За гранью эволюции

Кассандра

Когда все пробрались в образовавшийся проём, мы остановились на пересечении коридоров. Свет здесь горел так же ярко, как во втором секторе, и температура ощутимо повысилась. После полумрака галерей глаза болезненно реагировали на непривычную яркость — она отбрасывала резкие, вытянутые тени, которые будто цеплялись за стены. Тишина же была иной — слишком неправильной.

В левую сторону уходил перекрытый гермодверью коридор в оружейную. Точно такой же коридор по правой стороне, вёл в главную лабораторию. А прямо перед нами начинался длинный проём, ведущий к капитанскому мостику. Через первый отсек, где по плану, должны были находиться пилоты и бортовой компьютер.

— Полагаю, Дмитрий не прислушается к голосу разума и отправится в лабораторию один? — первым нарушил тишину Джеймс. Его голос прозвучал холодно. Даже не вопрос — скорее, констатация, за которой стояла явная неприязнь к упрямому лаборанту. Его пальцы сжались в кулаки, суставы побелели, но продолжить он не успел.

— А почему бы нам всем сразу не направиться к капитанскому мостику? — тихо предложила Анна, делая несколько шагов вперёд. Она указала рукой на прямой коридор. Её движение было резким, почти судорожным, выдавая напряжение, которое она пыталась скрыть за ровным голосом, — может, всё проще, чем кажется. Может, это всего лишь сбой системы?

— Если бы это был обычный сбой, дверь не заблокировали бы с этой стороны, — заметил Адам, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул по стенам, по потолку, по лицам — будто он сканировал пространство, выискивая уязвимые точки.

— Лучше обзавестись весомым аргументом, — продолжил он. — Хроники первых исследовательских полётов меня кое-чему научили. Будь то бунт, клаустрофобия или вторжение — если ты без оружия, ты уже мертвец. А я выбираю быть живым.

В его голосе не было бравады — только холодная, многократно проверенная истина. От неё по коже пробежали мурашки.

Я понимала, что разумнее двигаться вместе — чем нас больше, тем спокойнее. Несмотря на то, что мои стрелковые навыки оставляли желать лучшего, я не была бы обузой для группы, ведь физическая подготовка была на достаточно хорошем уровне. Как и у большей части команды. Но… Вопреки здравому смыслу меня тянуло пойти с Дмитрием. Его стремление первым делом отправиться в лабораторию было не случайностью, и я была абсолютно уверена: он знает гораздо больше, чем говорит вслух. Отец… Он может знать про отца. Может знать, что произошло — горело в мозгу навязчивой искрой, сильнее разума.

Махнув рукой, лаборант развернулся к правой двери, приложил свой пропуск к замку и та легко беззвучно открылась. Дмитрий стремительно пошел по коридору, оставляя нас самих разбираться, кто куда направится. Его шаги были быстрыми, решительными, но в спине читалось напряжение пружины, готовой распрямиться в любой момент. Его фигура постепенно удалялась, пока не исчезла за поворотом, оставляя за собой лишь слабые отсветы автоматически включившихся ламп освещения. Тень Дмитрия на мгновение показалась мне неестественно длинной, изломанной, прежде чем раствориться во тьме коридора.

— Кас, ты идёшь? — спросила Анна, когда оставшаяся часть группы двинулась в противоположную сторону. Её голос прозвучал издалека, словно сквозь толщу воды.

В тот момент я не могла понять, что со мной происходит. Всё моё тело кричало, что мне нужно идти туда, куда идёт Дмитрий. Мышцы напряглись сами по себе, готовые к движению, вопреки воле. Казалось, он точно знает, что случилось с кораблём. Тело само, не советуясь с разумом шагнуло в проем.

Мир перед глазами вспыхнул — будто его пронзила молния изнутри. На одно короткое мгновение всё исчезло: коридор, шаги, свет ламп — всё растворилось, уступив место чему-то иному, пугающе яркому и болезненно живому. Резкий переход выбил почву из-под ног, оставив ощущение падения в бездонный колодец памяти или безумия.

Я стояла босиком в сердце безмолвной пустыни. Песок под ногами словно горел в собственной жажде. Он дышал, шевелился, охватывая ступни, утягивая вниз, будто пытался проглотить. Каждая песчинка жгла, как раскалённая игла. Боль пронзала ноги до костей, но в этом ощущении было что-то родное. Золотые зёрна сияли нестерпимо ярко, словно разбросанные по земле созвездия, но на ощупь — как шипы, вонзающиеся в кожу. Я чувствовала, как они впиваются, как кожа ноет от жара, будто я ступала по углям, хранящим боль тысяч сгоревших лет.

Дом… — прошелестело в сознании. И от этого слова стало ещё страшнее.

Небо было беспощадным. Ослепительно белое, бездонное, с гигантским, недвижимым солнцем в зените. Его свет подавлял. Он прижимал плечи вниз, выжигал мысли. Словно гигантское око, лишенное зрачка, оно слепило до боли, до слез, выжигая всё внутри, оставляя только пустоту и этот невыносимый Зов под кожей. Казалось, если я подниму взгляд, он пронзит меня насквозь, испепелит, оставив лишь прах.

Пустыня вокруг простиралась до горизонта, и там, вдали, как будто поднималась одна-единственная дюна — огромная, почти нереальная. Как спина спящего титана, покрытая пеплом. Она дышала. Медленно, почти неощутимо, но дышала, и этот ритм диссонировал с бешеным стуком сердца в груди. Никаких следов, никакого движения, только живая тишина. Инфернальная бездна, в которой не было ни начала, ни конца.

Я попыталась вздохнуть, но воздух был слишком плотным. Он давил как жидкость на большой глубине, наполняя грудь тяжестью. Каждый вдох обжигал легкие как кипяток — как будто в лёгкие врывался не кислород, а раскалённый пар. Горькая песчаная пыль скрипела на зубах. Не могу… Не могу дышать…

Сердце в груди билось с дикой, животной яростью. Словно зверь, запертый в железной клетке, оно металось из стороны в сторону, готовое разорвать меня изнутри. Удары отзывались в висках, в пальцах, в самой земле под ногами. Каждый удар был криком, сливающимся с беззвучным гулом пустыни. В каждом глухом эхе я слышала нечто — Зов. Голос песка, голос солнца, голос той гигантской дюны — древний, неумолимый, зовущий в небытие. Иди… Иди…

Я смотрела себе под ноги, и казалось я исчезаю. Мои ступни исчезали в песке, растворяясь в бесконечном Зове этой пустоши. Песок лизал лодыжки, цепкий и горячий, затягивая все глубже, превращая в часть этого золотого, жаждущего ада. Как будто песок звал меня домой. Да… Дом… — согласилась какая-то глубокая, первобытная часть души.

И вот тогда я впервые ощутила не просто тревогу. Нет. Нечто большее. Священный ужас. Ощущение, что я смотрю не на мираж, не на сон, а на древнюю память. На истину, спрятанную за пределами разума.

Резкий крик пронзил тишину — и я вздрогнула, будто в позвоночник вонзили иглу. Видение рассыпалось, оставив во рту привкус пепла и жгучую боль в ступнях. Тело замерло, словно вросло в холодный пол. Ноги не слушались, дыхание перехватило. Легкие судорожно ловили воздух корабля — холодный, стерильный, чуждый после раскаленного дыхания пустыни. Я стояла, как статуя. Остатки видения наложились на реальность, создавая жуткий калейдоскоп.

Реальность взорвалась хаосом — глухие звуки борьбы, грохот металла, прерывистые выкрики слились в какофонию ужаса, и каждый звук впивался в сознание ледяными когтями. Где-то вдалеке раздались выстрелы — негромкие, приглушённые, будто пули рвали не воздух, а саму ткань реальности. Этот глухой треск был страшнее любого грома, потому что не предупреждал — он констатировал: смерть уже работала, механично, без пауз, без жалости. Каждый выстрел ударял в грудную клетку, сбивая сердце с ритма, заставляя его дрожать где-то у диафрагмы, а в голове метались острые, как осколки, мысли: кто стрелял? Дмитрий? В кого?

Я рванулась вперед и оказалась в лабораторной секции. Освещение включилось не полностью — одни углы утопали в вязкой тьме, другие едва освещались мерцающими панелями, будто и они боялись взглянуть на то, что прячется здесь, а само мерцание напоминало агонию системы.

Поворачивая голову, я увидела Его…

На другой стороне лаборатории, прямо за заляпанными кровью окнами, стояло огромное нечто. Силуэт в красных разводах… Кровь — густая, свежая, алая в этом неверном освещении, — расползалась по стеклу и не скрывала, а подчёркивала его присутствие. Он смотрел сквозь неё. Не двигался. Просто… был там. Это осознание леденило душу.

Существо было словно ночной кошмар. Его облик почти человеческий, не поддавался логике. Тело, руки и ноги — бледные, слишком длинные и худые, будто были вытянуты пыткой или жуткой эволюцией. Длинные ладони и пальцы, оканчивающиеся тонкими, прямыми белыми когтями, судорожно подрагивали, готовые отреагировать на любое движение, будто чувствовали моё присутствие. За спиной были грозно полураскрыты два огромных чёрных крыла из широких перьев.

Лицо… если это вообще можно было назвать лицом, — белое, почти мраморное, с приплюснутым носом и без единого проблеска эмоций. Гладкая кожа, лишённая волос, лоснилась в полумраке, будто покрытая тонкой плёнкой влаги. По ней тянулись брызги крови, словно кисть безумца прошлась по камню. Красное на белом выглядело кощунственно, как знак жертвоприношения, как память о чужой боли. В воздухе стоял слабый металлический запах, и от него першило в горле. Всё это я уловила в одно дыхание, не успев понять, что вижу, — только завораживающий, бездонный взгляд успел сомкнуться на мне, холодный и всепоглощающий, как притяжение бездны.

Его глаза…

Они были чернее самой Вселенной. Они будто светились невозможным чёрным светом. Без белков или зрачков. Без отражений. Просто две бездонные черные дыры, втягивающие свет и смысл. Никакой жизни — только пустота. Они поглощали свет. Поглощали жизнь. Поглощали меня. Взгляд его был физическим давлением, гипнотическим крюком, впивающимся прямо в мозг, высасывающим волю.

На мгновение всё вокруг исчезло — только мы двое, разделённые бронестеклом с полосой крови. Существо смотрело прямо в меня, не на меня, а именно внутрь. Как будто читало мои мысли, видело мои страхи, знало, как я дышу, как стучит моё сердце…

«Он видит… Он все знает…»— тоненько выла в голове паническая мысль.

А потом он двинулся. В том что это именно он — самец, охотник, мужская особь, я была твёрдо убеждена.

Без рывков и лишних движений. Спокойно и плавно. Не разрывая магию взгляда. С агрессивной уверенностью хищника, который знает — тебе не убежать. Его ноги, слишком длинные, ступали по полу бесшумно. Светлый силуэт двинулся в мою сторону, и казалось сам воздух стал холоднее, тяжелее, гуще. Тени от крыльев за его спиной сгущались и шевелились, как живые.

Моё сердце пропустило удар. Затем другой. Оно замерло где-то в горле, крошечным, перепуганным зверьком. Я не чувствовала тело. Оно стало ватным, чужим. Только дикий, первобытный ужас, что медленно завладевал каждым нервом, парализуя, превращая в идеальную жертву.

Существо подошло к стеклу вплотную. Медленно подняло руку и коснулось поверхности пальцами. На мгновение воздух будто застыл, а потом — резкий белый всполох. Многослойное бронестекло, усиленное полимерной плёнкой, не выдержало. Ослепительно вспыхнуло мириадами искр, словно взорвалась звезда, и с глухим, вязким звуком осыпалось на пол, ковром из тысяч сверкающих кристаллов.

Я бы, наверное, так и стояла, заворожённо глядя на чудовище, если бы чья-то рука не сомкнулась на моих губах, приглушив вскрик, и не потащила в сторону. Меня рывком втянули в тень, в тесную кладовку, где пахло пластиком, металлом и чем-то кислым. В тот же миг мелькнула белая тень, скользнувшая по коридору, и воздух вокруг словно дрогнул, исказился, как будто само пространство не выдерживало её присутствия. Наступила тишина — плотная, настороженная, тишина зверя, затаившегося в ожидании.

Дмитрий, тяжело дыша, подвинул к захлопнутой двери тяжёлый металлический стол и навалился на него всем телом. Пот стекал по его вискам, дыхание свистело в пересохшем горле. Его глаза метались, будто искали спасение на пустых стенах. В них читался не просто страх, а паническое, животное отчаяние. Знание, которое он нес, стало невыносимой ношей перед лицом этого ужаса.

— Что же делать… что же… де-е-е-ла-а-ать… — простонал он, словно звук с трудом пробивался сквозь панику. Его голос дрожал и в нём читалась безысходность.

Моё горло сдавило ужасом, как в тисках. Колючий комок подступил так близко, что вот-вот вырвется рыданием или криком. Меня било мелкой дрожью, пальцы были ледяными. Я судорожно сжала их, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь ощутить хоть что-то реальное, но и они казались чужими. В голове — пустота и крик. Один сплошной, немой вопль ужаса. Что я только что видела? Это — не человек. Существо, как будто вырвавшееся из кошмара, который слишком реален. И он здесь.

Он убил кого-то. Я слышала… крики. Короткие, пронзительные, наполненные тем ужасом, от которого седеют волосы. Эхо этих криков всё еще звенело в ушах. А потом — выстрелы. Быстрые, панические. Следом — глухая тишина.

Я зажала рот руками, пытаясь унять всхлипывания, вырывающиеся из груди. Слёзы катились по щекам, горячие, отчаянные. Боль, страх и непонимание клубились внутри, как пламя, выжигающее последние остатки разума. Что здесь происходит?

Время в этом тёмном чулане растянулось. Каждая секунда была вечностью, наполненной свистом собственного дыхания, грохотом сердца в ушах и леденящим душу ожиданием.

Скрежет когтей по металлу, глухой удар в дверь… не очень сильный… проверочный?..

Ноги сами подогнулись и я заскользила спиной по стене. Подбородок уткнулся в колени, а руки обхватили голову в слабой попытке защитить себя. Рядом, в такой же позе оказался Дмитрий. Мы сидели там, затихшие, как мыши в логове чудовища. И только когда шум в коридоре затих, не сменившись новыми ужасами, а просто… прекратился, как будто чудовище насытилось нашим страхом или потеряло интерес, я решилась.

— Что это за… существо? — шёпот сорвался с моих губ. Я чувствовала, как голос дрожит. Слова казались чужими, опасными в этой тишине. Я машинально начала покусывать губы, как в детстве, когда боялась.

Дмитрий ответил не сразу. Его взгляд всё ещё был прикован к своему бейджу, сжатому в ладонях, как молитвенный камень. Пластик трещал под давлением его пальцев. Потом — тихо, едва слышно:

— Экзилиптерус Акус. Коротко — ЭкзА.

— Что, простите? — мой шепот сорвался, став чуть громче, и я тут же замерла, прислушиваясь к тишине за дверью. Ничего.

Он, наконец, повернул ко мне лицо. Тени под глазами, морщины — как трещины на высохшей земле. Видно было как Дмитрий мучительно борется с собой, решая что можно рассказать. Он заговорил сбивчиво, не громко, но в каждом слове чувствовалась отточенная до боли осторожность:

— Он не должен был проснуться раньше, чем мы доставим его на планету… Мы нарушили протокол… Разбудили Дьявола в пути…

Глубоко внутри меня что-то дрогнуло. Эти слова — они звучали не как слова ученого. И при этом в них было больше, чем просто информация. Слова несли в себе страх, сожаление… и вину. Тяжелую, гнетущую вину.

— В прошлой экспедиции, когда мы впервые обнаружили их вид, исследовательская группа попыталась установить контакт, к которому мы абсолютно не были готовы, — продолжал Дмитрий, голос его стал монотонным, как будто он произносил заученный доклад перед трибуналом, но дрожь в руках выдавала волнение, — они не проявляли агрессии, были осторожны и терпеливы, даже дружелюбны в своем роде… отвечали на попытки общения, но их язык, да и способ общения остались для нас загадкой…

Молчание. Только этот взгляд пустой и тревожный.

— И мы не нашли иного выхода, как поймать одного из них и ввести в анабиоз… для изучения, — продолжил он. — Мы доставили его в лабораторию корабля. Как образец. Как ответ на все наши вопросы.

Он устало потёр переносицу, пальцы дрожали. В его голосе чувствовалось, как он сам ненавидит то, что рассказывает. Ненавидит себя, корпорацию и всю эту авантюру.

— Первые разумные гуманоидного типа которых мы обнаружили. У нас на 95% совпадающие геномы. Но у наших цивилизаций абсолютно разные пути, мы развивали технологии, а они что-то иное. Мы хотели понять, сможем ли мы шагнуть за пределы нашей эволюции, выжить в тех же условиях, что и они. Мы искали путь… колонизации этого мира… адаптации человека к условиям этого места. Места, где мог бы жить человек. Но… — он замолчал, словно проглатывая последние слова. Было слышно как горло его сжал спазм, — на планете начался настоящий ад. Из той экспедиции почти никто не вернулся. Корабль стартовал без шаттлов… почти без подготовки… Записи оказались повреждены. «Повреждены» — очень удобное слово для корпорации… оно снимает все вопросы и решает все проблемы… почти все. — кривая улыбка, скорее даже извиняющаяся исказила его лицо.

— Так у нас оказался этот ЭкзА, и полная свобода действий, ведь о нем никто не знал… так начались два года напряженных исследований… пять научных групп работали в разных направлениях, проверяли самые смелые гипотезы, а результаты сводили в единую базу, которую обрабатывал корабельный вычислитель… но ответ нашел я! Не бездушная железяка, а я! — его голос постепенно становился всё громче, глаза лихорадочно блестели, а на щеках появился нездоровый румянец.

— Остался только я… вся группа лежит там, в лаборатории… Ты должна!.. Не верь никому!.. Не бросай эксперимент! — горячо затараторил Дмитрий развернувшись ко мне всем телом и хватая за левую руку, — корпорация всё знает, но не поможет. Нас уже стёрли, как и две предыдущие экспедиции. Планета наш шанс, а ЭкзА — пропуск. Без него не получится!.. что же делать?.. как вернуть?.. — его голос снова упал до едва различимого шепота, тело обмякло снова привалившись к стене, а глаза смотрели в пространство не моргая, — я один знаю… риск слишком велик… нужен резерв… — он резко повернулся ко мне всем корпусом, схватил за руку и затараторил скороговоркой, — мы погрузились на корабль когда все уже были в гибернации. Вычислитель корабля получил императив от корпорации прервать подготовку к прыжку и принять на борт дополнительный груз. Императив понимаешь. Наш эксперимент стал высшим приоритетом. ЭкзА погрузили прямо в лабораторию в его криокапсуле. Спящего. Части экипажа, заранее отобранным и проверенным на совместимость с препаратами из генома ЭкзА, мы ввели сыворотку… прямо через систему жизнеобеспечения криокапсул… подло, да, я знаю, знаю… а потом, прямо перед гибернацией, я ввел концентрат себе… Да! Нарушение всех правил, знаю, но я не мог поступить иначе! Понимаешь? — Дмитрий почти кричал, лицо его было искажено странной гримасой вины и ликования одновременно.

Я слушала его, затаив дыхание. Каждая фраза рассказа била по сознанию, как молот, выковывая ужасную картину. Дмитрий резко замолчал, глядя вверх и потрясывая сжатыми кулаками над головой. Я подумала что пришло время для главного вопроса. Вопроса, ради которого я и рвалась в эту тьму.

— А мой отец… — слова сорвались сами собой. Голос был тихим, но в нем звенела вся боль потери, вся надежда, вся леденящая душу догадка, — он был в той экспедиции?

Ответа не последовало. Тишина в кладовке стала густой, как смола. Дмитрий только опустил глаза, уклоняясь от взгляда и в этом молчании было больше правды, чем я была готова услышать.

Отец…

Кассандра

Дмитрий первым поднялся с пола. Осторожно выглянул — за дверью никого. Только пустой, тёмный коридор.

— Нам нужно идти, — сказал он глухо, и прикоснулся к моему плечу. — В глубь лаборатории. Туда, где он был в гибернации. Там есть… кое-что, что может нам помочь.

— Оружие?

Он покачал головой.

— Не совсем. Но оно может его остановить.

Я кивнула, запахивая куртку сильнее. словно она могла защитить от увиденного. В окне лаборатории зияла дыра. Сердце сжалось. Если даже бронестекло не сдержало этого существа — что тогда сможем мы?

Я не видела его снова, но… чувствовала. Как будто он оставил за собой нечто большее, чем просто ужас — ощущение, что за тобой наблюдают, даже если рядом никого нет.

Свет в коридоре моргал, будто не мог определиться: гаснуть или остаться включённым. Тени на стенах двигались — медленно, сливаясь с мраком. Всё вокруг казалось нереальным. Или, наоборот, слишком настоящим.

Мы вышли из кладовки и медленно двинулись по коридору. Каждый шаг отдавался гулом, будто корабль слушал нас. Напряжение росло с каждым движением, воздух становился плотнее, словно сопротивлялся. В голове метались мысли: что, если оно направилось к мостику? А если там — остальные?

Я скользнула взглядом по Дмитрию: сжатая челюсть, неподвижное лицо, глаза, устремлённые вперёд. Он думал о том же или его терзало что-то иное?

Впереди тянулась неизвестность — глубокая, чёрная, как пасть дракона. И с каждой секундой она раскрывалась всё шире.

— — - — —

Дойдя до двери центральной лаборатории, Дмитрий молча приложил пропуск к сканеру. Раздалось мягкое гудение, массивная дверь дрогнула, и, с лёгким щелчком, ушла в стену. В лицо хлынул резкий, почти ледяной свет.

Лампы вспыхнули одна за другой, заливая помещение стерильным белым сиянием. Стены, столы, автодок, криокапсулы, пол — всё, что должно было сверкать стерильной чистотой, оказалось разгромлено.

На полу лежали трое. Их тела… — или то, что от них осталось — были изуродованы до такой степени, что напоминали детали механических кукол, раскиданные капризным ребенком по всему полу. Кровь уже успела схватиться чёрно-багровой коркой. Лица словно маски ужаса. Глаза широко открыты, бессмысленно глядят в потолок. Застывшие в вопле ужаса рты, говорили о трагедии больше всяких слов.

Я зажала рот рукой, стараясь не закричать. Внутри всё сжималось. Это не могло быть разумное существо. Ни один разумный не способен на такую жестокость… с такой бесстрастной, точной яростью.