Её доброта и безрассудство

Глава 1. О спасении бедового дроу.

Вечер был тёплым — из тех пятничных вечеров, когда лето уже почти взяло своё, но ветер всё ещё огрызался, напоминая, что сдаваться не собирается. Я накинула рубашку поверх спортивного топа, вышла под козырёк подъезда и щёлкнула зажигалкой. Сигарета привычно ударила в нос; дым завился и поплыл в сторону — туда, куда тянул ветер. Настроение было хорошим. Лёгким таким, без причины, просто потому что пятница и вечер тёплый и жизнь в целом могла бы быть хуже.

Выпить хотелось, но компании не нашлось. Я только что просидела пару часов у своего друга, Лёши — хорошо поболтали, но стоило мне заикнуться про пиво, как он включил своё любимое: «Майя, ты же спортсмен». Я давно перестала огрызаться на это. Первые полгода огрызалась — потом поняла, что бесполезно, и просто смирилась. Накачанное тело не делало меня трезвенницей и не отбивало тягу к сигаретам. Красивый рельеф был моей собственной прихотью, и всё тут.

Я затянулась последний раз, затушила бычок о край мусорки и выдохнула дым в ветер. Ветер тут же подхватил мои косы — розовые, объёмные, до пояса — и принялся их трепать. Свежее окрашивание блестело даже в тусклом свете подъездного фонаря. Я поправила косу и пошла.

До дома — десять минут пешком. Москва в пятницу вечером выглядела предсказуемо: пьяные компании на лавочках, смех из открытых окон кафе, парочки и одиночки, бредущие куда-то по своим делам. Каменные джунгли в режиме пятничного расслабления. Завтра утром тот же маршрут будет пахнуть перегаром — это я тоже знала по опыту.

Уже почти дойдя до дома, я свернула в переулок — срезать путь, пара лишних минут не стоила крюка. И сразу же остановилась.

Он сидел прямо на асфальте, привалившись спиной к кирпичной стене. Рубашки не было. Длинные волосы спутались и прилипли к лицу и плечам. Освещение было паршивым — один фонарь в конце переулка, и тот мигал, — но даже в этом свете было видно главное: он прижимал руку к животу, и между пальцами что-то темнело.

Кровь.

Я присела над ним на корточки — кончик одной косы качнулся и задел его висок. Я наклонила голову набок и несколько секунд просто смотрела. Где-то внутри что-то привычно заскрежетало — папин голос, который я слышала столько раз, что он давно стал частью меня самой.

«Люди не скажут тебе спасибо, Майя. Даже за спасение. Но повод ли это стать чёрствой и проходить мимо? Хочешь помочь — помогай. Тебе сделают больно, и не раз — но оно того стоит. Ты всегда будешь человеком, а не тем, кто отводит глаза».

— Тебе помочь? — спросила я.Он приподнял голову. В тусклом свете фонаря его глаза показались мне фиолетовыми — что, очевидно, было игрой освещения, потому что фиолетовых глаз не бывает.

— Помочь? — Голос у него был хриплым, в нём плескалась лёгкая насмешка, странно не вязавшаяся с тем, что он сидел в луже собственной крови. — Ха. Эльфийка с душой матери Терезы посреди помойки из бездушных камней — Он попытался приподняться на локте, проигнорировал вспышку боли — её выдали только сжатые губы и что-то мелькнувшее в глазах. — Только если не боишься крови. Меня зовут Талис. А ты маяк в этой темноте?

— Эльфийка? — Я моргнула. — Парень, ты бредишь? Людей за эльфов принимаешь. — Псих? Душевнобольной? В таком состоянии он точно меня не убьёт, даже если что-то там у него с головой. — Крови я не боюсь. Меня зовут Майя. Встать можешь сам или нужна помощь?

Уголок его рта дёрнулся вверх — ухмылка растянулась шире, несмотря на то что он явно терял кровь и вот-вот мог потерять сознание. Пальцы скользнули по мокрому асфальту, оставив алый след, когда он попытался опереться.

— Брежу? Возможно, — усмехнулся он, тихо кашлянул. — Встать — сам. Но подсади, не хочу корячиться, как червь. Рана — царапина от клинка, кровь просто упрямая сволочь. — Он протянул руку, не отрывая от меня взгляда.

Я подошла вплотную, взяла его за пояс и потянула на себя, принимая вес на плечи. Тяжёлый — неприлично тяжёлый для человека такой комплекции. Я закинула его руку себе на шею, перехватила за бок и потащила к концу переулка.

Свет фонаря упал на него — и я остановилась.

Его кожа отливала серебром. Не метафорически — буквально, как металл в темноте. Уши — я уставилась на уши — были высокими, с вытянутыми кончиками. Высокие скулы, пухлые губы, прямой нос, почти два метра роста. Не человек.

— Кто ты? — Я смотрела в его фиолетовые глаза своими серыми. В голове крутилось одно: так не бывает. Я живу на Земле, в Москве, в панельной многоэтажке. Такое бывает только в книгах.

— Талис, — повторил он с лукавой усмешкой. Его дыхание было горячим у моего уха. — Дроу из другого мира, выкинутый в вашу серую помойку с подарком от братиков. — Пауза. — Я настоящий, милая Майя. Реальность умеет кусаться. Твой дом близко? Не дай мне умереть, я отблагодарю.

— Дроу. Надо же. — Я крепче перехватила его за пояс. — Если перестанешь дышать мне в ухо, дойдём быстрее.

Мой подъезд был в трёх метрах. Я дотащила эту тушу до двери, прижала его к стене, достала ключ из кармана, приложила таблетку к домофону. Пискнуло. Я поймала дверь плечом, удержала и втащила его внутрь.

Он уставился на дверь с видом человека, увидевшего что-то невообразимое.

— Только не говори, что не знаешь, что такое лифт, — сказала я. — Нам на нём подниматься.По его взгляду на металлические двери лифта я поняла всё. Его не знакомы ни домофоны, ни лифты. При этом оглядывал грязный подъезд с таким выражением, будто его приволокли в сточную канаву, а не в жилой дом.

— Лифт? — усмехнулся он с деланой небрежностью. — Знаю.Врал. Очевидно врал.— Твоя нора в небе? — продолжил он, с опасением косясь на раздвигающиеся двери. — Втаскивай, принцесса помойки. Только не дыши мне в ухо в ответ — мысли и так пляшут.

— Блять, — сказала я с чувством. — Ты серьёзно сейчас флиртуешь, пока истекаешь кровью? Ты блаженный или просто дебил?

Я затолкала его в кабину, прислонила к стене, нажала девятнадцатый этаж. Двери закрылись с писком.Фиолетовые глаза искрились насмешкой. Рука на моём плече сжалась игриво.

— Флирт? — Он наклонился чуть ближе. — Это благодарность, Майя. Блаженный дроу с клинком в кишках всяко интереснее скучного дебила. А ты ругаешься, как дроу-разбойник. Высоко живёшь.

— Предпочитаю благодарность деньгами, — отрезала я. — И клинка в кишках у тебя нет — только рана. Крови много, но органы, судя по всему, целы, иначе ты бы уже не разговаривал. И хватит вести себя как капризный принц.

По его взгляду я поняла, что снова попала в точку. Этот высокомерный тип и вправду был принцем.

Я вытащила его из лифта, дотащила до своей двери, открыла замок.

Обычная однушка. Небольшая кухня в светлых тонах, маленький квадратный стол, шкафчики, холодильник, сенсорная плита. Комната — аскетично: обои с птичками, светлый ламинат, белый потолок. Большая чёрная кровать с мягким матрасом, тумбочки, комод, шкаф, рабочий стол с ноутбуком, телевизор на стене напротив кровати.

Он оглядел всё это с растерянностью человека, которого обещали привести в приличное место, а привели непонятно куда.

— Деньгами? — усмехнулся хрипло, ковыляя к кровати. — Принц? Близко к истине, но сейчас, к сожалению, без короны. — Он тяжело опустился на край постели, поморщился, но взгляд остался игривым. — Кровать? Лягу, если не против. Или свяжешь, чтоб не сбежал?

Я скинула с кровати одеяло, подтянула его к середине, уложила головой на подушку и осмотрела рану. Расстегнула ремень, стянула штаны — в одном нижнем белье, и хвала всему на свете, что не в чём-то средневековом, — приспустила боксёры ровно настолько, чтобы видеть рану нормально.

Зашивать.

Я метнулась к ящику и достала то, что хранила там с институтских времён — хирургическую нить, набор игл, шприц, ампулу лидокаина. Тогда мне говорили, что из меня выйдет хороший хирург. Сейчас это наконец пригодилось. С кухни принесла две бутылки водки из холодильника.

— Кажется, я попал не к принцессе, а к хирургу, — заметил он, разглядывая мои манипуляции. — Это алкоголь? Дашь выпить?

— Не для приёма внутрь. Стисни зубы малыш. — Я скинула рубашку — топ и так, спортивный, движений не стесняет, а возиться с рукавами не хотелось. Затянула косы в хвост на затылке и вылила водку прямо на рану.

Его спина выгнулась дугой. Мышцы окаменели, пальцы вцепились в простынь, сквозь стиснутые зубы вырвалось что-то похожее на сдавленное шипение — но губы тут же скривились в дерзкую ухмылку.

— Малыш? — выдохнул он хрипло, фиолетовые глаза сверлили меня с насмешкой. — Ты обнажилась для шоу? Дыши, говоришь Ха. Дроу терпел и хуже. Зашивай, воительница.

— Шоу устраиваешь ты, флиртуя в полу-трупном состоянии. Я в спортивном топе, а не голой грудью трясу. — Я обколола края раны лидокаином, выждала, пока подействует, и взяла иглу.

Его кожа оказалась плотнее человеческой — нить шла с усилием, но именно это, вероятно, и спасло его: клинок не ушёл глубоко. Я работала быстро и точно, как учили. Он не дёргался — только сжимал простынь.

— Подожди, пока заживёт, и я с удовольствием посмотрю на тебя и без топа, — пошло дёрнул бровями.

Я стиснула зубы, сделала последний стежок, завязала нить. Приподняла его, наложила повязку, забинтовала. Толкнула обратно на подушки.

—Спасибо. Я уже увидела дроу без мозгов, с меня этого хватит. Спи, бедовый. Завтра разберёмся, что с тобой делать.

— Ты оскорбляешь принца. — Он оскалился — и я поймала себя на мысли, что хочу выбить ему пару зубов. — Мне и правда надо поспать.

— Ты такой же принц, как я балерина. — Я вышла на кухню.

Села на стул. Закурила.

Дым медленно поднимался к потолку, я смотрела на него и пыталась осмыслить прошедший час своей жизни. В моей кровати лежал дроу. Я зашила ему рану хирургической нитью, он флиртовал со мной, пока я это делала, и сейчас посапывал в комнате — живой и реальный, никуда не исчезающий.

Абсурд. Полный, законченный абсурд.

Но почему-то где-то внутри было спокойно. Я сделала правильно — я это знала. Неважно, человек он или нет. Оставить его в переулке истекать кровью я бы не смогла. Папа был бы доволен.

Часы на телефоне показывали десять вечера. Я сделала большой глоток водки прямо из горлышка, убрала бутылку, зашла в комнату, переоделась в пижаму и распустила волосы.Он лежал тихо, дышал ровно. Длинные серебристые пряди разметались по подушке.

Надо будет завтра расчесать эти патлы, мельком подумала я, укладываясь на свою половину кровати. Красивый гад. Высокомерный, пошлый, невыносимый — и красивый.

Я смотрела на его спокойное лицо ещё несколько секунд — и уснула.

Глава 2. Гордость, неправильные слова и её работа.

Проснулась я рано, дроу всю ночь ворочался и рисковал повредить только что наложенные швы, так что мне пришлось подтащить его к центру кровати, привязать его руки к изголовью и самой лечь сбоку от него, чтобы хоть как-то поспать. Надо сказать, из его груди вышла неплохая подушка, он оказался слишком большим и занял почти всю кровать, вот уж точно бедовый, даже в отключке поспать нормально не дал. Надо его быстрее выпроводить обратно в его мир, а то я так не высплюсь нормально вообще. Может, попросить раскладушку у соседки? Ах да, забыла, он дроу и мне нельзя вообще палиться, что он здесь.

— Бедовый, ты портишь мне качество жизни, — я зло сказала это спящему мужчине и пошла на кухню.

Недовольно сопя, я выпила воды и, скурив привычную сигарету, стала готовить завтрак. Бульон из куриного филе с кусочками курицы и пресное картофельное пюре для больного (на всю голову) и нормальный завтрак для меня: белковый омлет с тунцом, овощной салат и гречка. Так выглядел мой и его завтрак. Мой выглядел явно более приятно, но у него вариантов нет, моя квартира — мои правила. Пофиг, что он дроу, после операции нельзя тяжёлую пищу.

Сходив в душ и выйдя из него в чёрной футболке и шортах, я увидела, что мужчина уже проснулся и смотрел на меня как на психопатку, которая решила его пытать.

— Ты хоть думаешь, что ты делаешь и с кем! Я не твой пленник, чтобы меня привязывать, я принц! — Какой он крикливый, прибью, честное слово, либо я отрежу ему язык, либо прибью его. Кажется, близость смерти отпустила, и он решил качать свои права. Вот же проблемный шкет.

— Рот закрыл и молчи в тряпочку. В гробу я таких принцев видала. Привязан ты потому, что ворочался и мог повредить свежие швы, мне, знаешь, не в кайф было тебя держать всю ночь, поэтому и привязала. Ты, кстати, практически всю кровать занял. — Я развязала узлы и сняла с его запястий верёвку, села на кровать и начала разминать его затёкшие руки, он странно на меня посмотрел.

— Ты вообще не понимаешь, кто я? И что я могу с тобой сделать? — Он смотрит мне в глаза так, словно я его своими словами макнула головой в унитаз, если не хуже.

— Нет, это ты не понимаешь, что ты здесь гость и создаёшь мне проблемы. Я работать не могу даже, и это из-за тебя.

— Ты раб? Зачем человеческой женщине работать? Или муж скончался? — Как мило, он что, о Земле думает, или у них, дроу, принято, что женщина не работает и муж обеспечивает? Средневековье какое-то.

— У нас нет рабства, и большинство женщин работает. Мужа нет, не стремлюсь обзаводиться, предпочитаю флирт и отношения без обязательств.

— Странный у вас мир, — он внимательно на меня смотрит и добавляет: — Я думал, человеческие женщины хранят себя для одного-единственного. — На меня смотрят как на кусок мяса, явно оценивая мой «пробег».

— Как мило, мне о морали говорит тот, у кого, скорее всего, есть гарем из кучи женщин разной породы? — Я усмехаюсь и встаю с кровати, окончательно размяв его затёкшие запястья.

— Я мужчина и принц, мне положено иметь либо гарем, либо любовниц, — он пошло усмехается, в его голове точно пошлые мыслишки. — Предположим, ты бы в гарем вписалась, как диковинка, правда, гарем общий и у меня четыре брата, так что не уверен, кто бы до тебя первым добрался. — Его гадкий смешок выводит меня из себя, и я выплёскиваю ему в лицо стакан воды.

— Рот я тоже могу зашить, для симметрии, только уже без обезбола, или язык отрежу скальпелем. Ты не в том положении, чтобы качать свои права и говорить гадости. Если бы не я, твой холодный труп уже бы ели крысы как деликатес. Либо ты думаешь, что говоришь, либо я выставлю тебя из своей квартиры, и будешь сам доказывать в дурдоме, что ты принц, а не душевнобольной, и хорошо если в дурдоме, а не в лаборатории, где на тебе будут ставить опыты.

Он молча смотрит на меня и недовольно отвечает, словно начинает понимать, что вести себя так, как он привык, он не может, ведь он ничего не знает о том, что его ждёт за дверью моей квартиры.

— Успокойся, воительница, погорячился. Вспылил. Не привык к тому, что меня привязывают к кровати и отвечают так бойко. Да и ты мило злишься. И в топе ты выглядела лучше, чем в этом куске чёрной ткани.

— А ты казался более адекватным, будучи при смерти. — Он пытается встать с кровати, но я его останавливаю, приподнимаю сама. — Куда собрался?

— По нужде, или предлагаешь это сделать прямо на твою кровать? — Он усмехается, а я помогаю ему встать, держу за пояс, чтоб он не упал, и завожу в туалет; это помещение вызвало у него странную реакцию.

— У нас, конечно, не средневековье, но такое я вижу в первый раз. Как это работает?

— Открываешь крышку, делаешь свои дела, закрываешь крышку, нажимаешь на кнопку, что находится на стене. — Я указываю рукой на кнопку смыва в стене выше туалетного бачка.

— Тебя держать надо или справишься сам? Не горю желанием смотреть на подобное. — Он приподнимает брови и говорит:

— Справлюсь. — Он молчит минуту и поворачивает лицо ко мне. — И прости за слова о гареме, погорячился, ты и правда помогаешь мне. — Он быстро отворачивается, и я шокировано закрываю дверь туалета. Принц, этот принц серьёзно извинился передо мной. Где-то точно кто-то сдох, если человек, что даже при смерти отвешивал пошлые шуточки, решил извиниться.

Я привалилась к стене и стала ждать, смотря на дверь. Через минуту он открыл дверь, я помогла ему добраться до кровати и, подложив под спину несколько подушек, принесла завтрак. Он странно посмотрел на бульон с курицей, потом на пюре и спросил:

— Ты решила на мне сэкономить или у вас так принято — больных кормить отходами? — Я начинаю смеяться, боже, он серьёзно подумал, что я предложила ему отходы.

— Успокойся, капризная принцесса, ты после ножевого ранения. Я даю тебе ту еду, которая не травмирует организм. И это не отходы. — Я показательно встала со стула и принесла в комнату свой завтрак. — Как видишь, у меня что-то повкуснее, но это тебе пока нельзя. На ближайшие две недели ты на диете.

— То есть так у вас кормят больных, чтобы они быстрее вылечились? — Он с интересом смотрит на мою еду, явно чувствуя, что у меня что-то повкуснее. — А кто это готовил? У тебя вроде слуг нет. — Он непонимающе смотрит на мою еду.

— Я сама готовлю. Привыкай, это мир, где люди в большинстве случаев сами готовят, либо, если позволяют финансы, заказывают доставку или ходят в ресторан. Не бойся, не отравлено.

Он вздыхает, не отвечая, и пробует бульон. Пока я завтракаю и в телефоне отписываюсь клиентам, что не работаю в ближайшие две недели, он сам ест и странно на меня смотрит.

— Ты работаешь, готовишь и при этом имеешь тело воина. Странное сочетание. Что это у тебя в руках? — Он указывает подбородком в сторону телефона у меня в руках.

— Телефон, технологии моего мира. Если интересно, я отменила клиентов на ближайшие две недели из-за тебя. И это, знаешь ли, радости не добавляет, бьёт по карману.

— Клиентов? Звучит не совсем прилично. — Я буравлю его взглядом и понимаю, к чему он клонит: так меня ещё никто не называл, и главное — смотрит так, словно уже повесил на меня табличку с ценником.

— Бедовый, я тебе что, жрица любви на ночь?! — Я недовольно встаю, выдвигаю ящики стола, достаю оттуда набор игл и коробку со множеством серёжек. — Смотри, это иглы, это серёжки для пирсинга. — Я достаю штангу для языка. — И эта милая штанга окажется в твоём языке, если я услышу ещё что-нибудь подобное, тебе будет обеспечена боль, а мне — несколько дней тишины из-за того, что на твоём языке будет отёк.

Он странно смотрит на это всё и хватает моё запястье, складывает себе на грудь, словно хочет, чтобы я услышала его сердцебиение.

— Не хотел обидеть, просто там, где живу я, такого нет. Люди серьёзно занимаются таким? Кто-то платит за то, чтобы сделали больно? — Я пытаюсь отдёрнуть руку, но он лишь крепче прижимает, отставляя пустые тарелки на тумбочку. — Не пытайся, я хочу, чтобы ты поняла, что я живой и умею быть нормальным. Просто не привык к тому, что кто-то может меня оскорблять и огрызаться, ты словно глоток воздуха там, где мне никто не способен и слова поперёк вставить.

— Если тебе интересно, я могу показать свои работы. — Он отпускает мою руку.

— Показать? Это как?

Я достаю из шкафа толстый альбом с фотографиями моих работ, моя личная коллекция того, что я делала. Почему-то мне нравилось каждую новую работу фотографировать и распечатывать. Было в этом что-то особенное. Протянув альбом мужчине, я сажусь доедать свой завтрак.

Он долго листает страницы, смотрит, и постепенно его лицо становится всё более шокированным. Когда он долистывает до последней страницы, он складывает альбом рядом с собой и спрашивает:

— Это... странно, это всё делала ты на других людях? Это... красиво.

— Ну да, это моя работа, и я получаю от этого удовольствие. И да, у меня тоже есть пирсинг. Только его не слишком много. Как видишь, по два прокола на мочках, и есть то, что сразу не увидишь.

— А что ещё? — в его глазах какой-то маниакальный блеск, словно его завораживает сама мысль, что я добровольно готова причинять себе боль и оставлять напоминание о ней.

Я показываю ему свой язык со штангой — хорошая добротная титановая штанга. Прихоть, когда мне было 19 лет. Жалею ли я о том, что сделала? Нет, мне нравится подобное. Да и, честно сказать, ещё два прокола я не собиралась показывать мужчине просто потому, что такое не показывают сомнительным дроу.

— Язык? Серьёзно? — Он смотрит внимательно, и, когда я закрываю рот, он смотрит как-то разочарованно, словно хотел смотреть на это долго. — Не думал, что это может выглядеть так... — он не договаривает, но его рука сминает простынь, и я понимаю, что в его голову залезли очередные пошлые мысли.

— Ладно, давай лучше вернёмся к твоему вынужденному нахождению здесь. Ты сможешь вернуться в свой мир?

Он вмиг становится серьёзным и перестаёт выглядеть как тот, кто секунду назад представлял пошлые картинки в своей голове. Теперь я вижу перед собой статного серьёзного мужчину и, возможно, даже принца, а не бедового дроу.

— Конструктивный диалог, уважаю. Смогу, но мне нужно набраться сил, чтобы перенестись. Кольцо у меня есть, но для активации нужны силы. В этом мире мало магии, очень мало. Мой резерв есть, но пока тело не восстановится, я не смогу ничего сделать.

— Хорошо. Что делаем с деньгами? Ты не маленький, тебя кормить надо и ухаживать за тобой. Давай, вспоминай, есть украшения ненужные, которые можно продать? — Он задумывается и спрашивает.

— А мои штаны где? Там должны быть золотые монеты, их должно хватить. — Я снимаю с вешалки его штаны и протягиваю ему. Он копается в карманах и вытаскивает мне десять золотых. — Этого должно хватить на покупку продуктов и оплату твоей помощи, золото в любом мире — ходовой вариант.

Я кривлю губы. Как бы ему сказать, что, да, продать золото можно, но для моего мира деньги выглядят совсем по-другому. Он ловит мой озадаченный взгляд, и его довольное выражение лица тускнеет — кажется, он начал понимать, что золото здесь не та валюта.

— Прости, у нас в ходу вот такие деньги. — Я вытаскиваю из стола купюру номиналом в пятьсот рублей. — Как видишь, это не золото. Продать монеты можно, но могут быть проблемы. Попробую реализовать через пару знакомых, но не факт, что получится.

— Глупый мир, золото всегда было универсальной валютой. И что? Выгонишь? — Он смотрит хмуро, я тяжело вздыхаю. По-хорошему надо бы выгнать, но рука не поднимается. Реально же его на опыты заберут. Тяжёлый случай, причём я добровольно на это всё подписалась, совсем не думая о последствиях. Решила поиграть в спасителя, а в итоге буду две недели пожинать плоды своих ошибок.

— Не выгоню, сама тебя сюда притащила, значит, не выставлю на улицу. Сколько тебе надо дней на восстановление и чтобы ты смог перенестись в свой мир? — Он расслабленно выдыхает, а я понимаю, что он расслабился и перестал смотреть с опасением в сторону двери.

— Дней десять, может, двенадцать. Наверное, я первый раз попал в ситуацию, когда мне даже нечем заплатить. Жалкий я принц, претендую на корону, а не могу даже рассчитаться с человеком за спасение.

Я молча встаю и уношу грязную посуду на кухню, давая мужчине осмыслить, в какой ситуации он оказался. Я выхожу на балкон и смотрю на детскую площадку. Дети весело смеются и играют — детство, самое счастливое время, но этого никто не ценит. Все так хотят повзрослеть, вот и я вроде взрослая, а поступаю так глупо, притаскивая странного мифического типа к себе домой. И он глупый, раз реально поверил, что я могу его выставить за дверь. Я никогда не перестану коллекционировать чужие проблемы и никогда не перестану желать помочь всем обиженным. Я дура, даже в большей степени, чем этот высокородный дроу: он просто самодур, а я... я просто хотела помочь, всегда хочу помочь...

Глава 3. Коротко о другом мире.

Тихие шаги раздались на кухне — осторожные, чуть неровные, с паузой после каждого, — и я обернулась от балконной двери. Бедовый встал.

Он добрался до стула и сел так, словно это было его личной победой над всеми обстоятельствами: прямо, с остатками гордости, хотя по тому, как он держал бок и как чуть морщился при каждом вдохе, было очевидно — болело. Больно было двигаться, больно было сидеть, но он добрёл до кухни и теперь смотрел на меня сквозь стеклянную балконную дверь — внимательно, без насмешки, без той привычной дерзости, которую он вчера использовал как щит.