждают лошадь. Или партию ткани. Или спорный участок земли.
— Состояние приличное, — сказал эльф, разглядывая меня сверху вниз и складывая руки на груди. — Не битая, не клеймёная. Зубы, судя по всему, свои.
— Волосы крашеные, — лениво возразил серебряный. — Искусственный пигмент. Это дешёвый товар, Ирис. На человеческих рынках такое идёт в третью цену.
— На рынках — да. Здесь — экзотика. Здесь розового не бывает вовсе.
— Экзотика ломается быстрее, — сообщил кто-то с дальнего конца стола, не поднимая головы от бумаг. — Людская порода хрупкая. Двое-трое — и всё, ни зрелища, ни пользы. Я бы вообще не стал тратить вечер.
— Поэтому делят по старшинству, — отозвался эльф. — Чтобы последним досталось хоть что-нибудь.
Я сидела на полу и слушала, как меня делят по старшинству.
Это было страшнее рук. Я не знала, что так бывает, — что можно испугаться сильнее не от насилия, а от бухгалтерии. От интонации. От того, что люди — нелюди — говорят о твоём теле тем же голосом, каким обсуждают границы и пошлины, и ни один из них даже не повышает тон, потому что повышать тон не из-за чего.
Я для них была не женщиной. Я была пунктом.
— Предлагаю по очереди и без порчи, — продолжал эльф деловито. — Кто хочет оставить следы — в конце и за отдельную…
И тогда я услышала звук.
Короткий, сухой треск. Как будто надломили сухую ветку.
Я повернула голову.
Талис сидел на своём месте — прямой, спокойный, скучающий. Левая рука лежала на подлокотнике, правая держала кубок. Лицо — ровное. Ни одной мышцы не дрогнуло. Я сто раз видела это лицо, когда он возвращался из своего мира и говорил, что всё в порядке, что он просто устал.
Подлокотник под его пальцами дал трещину. Тонкую, косую, от узора к краю.
Он чуть сдвинул ладонь, прикрыв её.
И не посмотрел на меня.
Он смотрел на эльфа — и ножка кубка в его правой руке медленно, беззвучно гнулась, как восковая. Вино качнулось у самого края. Не вылилось.
Люций сидел рядом и тоже не смотрел на меня. Он смотрел на руку Талиса.
— Кажется, вы перепутали, — произнёс Люций, и голос его разрезал воздух так, что в зале стало тише, — на чьей территории проходит собрание и кто здесь решает, что и кому делать.
Он даже не встал. Просто чуть повернул голову.
Люций, я тебя люблю. Ты мой герой. Спаси меня хотя бы ты — как угодно, я согласна на всё. Только не дай им пустить меня по кругу. Я не была готова к изнасилованию в своём мире и, сжимая камень, просила спасения, а не оргии без моего согласия.
— Люций, это нечестно, — эльф развёл руками с видом оскорблённой добродетели. — Это земли между владениями дроу и титанов. Нейтральные. Находка на нейтральной земле — общая, по праву. Ты не можешь присвоить себе розовую конфетку только потому, что первым открыл рот. Как же мужская солидарность? Политические союзы?
— Прецедент есть, — поддержал кто-то. — Семьдесят лет назад на нейтральной полосе нашли караван. Тоже делили. Никто не жаловался.
— Там был караван, а не девка.
— Разница несущественная.
Разница несущественная.
Я сглотнула. Горло было как тёрка. И с идиотской, последней надеждой посмотрела на титана — того самого, с крыльями. Ну же. Ты же смотрел на меня по-человечески. Будь моим спасителем, тебе ведь даже вставать не надо.
Титан медленно отвёл глаза.
Я поняла: не будет.
— Тихо.
Одно слово. Не громкое. Даже не резкое.
Эльф закрыл рот.
Этот голос я знала лучше собственного. Я засыпала под этот голос. Я слышала им своё имя — так, как его не произносил никто и никогда.
— Ирис, — сказал Талис, и каждое слово у него выходило до странного ровным, выверенным, будто он отмерял их по линейке, — если тебе так хочется развлечься — сходи в мой гарем. Там прекрасные дроу и эльфийки. Покладистые, умелые. Мои братья успели отточить их умения. Не пожалеешь.
Он поставил кубок на стол. Донышко стукнуло чуть громче, чем нужно.
И встал.
Я смотрела, как он идёт ко мне через весь зал — неторопливо, и мрамор отзывается под его сапогами ровным, спокойным стуком. Как в замедленной съёмке: шаг. Шаг. Шаг.
На третьем шаге я заметила, что пальцы его левой руки сжаты в кулак, и костяшки побелели так, что стали почти прозрачными. На четвёртом — что он разжал их, намеренно, по одному пальцу, как разжимают сведённую судорогой кисть.
Он наклонился. Взял меня за подбородок — двумя пальцами, холодными и сухими — и приподнял мне лицо к свету. Так, как берут вещь, чтобы оценить.
В его глазах не было ничего.
Совсем ничего.
Только где-то в самой глубине, на дне зрачка, что-то дрожало — мелко и часто, как дрожит воздух над раскалённым асфальтом.
— Дикая роза, — произнёс он задумчиво, поворачивая моё лицо вправо, потом влево, напоказ, для них. — Пожалуй, такой экзотики в моей постели ещё не бывало. Распробую сам. Потом отдам вам.
Сердце пропустило удар. Потом второй.
Я почувствовала, как мои глаза становятся по пять копеек.
Кто ты такой? Где мой любимый? Где тот, кто целовал мне обожжённые паяльником пальцы и смеялся над моими глупыми сериалами? Где тот, кто не умел говорить «спасибо» и поэтому молча приносил мне кофе?
Большой палец у него на секунду дрогнул. Почти незаметно — на моей коже, там, где её не видел никто, кроме меня. Один короткий нажим. Будто он хотел сказать что-то — и не мог, и сжал зубы, и сделал вид, что это случайность.
Мне хотелось верить, что это было нарочно.
Мне очень, очень хотелось в это верить.
— Я не против, — лениво отозвался Люций и даже зевнул, прикрыв рот кулаком. — Не на мой вкус. Я предпочитаю более изящных женщин и менее кричащие цвета.
Ну спасибо, Люций. Спасибо огромное. Мало того, что не спас — так ещё и по внешности прошёлся. Я запомню. Я всё запомню, и когда-нибудь я тебе это выдам в самый неудобный момент.
— А всех желающих в гарем пустишь? — уточнил тот, похожий на девушку: белые волосы до середины спины, розовые пряди в чёлке, улыбка приклеена к лицу, как ценник к витрине. Он накрутил прядь на палец. — Если да — забирай себе эту розовую. Я на Земле и не с такими кутил. Там, знаешь, за горсть монет можно устроить себе целый праздник.
— Гарем — это ресурс, — рассудительно вставил эльф. — Девка — одноразовое удовольствие. Талис, ты предлагаешь нам сменить вино на кружку воды.
— Я предлагаю вам то, что останется с вами надолго, — Талис наконец отпустил мой подбородок. Выпрямился. И вытер пальцы о собственный рукав — небрежно, почти машинально, будто стряхивал пыль.
Я видела это движение. Я видела, как он это сделал.
— Пущу, — сказал Талис. — Мне месяц до коронации. Потом всё равно родители сосватают жену. Веселитесь, пока я щедрый.
Жену?
Что, простите?
Пол под моими ладонями стал ещё холоднее.
Жену — то есть я просто временное увлечение до коронации? Удобная человеческая игрушка, которую можно унести с собой, попользоваться — и потом выкинуть в чей-то гарем, как надоевший плащ?
Спокойно, Мая. Спокойно.
Он играет роль. Он не мог сказать иначе — здесь десяток чужих мужчин, здесь политика, здесь нельзя показывать слабость, потому что слабость — это трещина, в которую тут же вставят нож. Он твой любимый мужчина. Он не заберёт своих слов назад, он тебя любит, иначе не стал бы вытаскивать тебя из лап этих существ. А он именно это и сделал — вытащил. Грубо, мерзко, через торг — но вытащил.
Да. Именно так. Только так.
— Забирай, — серебряный монстр отступил на шаг, и блики на мраморе погасли. — Гарем — это гарантия. А она может и не оправдать ожиданий. Товар без клейма.
— Ещё бы бумагой заверил, — хмыкнул эльф. — Знаем мы твои обещания, дроу.
Талис повернул голову.
Он ничего не сказал. Он просто посмотрел на эльфа, и я увидела, как тонкая трещинка на подлокотнике его опустевшего кресла поползла дальше сама собой — вверх, к спинке, с сухим шорохом.