Её доброта и безрассудство

Глава 1. О спасении бедового дроу.

Вечер был тёплым — из тех пятничных вечеров, когда лето уже почти взяло своё, но ветер всё ещё огрызался по-весеннему, цеплялся за голые лодыжки и напоминал, что сдаваться без боя не собирается. Я накинула рубашку поверх спортивного топа — не столько от холода, сколько по привычке, — вышла под козырёк подъезда и щёлкнула зажигалкой. Пламя дёрнулось, поймало кончик сигареты. Первая затяжка привычно ударила в нос; дым завился, помедлил секунду и поплыл в сторону — туда, куда тянул ветер.

Настроение было хорошим. Лёгким таким, беспричинным — просто потому что пятница, вечер тёплый, впереди два выходных, и жизнь в целом могла бы быть сильно хуже. Такое настроение я давно научилась не анализировать. Начнёшь копаться — обязательно найдёшь, из-за чего испортить.

Выпить хотелось. Не напиться — именно выпить: бутылку холодного пива на балконе, под музыку из чьего-нибудь открытого окна. Но компании не нашлось. Я только что просидела пару часов у своего друга Лёши — хорошо поболтали, обсудили его вечный ремонт и мою вечную работу, — но стоило мне заикнуться про пиво, как он включил своё любимое:

— Мая, ты же спортсмен.

Я давно перестала огрызаться на это. Первые полгода огрызалась — доказывала, объясняла, один раз даже поругалась всерьёз. Потом поняла, что бесполезно, и просто смирилась. В голове у людей качалка и здоровый образ жизни склеены намертво, как две страницы в дешёвой книжке, и расклеивать их — себе дороже. Накачанное тело не делало меня трезвенницей и не отбивало тягу к сигаретам. Красивый рельеф был моей собственной прихотью — как розовые косы, как татуировка на лопатке, — и никому я ничего не была должна.

Я затянулась последний раз, глубоко, до горечи, затушила бычок о край мусорки и выдохнула дым в ветер. Ветер тут же отыгрался — подхватил мои косы, розовые, объёмные, до пояса, и принялся их трепать, как хотел. Свежее окрашивание блестело даже в тусклом свете подъездного фонаря — мастер не зря брала свои деньги. Я поправила косу, сунула руки в карманы и пошла.

До дома — десять минут пешком. Маршрут, выученный ногами до автоматизма: два двора, арка, длинная улица вдоль гаражей. Москва в пятницу вечером выглядела предсказуемо, как повтор старого сериала: пьяные компании на лавочках, взрывы смеха из открытых окон кафе, парочки, идущие слишком медленно, и одиночки, идущие слишком быстро. Каменные джунгли в режиме пятничного расслабления. Завтра утром этот же маршрут будет пахнуть перегаром и валяться битым стеклом — это я тоже знала по опыту. Город никогда не менялся. Менялось только время суток.

Уже почти дойдя до дома, я свернула в переулок — срезать путь. Узкий проход между кирпичной стеной старого дома и глухим забором, экономящий пару минут. Пара лишних минут не стоила крюка.

И сразу же остановилась.

Он сидел прямо на асфальте, привалившись спиной к кирпичной стене. Рубашки не было — голый торс белел в темноте неправильно, не так, как должна белеть кожа. Длинные волосы спутались и прилипли к лицу и плечам, закрывая половину лица. Освещение было паршивым — один фонарь в конце переулка, и тот мигал с эпилептической частотой, — но даже в этом рваном свете было видно главное: он прижимал руку к животу, и между пальцами что-то темнело. Темнело и блестело.

Кровь.

Много крови. Лужа под ним расползлась уже сантиметров на тридцать.

Первая мысль была трезвой и трусливой: развернуться. Вызвать скорую с безопасного расстояния, назвать адрес, не называть имени. Пьяная поножовщина, разборки, наркотики — вариантов масса, и ни в один из них умной девочке лезть не стоит. Умная девочка проходит мимо и живёт долго.

Я присела над ним на корточки — кончик одной косы качнулся и задел его висок. Он не вздрогнул. Я наклонила голову набок и несколько секунд просто смотрела: на руку, зажимающую рану, на слипшиеся волосы, на грудную клетку, которая поднималась и опускалась — слишком редко, но ровно.

Где-то внутри привычно заскрежетало — папин голос, который я слышала столько раз, что он давно перестал быть воспоминанием и стал частью меня самой. Как группа крови. Как цвет глаз.

«Люди не скажут тебе спасибо, Майя. Даже за спасение. Особенно за спасение. Но повод ли это стать чёрствой и проходить мимо? Хочешь помочь — помогай. Тебе сделают больно, и не раз — но оно того стоит. Ты всегда будешь человеком, а не тем, кто отводит глаза».

Я никогда не умела с этим голосом спорить. Даже не пыталась.

— Тебе помочь? — спросила я.

Он приподнял голову — медленно, как будто она весила тонну. Волосы съехали с лица. В тусклом мигающем свете фонаря его глаза показались мне фиолетовыми — что, очевидно, было игрой освещения, потому что фиолетовых глаз не бывает. Я мысленно поставила галочку: линзы. Пьяный неформал в линзах, порезался, бывает.

— Помочь? — Голос у него был хриплым, надтреснутым, но в нём плескалась лёгкая насмешка, до странного не вязавшаяся с тем, что он сидел в луже собственной крови. — Ха. Эльфийка с душой матери Терезы... посреди помойки из бездушных камней... — Он попытался приподняться на локте. Вспышку боли он проигнорировал — её выдали только побелевшие, сжатые в нитку губы и что-то короткое, злое, мелькнувшее в глазах и тут же спрятанное. — Только если не боишься крови. Меня зовут Талис. А ты... маяк в этой темноте?

— Эльфийка? — Я моргнула. — Парень, ты бредишь? Людей за эльфов принимаешь.

Псих? Душевнобольной? Обдолбанный? Я быстро прикинула риски. В таком состоянии он точно меня не убьёт, даже если у него что-то совсем не в порядке с головой — он и стоять-то, судя по всему, не мог. А вот истечь кровью, пока я буду взвешивать за и против, — запросто.

— Крови я не боюсь. Меня зовут Мая. Встать можешь сам или нужна помощь?

Уголок его рта дёрнулся вверх — ухмылка растянулась шире, наглее, несмотря на то что он явно терял кровь и вот-вот мог потерять сознание вместе с ней. Пальцы скользнули по мокрому асфальту, оставив длинный алый след, когда он попытался опереться. Попытка вышла жалкой, но признавать это он, похоже, не собирался.

— Брежу? Возможно, — усмехнулся он и тихо, аккуратно кашлянул — так кашляют люди, которым больно кашлять. — Встать — сам. Но подсади... не хочу корячиться, как червь. Рана — царапина от клинка. Кровь просто упрямая сволочь.

Он протянул руку — ладонью вверх, не отрывая от меня взгляда. Жест был почти церемонным. Как будто это он делал мне одолжение.

От клинка, значит. Ладно. С терминологией разберёмся потом.

Я подошла вплотную, присела, взяла его за пояс и потянула на себя, принимая вес на плечи. Тяжёлый — неприлично, невозможно тяжёлый для человека такой комплекции. Он был высоким и жилистым, без грамма лишнего, а весил, как шкаф с посудой. Я поудобнее закинула его руку себе на шею, перехватила за бок — он зашипел, но смолчал — и потащила к концу переулка. Хорошо, что становая у меня за сотню. Плохо, что до дома ещё дворами.

Свет фонаря упал на него — и я остановилась. Просто встала посреди переулка, как будто в стену упёрлась.

Его кожа отливала серебром. Не метафорически — не «бледная», не «светлая» — буквально, как металл в темноте, как лунный свет, если бы его можно было натянуть на человека. Уши — я уставилась на уши и не могла отвести взгляд — были высокими, с вытянутыми острыми кончиками, и это были не накладки, не силикон: у самого основания билась жилка. Высокие скулы, пухлые губы, прямой нос. Рост под два метра. Пропорции — правильные до неестественности.

Не человек.

Мозг предложил варианты: косплей, грим, галлюцинация, я сошла с ума, он сошёл с ума, мы оба. Ни один вариант не объяснял жилку под кожей уха и серебряный отлив, который не смазывался и не заканчивался нигде — ни на шее, ни на запястьях.

— Кто ты? — Я смотрела в его фиолетовые глаза своими серыми, и в голове крутилось одно, по кругу, как заевшая пластинка: так не бывает. Я живу на Земле. В Москве. В панельной многоэтажке с плесенью в углу ванной. Такое бывает только в книгах, а книги остаются на полке, когда ты выходишь из дома.

— Талис, — повторил он с лукавой усмешкой, как будто представлялся на балу, а не висел на мне полутрупом. — Дроу из другого мира... выкинутый в вашу серую помойку с подарком от братиков. — Он сделал паузу — то ли для эффекта, то ли перевести дыхание, я не разобрала. — Я настоящий, милая Мая. Реальность умеет кусаться. Твой дом близко? Не дай мне умереть... я отблагодарю.

Я могла бросить его прямо здесь. Могла завизжать, могла перекреститься, могла достать телефон и снимать сторис. Вместо этого я услышала собственный голос — ровный до отвращения:

— Дроу. Надо же. — Я крепче перехватила его за пояс и пошла дальше. Тело решило за меня: сначала дотащить, паниковать потом. Паника подождёт, кровь — нет. — Если перестанешь дышать мне в ухо, дойдём быстрее.

Мой подъезд встретил нас через три двора — я выбрала путь потемнее, и, к счастью, пятничная Москва была слишком занята собой, чтобы разглядывать девицу с розовыми косами, волокущую на себе полуголого двухметрового мужика. Максимум, что мы получили, — понимающий взгляд бабки с первого этажа. Перебрал, мол. Бывает.

Я дотащила эту тушу до двери, прижала его к стене — он приложился затылком и даже не поморщился, — достала ключ из кармана, приложила таблетку к домофону. Пискнуло, щёлкнуло. Я поймала тяжёлую дверь плечом, удержала и втащила его внутрь.

Он уставился на дверь с видом человека, увидевшего что-то невообразимое. Потом перевёл взгляд на домофон. Потом — на почтовые ящики. В фиолетовых глазах читалась напряжённая работа мысли.

— Только не говори, что не знаешь, что такое лифт, — сказала я. — Нам на нём подниматься.

По его взгляду на металлические двери лифта я поняла всё. Ни домофоны, ни лифты ему знакомы не были. При этом наш подъезд — обычный, обшарпанный, с расписанной стеной и вечным запахом кошек — он оглядывал с таким выражением, будто его приволокли в сточную канаву, а не в жилой дом. Умирающий, незнакомый с лифтами — и брезгующий моим подъездом. Наглость этого существа начинала приобретать масштабы.

— Лифт? — усмехнулся он с деланой небрежностью. — Знаю.

Врал. Очевидно, беззастенчиво врал — и по глазам было видно, что он знает, что я знаю.

— Твоя нора в небе? — продолжил он, с плохо скрытым опасением косясь на раздвигающиеся двери. — Втаскивай, принцесса помойки. Только не дыши мне в ухо в ответ... мысли и так пляшут.

— Блять, — сказала я с чувством. — Ты серьёзно сейчас флиртуешь, пока истекаешь кровью? Ты блаженный или просто дебил?

Я затолкала его в кабину, прислонила к стене — он занял её всю, — и нажала девятнадцатый. Двери закрылись с писком. Лифт дёрнулся, и Талис вцепился пальцами в поручень так, что костяшки посветлели. Комментировать я не стала. Милосердие — так уж во всём.

— Флирт? — Он наклонился чуть ближе, и я почувствовала запах — металл, кровь и что-то незнакомое, горьковатое, как полынь. — Это благодарность, Мая. Блаженный дроу с клинком в кишках всяко интереснее скучного дебила. А ты ругаешься, как дроу-разбойник. Высоко живёшь.

— Предпочитаю благодарность деньгами, — отрезала я. — И клинка в кишках у тебя нет — только рана. Крови много, но органы, судя по всему, целы, иначе ты бы уже не разговаривал. И хватит вести себя как капризный принц.

Он замолчал. На полсекунды — но замолчал, и по тому, как дрогнуло что-то в его лице, я поняла, что снова попала в точку. Этот высокомерный, невыносимый тип и вправду был принцем. Прекрасно. В моём лифте едет раненый инопланетный принц. Пятница удалась.

Я вытащила его из лифта, дотащила по коридору до своей двери, провернула ключ.

Обычная однушка — моя крепость и моя гордость, потому что своя. Небольшая кухня в светлых тонах: маленький квадратный стол, шкафчики, холодильник, сенсорная плита. Комната обставлена аскетично — обои с птичками, оставшиеся от прежних хозяев и прижившиеся, светлый ламинат, белый потолок. Большая чёрная кровать с мягким матрасом — единственное, на что я в своё время не пожалела денег, — тумбочки, комод, шкаф, рабочий стол с ноутбуком, телевизор на стене напротив кровати.

Он оглядел всё это с растерянностью человека, которому обещали привести в приличное место, а привели непонятно куда. Судя по лицу, между «сточной канавой» и «жилищем» моя квартира заняла у него в голове какую-то промежуточную категорию.

— Деньгами? — усмехнулся хрипло, ковыляя к кровати и оставляя за собой цепочку тёмных капель на моём ламинате. — Принц? Близко к истине... но сейчас, к сожалению, без короны. — Он тяжело опустился на край постели, поморщился — впервые не пряча этого, — но взгляд остался игривым. — Кровать? Лягу, если не против. Или свяжешь, чтоб не сбежал?

— Разбежался. Сбегать ты сейчас можешь только в горизонтальном положении.

Я скинула с кровати одеяло, подтянула его к середине — он позволил, что само по себе говорило о его состоянии больше любых слов, — уложила головой на подушку и наконец нормально осмотрела рану. Разрез шёл наискось по нижней части живота, слева. Края ровные — действительно клинок, не заточка и не стекло. Глубина... надо было смотреть. Я расстегнула его ремень, стянула штаны — странного кроя, из плотной тёмной ткани, но, хвала всему на свете, под ними оказалось обычное с виду нижнее бельё, а не что-то средневековое на шнуровке, — и приспустила его ровно настолько, чтобы видеть рану целиком.

Зашивать. Однозначно зашивать — стянуть пластырем такое не выйдет, а везти дроу в травмпункт... я представила лицо дежурного врача и решила, что нет.

Я метнулась к ящику комода и достала то, что хранила там с институтских времён и таскала за собой через три переезда, сама не зная зачем, — хирургическую нить в стерильной упаковке, набор игл, шприц, ампулу лидокаина. Медицинский, три курса, потом ушла — длинная история, не сегодня. Тогда мне говорили, что из меня выйдет хороший хирург: руки не дрожат, голова холодная. Сейчас, спустя годы, это наконец пригождалось — на инопланетянине в моей спальне. Судьба обладала специфическим чувством юмора.

С кухни я принесла две бутылки водки из холодильника — держала для настоек и для гостей, которые «ты же спортсмен» не говорили.

— Кажется, я попал не к принцессе, а к хирургу, — заметил он, с интересом разглядывая мои приготовления. Взгляд зацепился за бутылки и оживился. — Это алкоголь? Дашь выпить?

— Не для приёма внутрь. Стисни зубы малыш.

Я скинула рубашку — топ спортивный, движений не стесняет, а возиться с рукавами, лезущими в рану, не хотелось. Затянула косы в тугой хвост на затылке, свернула крышку и вылила водку прямо на рану.

Его спина выгнулась дугой. Мышцы окаменели, пальцы вцепились в простынь так, что ткань затрещала, сквозь стиснутые зубы вырвалось что-то похожее на сдавленное шипение — короткое, на чужом языке, и я почти не сомневалась, что это было ругательство. Но уже через секунду губы скривились в прежнюю дерзкую ухмылку — потрёпанную, честно говоря, ухмылку, державшуюся на чистом упрямстве.

— Малыш? — выдохнул он хрипло, и фиолетовые глаза сверлили меня с насмешкой, под которой плескалась боль. — Ты обнажилась для шоу?.. Ха. Дроу терпел и хуже. Зашивай, воительница.

— Шоу устраиваешь здесь ты — флиртуя в полутрупном состоянии. Я в спортивном топе, а не голой грудью трясу. — Я набрала лидокаин в шприц, обколола края раны, — он следил за иглой с недоверием, но молчал, — выждала, пока подействует, проверила чувствительность кончиком иглы. — Чувствуешь?

— Ничего. Твоя магия странная.

— Это не магия, это фармакология. Терпи.

Я взяла иглу и начала.

Его кожа оказалась плотнее человеческой — заметно плотнее, нить шла с усилием, игла требовала нажима, к которому меня не готовили. И, вероятно, именно эта плотность его и спасла: клинок не ушёл глубоко, увяз, вспорол мышцы, но не добрался до того, до чего мог добраться. Я работала быстро и точно, как учили, — стежок, узел, стежок, — и где-то на середине поймала себя на том, что руки помнят всё. Он не дёргался. Только сжимал простынь и дышал — размеренно, глубоко, явно каким-то своим натренированным способом.

— Подожди, пока заживёт, — подал он голос, когда я вязала очередной узел, — и я с удовольствием посмотрю на тебя и без топа. — Брови дёрнулись вверх-вниз с намёком настолько прозрачным, что его было видно с орбиты.

Я стиснула зубы. Досчитала до трёх. Сделала последний стежок, затянула, обрезала нить.

Я приподняла его — он снова оказался неподъёмным, — наложила повязку, забинтовала, проверила, не туго ли. Толкнула обратно на подушки. Он упал с явным облегчением, которое тут же попытался замаскировать вальяжностью.

— Спасибо. Я уже увидела дроу без мозгов, с меня этого хватит. Спи, бедовый. Завтра разберёмся, что с тобой делать.

— Ты оскорбляешь принца. — Он оскалился — белозубо, нагло, — и я поймала себя на живой, тёплой мысли, что хочу выбить ему пару зубов. Для симметрии. — Но ты права... мне и правда надо поспать. Ты хорошо шьёшь, воительница Майя. Я запомню.

— Ты такой же принц, как я балерина. — Я собрала окровавленные тряпки, инструменты и вышла на кухню.

Села на стул. Открыла окно. Закурила.

Дым медленно поднимался к потолку, растворялся в темноте, и я смотрела на него, пытаясь осмыслить прошедший час своей жизни. Выходило плохо. В моей кровати лежал дроу. Настоящий, серебрянокожий, остроухий дроу из другого мира — если верить ему на слово, а других источников у меня пока не имелось. Я нашла его в переулке, притащила на себе, зашила ему рану хирургической нитью, он флиртовал со мной, пока я это делала, и теперь посапывал в моей комнате, на моей подушке — живой, тяжёлый и реальный, никуда не исчезающий, сколько ни моргай.

Абсурд. Полный, законченный, клинический абсурд. Завтра надо будет решать, что с этим абсурдом делать: чем его кормить, во что одевать, что говорить соседям и что делать, если «братики» с их подарками решат проверить результат. От последней мысли по спине прошёл холодок, и я затянулась глубже.

Но почему-то под всем этим — под усталостью, под тревогой, под здоровым «во что ты влезла, дура» — было спокойно. Ровно и спокойно, как бывает, когда сделал правильно. Я это знала — не головой, чем-то глубже. Неважно, человек он или нет, принц или трепло. Оставить его в том переулке истекать кровью я бы не смогла — а значит, и выбора никакого не было. Папа был бы доволен. Папа бы ещё и посмеялся, узнав, кого именно я притащила.

Я докурила, затушила сигарету, вымыла руки — второй раз, тщательно — и вернулась в комнату.

Он лежал тихо, дышал ровно. Во сне наглая ухмылка сошла с лица, и оно стало другим — моложе, спокойнее, беззащитнее. Длинные серебристые пряди разметались по подушке, спутанные, слипшиеся, местами в крови.

Надо будет завтра расчесать эти патлы, мельком подумала я, выключая свет и укладываясь на свою половину кровати — на самый край, спиной к стене, лицом к нему. Красивый гад. Высокомерный, пошлый, невыносимый — и красивый. Природа, или кто там их делает, вложилась в него от души и на воспитании сэкономила.

Я смотрела на его спокойное лицо ещё несколько секунд — а потом пятница, водка на руках, чужая кровь и двести килограммов притащенного на себе абсурда взяли своё.

Я уснула.

Глава 2. Гордость, неправильные слова и её работа.

Проснулась я рано, дроу всю ночь ворочался и рисковал повредить только что наложенные швы, так что мне пришлось подтащить его к центру кровати, привязать его руки к изголовью и самой лечь сбоку от него, чтобы хоть как-то поспать. Надо сказать, из его груди вышла неплохая подушка, он оказался слишком большим и занял почти всю кровать, вот уж точно бедовый, даже в отключке поспать нормально не дал. Надо его быстрее выпроводить обратно в его мир, а то я так не высплюсь нормально вообще. Может, попросить раскладушку у соседки? Ах да, забыла, он дроу и мне нельзя вообще палиться, что он здесь.

— Бедовый, ты портишь мне качество жизни, — я зло сказала это спящему мужчине и пошла на кухню.

Недовольно сопя, я выпила воды и, скурив привычную сигарету, стала готовить завтрак. Бульон из куриного филе с кусочками курицы и пресное картофельное пюре для больного (на всю голову) и нормальный завтрак для меня: белковый омлет с тунцом, овощной салат и гречка. Так выглядел мой и его завтрак. Мой выглядел явно более приятно, но у него вариантов нет, моя квартира — мои правила. Пофиг, что он дроу, после операции нельзя тяжёлую пищу.

Сходив в душ и выйдя из него в чёрной футболке и шортах, я увидела, что мужчина уже проснулся и смотрел на меня как на психопатку, которая решила его пытать.

— Ты хоть думаешь, что ты делаешь и с кем! Я не твой пленник, чтобы меня привязывать, я принц! — Какой он крикливый, прибью, честное слово, либо я отрежу ему язык, либо прибью его. Кажется, близость смерти отпустила, и он решил качать свои права. Вот же проблемный шкет.

— Рот закрыл и молчи в тряпочку. В гробу я таких принцев видала. Привязан ты потому, что ворочался и мог повредить свежие швы, мне, знаешь, не в кайф было тебя держать всю ночь, поэтому и привязала. Ты, кстати, практически всю кровать занял. — Я развязала узлы и сняла с его запястий верёвку, села на кровать и начала разминать его затёкшие руки, он странно на меня посмотрел.

— Ты вообще не понимаешь, кто я? И что я могу с тобой сделать? — Он смотрит мне в глаза так, словно я его своими словами макнула головой в унитаз, если не хуже.

— Нет, это ты не понимаешь, что ты здесь гость и создаёшь мне проблемы. Я работать не могу даже, и это из-за тебя.

— Ты раб? Зачем человеческой женщине работать? Или муж скончался? — Как мило, он что, о Земле думает, или у них, дроу, принято, что женщина не работает и муж обеспечивает? Средневековье какое-то.

— У нас нет рабства, и большинство женщин работает. Мужа нет, не стремлюсь обзаводиться, предпочитаю флирт и отношения без обязательств.

— Странный у вас мир, — он внимательно на меня смотрит и добавляет: — Я думал, человеческие женщины хранят себя для одного-единственного. — На меня смотрят как на кусок мяса, явно оценивая мой «пробег».

— Как мило, мне о морали говорит тот, у кого, скорее всего, есть гарем из кучи женщин разной породы? — Я усмехаюсь и встаю с кровати, окончательно размяв его затёкшие запястья.

— Я мужчина и принц, мне положено иметь либо гарем, либо любовниц, — он пошло усмехается, в его голове точно пошлые мыслишки. — Предположим, ты бы в гарем вписалась, как диковинка, правда, гарем общий и у меня четыре брата, так что не уверен, кто бы до тебя первым добрался. — Его гадкий смешок выводит меня из себя, и я выплёскиваю ему в лицо стакан воды.

— Рот я тоже могу зашить, для симметрии, только уже без обезбола, или язык отрежу скальпелем. Ты не в том положении, чтобы качать свои права и говорить гадости. Если бы не я, твой холодный труп уже бы ели крысы как деликатес. Либо ты думаешь, что говоришь, либо я выставлю тебя из своей квартиры, и будешь сам доказывать в дурдоме, что ты принц, а не душевнобольной, и хорошо если в дурдоме, а не в лаборатории, где на тебе будут ставить опыты.

Он молча смотрит на меня и недовольно отвечает, словно начинает понимать, что вести себя так, как он привык, он не может, ведь он ничего не знает о том, что его ждёт за дверью моей квартиры.

— Успокойся, воительница, погорячился. Вспылил. Не привык к тому, что меня привязывают к кровати и отвечают так бойко. Да и ты мило злишься. И в топе ты выглядела лучше, чем в этом куске чёрной ткани.

— А ты казался более адекватным, будучи при смерти. — Он пытается встать с кровати, но я его останавливаю, приподнимаю сама. — Куда собрался?

— По нужде, или предлагаешь это сделать прямо на твою кровать? — Он усмехается, а я помогаю ему встать, держу за пояс, чтоб он не упал, и завожу в туалет; это помещение вызвало у него странную реакцию.

— У нас, конечно, не средневековье, но такое я вижу в первый раз. Как это работает?

— Открываешь крышку, делаешь свои дела, закрываешь крышку, нажимаешь на кнопку, что находится на стене. — Я указываю рукой на кнопку смыва в стене выше туалетного бачка.

— Тебя держать надо или справишься сам? Не горю желанием смотреть на подобное. — Он приподнимает брови и говорит: