Странные дела в Кроличье-Норево

Глава, в которой Олю внезапно забыли.

— Уважаемый, — широко растягивала рот тётка в синем балахоне и с ярко-алым платком на плечах.

Довольно неприметной наружности, но про таких обычно сразу подумаешь — «этой» палец в рот не клади, «этой» повода много не надо, чтобы скандал на пустом месте устроить. «Пустое место» ака сонный водитель междугороднего экспресса, дал ей целых два повода.

Во-первых, он был мужчиной и напоминал собой давно почившего её супруга, а во-вторых — также, как и, царствие подлецу небесное, её супруг, ни черта не воспринимал с первого раза.

Женщина грузно прокрейсировала между креслами, хватаясь пальцами за спинки и попутно шипя на разбуженных пассажиров, которых задевала на ходу.

— Вы что, за рулём спите? — преодолев свой шаткий путь, наклонилась она над ничего не подозревающей жертвой. — Уважаемый? — с нескрываемым ехидством человека, решившего устроить склоку, повторила она.

— Ась? — всё-таки решил отреагировать водитель, даже не повернув головы.

— Остановка когда будет?! Докричаться до вас невозможно, — набросилась тётка, решив, что вот он — момент триумфа, когда можно стряхнуть пыль со старых умений по пропилке мужских мозгов. По этим пропилкам, да и по самому лихоимцу-муженьку, она, нет-нет, да скучала.

— Остановки по расписанию, — продребезжал прокуренным баритоном водитель и даже бровью не повёл. Застиранный джемпер его пах табаком. — Ознакомьтесь с бумагой, — одна кисть оторвалась от руля и шершавый на вид палец ткнулся себе за спину.

Над водительским закутком висело расписание. Тётка открыла рот и с недоверием уставилась на список остановок, дотошно изучая каждую затёртую буковку.

— Мне нужно сейчас, — безотлагательным тоном заявила она после пристального прочтения бумаги. — В кустики, — не снизив громкости объявила она на весь салон и вперилась в неровно стриженный затылок водителя. Если бы глаза были пулями, автобус пришлось бы дальше вести ей самой.

— Не положено, — затылку было наплевать на смертельную опасность, нависшую над ним. Глаза-то не пули. — Остановки по расписанию.

Поистине тарантиновский диалог с повторением слагаемых не думал заканчиваться, а лицо тётки потихоньку сливалось с цветовой палитрой платка. В воздухе запахло бурей. Воображаемый счётчик Гейгера запиликал с невообразимой скоростью. Узкое пространство автобуса завибрировало.

— Как так не положено?! — дрогнувшим от переизбытка чувств голосом крикнула женщина. Руки её стиснули обивку ближайшего сиденья до побелевших костяшек.

Молодая девушка, скорчившаяся на этом сиденье, с азартом исследователя наблюдала за развитием событий. На коленях лежал потрёпанный планер, на странице которого поспешными штрихами была набросана та самая женщина, стреляющая лазерами из глаз.

Немного нервным движением девушка то открывала, то закрывала блокнот. Делала она так по старой привычке — уголки его были сильно помяты. На обложке стояла подпись: «Ольга Захарова, летняя планерная практика, второй курс».

— Как не положено? А в кустики? — взвизгнула женщина, окончательно сравнявшись щеками с оттенком платка.

Ольга Захарова, для знакомых — просто Оля, отметила красоту алой палитры. Голос тётки преодолел уровень колоратурного сопрано, зазвенев на высшей октаве, будто где-то рядом забыли выключить чайник. Оля быстро дорисовала скетчу пар из ушей.

— Действительно, — в конфликт вступил новый персонаж. Ещё одна тётка, нет, лучше сказать — бабушка. — Женщинам вредно терпеть, милок, — голос её тихий, но настойчивый был ровно таким, какой не превышает громкости мышиной возни, но слышен даже в плотной толпе. Оля с интересом обернулась.

— У вас есть жена? — подал голос третий персонаж. Совсем старушка, беленькая и похожая на одуванчик.

— Виталина Андреевна, ваш вопрос не имеет к делу никакого отношения, а вот вопрос кустиков, — возделся палец первой старушки и сделал полукруг в воздухе. — Особенно для молодых, — чёрный глаз внезапно остановился на Оле, та вздрогнула и быстро отвернулась. — Дело важное.

— Как же так, не имеет, Карина Алексеевна? У хорошего мужчины всегда есть жена, была бы жена — знал бы, что с дамами надобна вежливость, — мягко возразила Виталина Андреевна.

Оля, не поворачивая головы, дабы не вызвать на себя лишнего внимания, снова открыла блокнот. Лёгкими штрихами накидала две сгорбленные фигурки. Голубки божьи, вместо платков — мягкие пёрышки.

— Вечно нянькаются с ними..., — проворчала Карина Алексеевна. — Возвращаемся к вопросу, — палец снова возделся в воздух, но Оля этого не видела. — Кустики бывают какие?

— Какие? — не поняла женщина в платке, тонкие губы её сжались в упрямую, твёрдую складку.

— Купина неопалимая! Верно! – воскликнула Карина Алексеевна. — Колючая и пахучая! Вот колючие — дурной выбор, милочка. Согласны, Виталина Андреевна?

— Я розовые люблю, — вздохнула та. — Но купину уважать надобно, всё-таки непорочная.

— Кто же это вам такое сказал? — удивилась первая.

— Младенец Иисус, вестимо, — ответила вторая.

Оля притворилась ветошью, стараясь понять, куда вообще ведётся этот диалог. Справедливо подумалось, что старушенции немного не в себе. Говорят же, с возрастом мозг немного набекрень съезжает, вот и несут околесицу.

У Оли не было опыта близкого общения с пожилыми. Так уж вышло, что в семье у неё представители старшего поколения были не такими уж старыми. Бабушка по маминой линии работала и даже не собиралась уходить на пенсию. Дядя по папиной — был пенсионером, но тоже пока не перевалил за шестой десяток. Остальные либо померли, либо жили так далеко, что вот не пришлось Оле общаться с ними, кроме как в далёком детстве, а оттуда много воспоминаний не вытянешь.

В салоне ненадолго повисла тишина, нарушаемая тихим кряхтением мотора, да посапыванием пассажиров. За окном мелькали угрюмые силуэты деревьев, а лампочка под потолком горела совсем тускло, изредка подмигивая потрескавшимся плафоном.

Тётка-скандалистка молча хмурила густые брови, пытаясь понять, кто из всего автобуса на её стороне, и смеются ли над ней эти старушенции.

— Так что насчёт остановки? — всё-таки выдавила она спустя полминуты настороженных раздумий. — Я на вас жаловаться буду! — добавила она уже не так уверенно.

Старушки быстро перешепнулись, а у Оли почему-то волосы встали дыбом на затылке. Так бывает за секунду до того, как поблизости ударит молния. Водитель же молча хмыкнул и крутанул руль к обочине, а тётка с громким воплем ушла в занос, словно мотор автобуса был её сердцем и управлял её движениями.

Время замедлилось: кисельное лицо пассажирки, ошеломлённое, с выпученными глазами и ртом, приоткрытым в слово «ой»; рука, сжимающая поручень — всё стало кадром, картинкой, сделанной после щелчка воображаемого фотоаппарата.

Оля мысленно отсчитала в голове до трёх, но пространство не поменялось. Она видела подобное в одном современном фильме, где герой в красном облегающем костюме управлял временем. Тётка, как во сне медленно, улетела в сторону соседних сидений и свалилась на голову спящему мужику.

Время потекло, как раньше.

— Да как ты посмел! Как посмел, убийца?! – это орала мигом сориентировавшись после падения тётка.

Платок стёк с её левого плеча и тряпкой свисал до поясницы, волосы вздыбились подобно атомному грибу, а глаза метали молнии. Мужик, на которого она свалилась, недоумённо таращил глаза, потирая ушибленный лоб. Водитель отвечал что-то, но Оля уже не слушала — она бесполезно тыкала пальцем в телефон, пытаясь подгрузить диалог.

Связи не было уже часа два как. Поэтому она могла довольствоваться последними сообщениями. Своим: «скоро увидимся». И ответом от контакта "Леночек": «очень жду».

Подушечкой пальца она потыкала по экрану ещё пару раз, но ничего не изменилось — ещё бы. Завёз их водитель в какую-то глухомань, ни фонаря на ближайший километр, ни машины по дороге не встретилось. Бывают же такие заброшенные трассы в необъятной, подумала Оля.

— Женщина, вы в кустики пойдёте? — донёсся голос водителя, который и сам уже начал терять терпение.

В ответ понеслась брань и угрозы «найти управу на лодыря». Про кустики было позабыто. Оля вздохнула и поднялась со своего места, раздумывая, как бы протиснуться мимо дородной женщины и случайно не попасть под раздачу.

— Я пойду, — всё-таки собралась она, придирчиво рассчитав маршрут.

Водитель удостоил её секундным взглядом. Женщина продолжала орать. Оля уже поставила ногу на первую ступень, дверь открылась с тихим шелестом, но тут её руки коснулась прохладная ладонь.

Она резко дёрнулась и сморщила нос. Никто не любит внезапных прикосновений от незнакомцев, Оля — не любит вдвойне. Четыре старческих мудрых глаза смотрели на неё в упор.

— Милочка, тетрадочку свою забыла, — сказала та, что звалась Виталиной Андреевной.

За руку её держала вторая — Карина Алексеевна, припомнила Оля. Удивительный контраст старушек с ближайшего рассмотрения стал совсем явным. Сморщенное личико Виталины Андреевны попадало ровно под луч от лампочки в салоне, а Карина Алексеевна оставалась в тени, и волосы у неё были не седые, а тёмные — явно не крашеные, пусть обе старушки и были на вид примерно одного возраста.

Зачем мне планер в кустиках, подумала Оля, но спорить не стала. Не в её характере было спорить с почтенного возраста людьми, да ещё и блаженными. Поэтому коротко кивнула, что должно было указывать на благодарность, и послушно потянулась за блокнотом.

— Еловые деревья оберегают путников, — услышала она обрывок разговора, когда повторно пробиралась на выход. Старушки снова шептались о своём.

— Ель пророчит конец света, — это шипела Карина Алексеевна. — От ели одни беды. Помяни моё слово, намучаемся есчо с этими хвойными.

— Кого поминать? Кому беда, а кому мать родна.

Оля совсем не поняла сути этих слов, впрочем, как и предыдущих, поэтому решила не акцентироваться, выскальзывая за распахнувшиеся створы автобуса.

Ночь окунула её в мазутную темноту. Кругом картина Алле — «Битва негров в пещере глубокой ночью», вспомнила Оля одну из институтских лекций, и оттого стало как-то совсем не смешно. Вдруг и правда в такой темнотище кто-то прячется, страшный и готовый к битве? Она пошарила по карманам ветровки, а потом цыкнула.

— Вот дура, — скривила лицо в холодный воздух.

Мобильник на сиденье оставила. Так хоть фонарик можно было включить, она ещё раз огляделась. Зато блокнот взяла, видимо, им отбиваться и будет. «Орудие» висело на шейном шнурке вместе с вложенным между пружин лайнером.

Фары автобуса и тусклые лампочки из салона окидывали слабым светом кусок трассы, тропинку вдоль асфальта, переходящую в мелкую травушку. Деревья, растущие плотным частоколом, тихо лопотали листвой. Идти обратно не хотелось, а в темноту — было боязно до ужаса.

На самом краю светового круга что-то шелохнулось, и Оля подпрыгнула на месте, вытаращив глаза. Всего лишь ветер, поняла она, вглядываясь в сторону, откуда донёсся звук. Там было что-то зелёное, яркое, колючее.

Маленькая ёлочка притулилась на грани видимости. Вот и оно. Место, где тебя не увидят, но всё ещё не слишком во тьме.

Оля боязливо присела, вдыхая аромат еловых ветвей. Прямо перед носом свесилась сочная веточка, колючая и более тёмная по длине, а на кончиках — пушистая.

Из молодых побегов делают варенье, а можно и свежую пожевать, подумала Оля и хмыкнула от того, какая это странная мысль для человека со спущенными штанами. Вдруг что-то необычное заставило её сфокусировать взгляд.

Шипение, хлопок дверей, и автобус поехал прочь, шустро набирая скорость. Сердце окатило холодом. Поспешно натягивая штаны одной рукой, поправляя на ходу ветровку, она чуть не споткнулась, запутавшись в ногах, и ринулась вдогонку.

— Эй! Ээээй! — размахивала она руками удаляющемуся автобусу. — Вы меня забыли! — крикнула Оля так громко, что сразу же закашлялась — в горло и нос забился плотный запах хвои.

Остановившись и тяжело дыша, она смотрела в заднее окошко автобуса, на мгновение ей показалось, что с задних сидений на неё обернулся силуэт старушки и махнул рукой, словно извиняясь за оплошность.

— Чёрт, что за бред..., — пробормотала Оля, нервно теребя шнурок от блокнота.

Она всё не могла осознать, что её так нелепо оставили, будто её с самого начала и не было в том автобусе. Но все же видели, водитель видел, та истеричная женщина, сонный мужик, старушки в конце концов!

Неужели никто не заметил, не попытался остановить! Что за люди Раздражение соседствовало с удивлением и растерянностью. До конца она осознала своё положение, когда автобус исчез за поворотом, напоследок блеснув фарами. Тогда Оля поняла, что осталась на пустой трассе посреди ночи совсем одна.

— Уху!

Оля рывком задрала голову. Прямо над ней на дереве зашуршала ночная птица.

— Уху, уху, уху, — ответила другая.

Волосы встали дыбом. Звёзды перемигивались в небе, и Оля заметила, что не так уж вокруг темно. Серая полоса дороги просматривалась вперёд и назад, пугающие очертания деревьев держали свои ровные кроны подобно истуканам, а слабый ветер нагонял прохлады под тонкую ветровку. Оля вздрогнула от резко нахлынувших мурашек. Нужно было что-то решать.

— Ну, и куда же мне..., — «идти», она не договорила.

Память высветила воспоминание, как луна, вышедшая из-за тучи, указала на длинную грунтовую дорогу. Перед тем, как автобус съехал на заброшенный кусок трассы, он делал поворот налево, и там было широкое поле и в конце этого поля — огни. Благо, Оля — любительница пялиться за окно, и не задремала в пути. Этот поворот был минут за десять до того момента, как женщина в алом платке потребовала, ставшую роковой, остановку. И не вышла же сама, а вот Олю выбросили, расстроилась девушка, нахмурив брови.

— Пусть с ними, — упрямо мотнула она головой, стараясь не поддаваться страху, и резко развернувшись на пятках, зашагала в обратную от хода автобуса сторону.

Было всего два выбора — бесконечно идти по трассе вперёд или назад, и она решила выбрать второй. Там точно должно быть жильё.

Шаги звучали по сухому асфальту еле слышно, луна милостиво оставалась на небе, больше не прячась под брюхо нависшей тучи. Шумели кронами старые деревья, птицы тихо прошмыгивали с ветки на ветку, подобно мелким чертенятам, в лесу изредка кто-то хрустел сухостоем, и тогда Оля прибавляла шагу, пугаясь вероятной встречи с медведем или лосем, или ещё какой чертовщиной. Кого она не хотела встретить больше — сказать было сложно.

Когда ноги уже начали гудеть от усталости, Оля всё-таки вышла к единственному фонарю и прямой дороге через поле. На том конце подсвечивались звёздочками окон очертания посёлка. Не так уж далеко, в паре километров от силы. Оля запахнула куртку, напоследок насладилась ярким лучом жёлтого фонаря и жужжанием мушек под его плафоном, и ступила на просёлочный тракт.

Гоголевских мёртвых с косами не было, не было и кладбища, но всё равно идти было жутковато. Под ногами рассыпались мелкие комки сухой земли, а поле шептало под перекличку пляшущих над головой звёзд.

Понемногу воздух серел — это утро пробивалось на окаёмку неба, стирая звёзды и усмиряя свет заходящей луны. Когда Оля подошла к большому, старому указателю, первые лучи уже вовсю гуляли по краю небосклона.

Не сдержав нервного смешка, она прочитала то, что было написано на указателе. В списке потешных названий посёлков и городов необъятной, это поселение заняло бы место в пятёрке нелепейших.

«Кроличье-Норево», гласила табличка.

А за ней уже виднелись первые дома, отороченные резьбой кривых заборов и облезлыми проплешинами огородов. Ближе к центру выглядывало здание побольше, вроде пятиэтажки, что казалась неуместно громадной на фоне мелких покосившихся хижинок.

Отбросив последние сомнения, с надеждой поскорее встретить кого-то живого, Оля переступила границу между ночным одиночеством и неизвестностью нового дня.

Глава, в которой Оля понимает, что тоже забыла Олю.

Резкий треск, шипение, хруст. Оля пригнула голову, стиснув щёки ладонями. Её тошнило, виски пульсировали, а перед глазами плясали красные вспышки.

Стоило ступить за границу Кроличье-Норево, как из-за спины раздались эти страшные звуки, и Оле поплохело. Черно и мокро стало в голове, туман налетел, сбил с ног. Разворот, переворот, резкий удар. Тишина. Только заблудшая птица тоскливо вскрикнула глубоко в траве у земли.

— Ху-х, — длинно выдохнула Оля, понимая, что её отпускает.

Ресницы лениво взлетели, открывая взгляд. Ну и струхнула же я, подумала девушка, нервно морща нос. От голода, наверное, поплохело. Завтракала она прошлым утром, перед рейсом, то есть сутки назад. А вот уже и следующее утро наступает. Она подняла лицо к небу, совсем серому и прозрачному, чувствуя, как боль в висках утихает, и дышать становится легче.

Неуверенно ступая по пустынной улице, Оля задавалась вопросом, что это за место такое. Серое пятиэтажное здание, как маяк тянуло её к себе, и она шла, внимая этому зову.

Хижины по сторонам дороги были покосившимися, и как бы сами вели к маяку-пятиэтажке. Подобно корневой системе мха, мелкое жильё поросло кругом и стягивалось к сердцу поселения.

Городом такое место не назовёшь, деревней тоже. На огородах расположились нелепые поделки из шин, какие бывают в спальных районах больших городов. Между рукодельными «лебедями» торчали гряды капусты, моркови и какой-то зеленухи.

Ставни треснули от старости, и ни одного автомобиля не встретилось по дороге, ни одной живой души. Тусклые окна были покрыты серостью, за ними — ничего, ни огонька, ни дыхания.

— Что за мертвечина, — удивилась Оля, припоминая, что именно на огни она шла через поле, ожидая наткнуться на помощь. Но жизнь здесь словно притаилась, притихла и настороженно наблюдала со стороны, прячась за пыльными шторами.

Пара двухэтажных бараков встретили её геометрической угрюмостью, за ними — одноэтажное здание с двумя колоннами и гордой вывеской — «Дом офицеров», график работы: «с 10:00 и до последнего клиента».

— Какие такие клиенты в доме офицеров, — пожала плечами Оля, прикусив губу.

И здание то при ближайшем рассмотрении оказалось деревянным срубом, окрашенным в серый цвет.

Чехарда, а не город, удивилась она, припоминая лекции по архитектуре. Так ведь никто никогда не строил! А здесь будто от каждой эпохи по крошке насыпали, да так и оставили.

Вся в этих думах она, наконец, подошла к «главному штабу», как окрестила она пятиэтажку в своей голове, и плюхнулась на резиновую покрышку, вросшую в землю, прямо в десяти метрах от ближайшего подъезда. Подъездов всего она насчитала три.

— Итак, — Оля упёрла локти в колени и утопила подбородок в ладонях, ступни одобрительно гудели, благодаря за отдых после долгой прогулки. — Кто-то поедет на работу, и тут-то я его и поймаю, — она подмигнула первой мухе, лениво вскружившейся в воздух, и почувствовала, как давит в солнечное сплетение блокнот.

Вытянув расслабленные ноги, она распахнула последние изрисованные страницы. Женщина с лазерами из глаз и паром из ушей, старушки — божьи голубки, сбитые вместе, и фыркнула.

«Кроличье-Норево» — глупое название, но его точно нужно запомнить, «запечатлеть первый образ о необычном опыте», как увещевал студентов институтский преподаватель.

Какое у Оли было впечатление? Она сложила губы уточкой, задумавшись и взялась за лайнер.

В центре композиции — табличка, за ней — очертания домиков; надежда вдруг потухла в её глазах, и она заштриховала их с почти ожесточённой обидой. А потом вспомнила муху — нарисовала её прямо над указателем: большие глаза-окна, крылья распахнуты крышами домов, хоботок жадно тянется к зрителю.

Выпустив напряжение, Оля свободно выдохнула. Что-что, а был у этого места свой деревенско-советский вайб, который навевал чувство ностальгии по тому, чего не было.

Анемоя. Слово такое же диковатое, как это место и вся ситуация, в которой Оля оказалась. Она прикрыла глаза, наслаждаясь свежим воздухом. После городской пыли, утро казалось головокружительно чистым.

Вот бы однажды взять, да и уехать в деревню. Писать картины, выходить погулять по росе босиком, включать телевизор по вечерам, под треск поленьев в печи читать толстую книгу, пить сладкий чай и смотреть на муху, которая жужжит и бьётся в окно, пока за ним — плотная темнота и только птица протяжно кричит, и ветер зовёт: шуу, шууу, шуу...

Оля резко распахнула глаза. Она не заметила, как задремала. Солнце взошло на три пальца от горизонта, начиная заметно пригревать. И то не ветер шуршал в сновидении, а человек. Старушка.

— Шуу, шууу, — влево, вправо. — Шуу, шууу, — мерно сновал потрёпанный рыжий веник. Воздух мрел и колебался. — Шуу, шууу, — старушка неразборчиво бормотала. Оля навострила уши.

— Замету тропу, занесу пылью... Взойдёт солнце... Чисто, чисто, — бормотала старушка, раскидывая вокруг себя пыль, да мелких, ещё не очнувшихся ото сна, букашек.

Как буддистские монахи прометают перед собой дорожку, чтобы нечаянно не убить невинную душу, так и она, низко опустив голову, мелкими шагами двигалась по прямой траектории. Только рука её взлетала в воздух, покачивая веником. Влево, вправо. Влево, вправо. Влево...

— Простите! — крикнула Оля, когда старушка почти поравнялась с ней. Голос предательски осип.

— ...Не выйдешь, не погубишь..., — та будто не слышала, увлечённая своим занятием.

— Зачем вы метёте? — снова обратилась к ней Оля, справившись с першением в горле.

Брови старушки нахмурились, густые и серые, как крыло филина. Острый взгляд из-под нависших век уставился на пришелицу.

— А кто ты есть? — веник завис над землёй.

Старушка остановилась, прищурившись. Такое возникло чувство, что гостей здесь совершенно не ждали, а Оля прямо в дом вломилась, без ведома и спроса. И теперь виновата в том, что побеспокоила чужие владения.

Оля поёжилась под этим взглядом, ответ застрял в горле. Под утренними лучами солнца лицо старой женщины выглядело неприятным. Пожилые люди редко способны очаровать, кто бы что ни говорил, но эта казалась совсем дряхлой.

Нос её, длинный и опущенный на конце, разделялся на кончике странной ямочкой надвое. Длинного разлёта брови оканчивались завитками. Кожа дряблая и пергаментно сухая — вся в бурых пятнах.

Хлопая ртом, как рыбёшка на суше, Оля пыталась что-то сказать, но снова запнулась. Старушка пожевала нижнюю губу.

— А это ты што, гульная, али дух блаженный? — с настороженностью уточнила она.

— Я? — вопросительно пискнула Оля. — Я нет... Блаженный? — везло Оле сегодня на выживших из ума старушенций.

— Ну, якось дух, то тебе не сюды, а к лесу топуть, — серьёзно надвинулась бабка, лицо её построжело. — Аль ты с полю? — вдруг удивлённо округлились глаза.

— Да-да, — поспешила ответить Оля. — Я с трассы пришла, огни ваши ночью видела. Меня автобус забыл, уехал, мне бы телефон, — зачастила она, активно жестикулируя от накатившего волнения.

Оля пыталась ещё что-то сказать, но веник ткнулся в её сторону, прямо в грудь, и она быстро захлопнула рот.

— С трассы, гришь? Яко же! Чужачка! — курлыкнула бабка. — Вот дела чудесатые... Как мовють-то?

— Оля.

— Меня Баба Макошь зови, - представилась бабка, а Оля, итак, с трудом понимающая, что говорит ей эта странная женщина, удивилась ещё больше.

Макошь — это же такое редкое, старинное имя, значило оно что-то такое... Судьбоносное.

Оля не слишком усердно посещала курс этимологии слова, кому это вообще надо в художественном-то вузе. Но было в имени Макошь что-то этакое, даже жаль сделалось, что значения не запомнила.

— Мне нужен телефон, — несмело повторила Оля.

Солнце уже грело левое плечо, а пятая точка затекла от долгого сидения на шине. Мелкие цыпки бегали от лодыжек до колен, кусаясь под кожей противными муравьями.

— Кому звонить-то бушь? — снова прищурилась бабка.

Оля, как сидела, так и застыла на месте. Кадры памяти неслись перед глазами, но их было так мало, что даже зацепиться особо не за что. Она помнила автобус, двух старушек, ёлку, длинный путь до поля, она помнила своё имя и звёзды в ночном небе, и... Всё? Глаза её округлились. Кто она, кроме того, что она Оля? Кто?

— Ай, внуцка, — цыкнула языком Баба Макошь. — Потрепало тя в переходе?

— Ничего не понимаю, — Оля помотала головой. — Кому я хотела позвонить?

Баба Макошь стояла, облокотясь правой стороной о веник, и в глазах её древних, выцветших, сияла затаённая тоска, и это выражение ещё больше пугало Олю, которая таращилась кругом и нервно щипала себя за ладонь. А вдруг проснётся?

— Тут тока один нумер принимает. Справка! — сочувственно покивала Баба Макошь. — Дом Офисеров, там звонилка. Подём, — махнула рукой она. — У меня и ключ есть. Провожу, — и, не дожидаясь ответа, мелко посеменила по дороге в ту сторону, откуда пришла Оля.