Странные дела в Кроличье-Норево
Оля же поплелась следом, разрываемая тревожным напряжением, изо всех сил напрягая извилины, которых будто бы резко стало меньше. Зачем она была в том автобусе, куда тот направлялся, был ли с ней кто-то?
Одно было ясно — если найти автобус, узнать, откуда он ехал, то это станет ответом на её вопросы, ну, просто не может не стать.
Солнце уже поднялось высоко в небо, воздух перестал дрожать утренней прохладой, тепло подсушило мелкие капельки росы, отгоняя ночную сумрачность. Весело зашуршали мухи да шмели, перекидываясь с травинки на травинку, маленькие ловцы иссыхающей влаги. Тяжёлые бутоны цветов поднимались, тянулись к небу, а дорога начала понемногу пылить.
Не обращая внимания на просыпающийся посёлок, упершись взглядом в носки своих кед, Оля всё бормотала себе под нос: «не помню, не помню». Невозможно же забыть часть своей жизни, невозможно забыть себя.
Она училась в институте, но что за институт то был? Художественный какой-то. С кем она дружила? Кто преподаватели? Где жила? Ничего не приходило в голову, и она шла, как во сне, пока не уткнулась плечом в чью-то спину.
— Яко же тебя причибучило, ну ничаво, бывает, — улыбнулась ей Баба Макошь. — Не переживай, внуцка, иди тудысь. За второй дверью таксофон.
Вопрос вырвался сам собой, не удержавшись в забитой клубком мыслей голове. Оля резко вскинула лицо и посмотрела прямо на Бабу Макошь, дерзко задрав подбородок. Нужно было спросить, чтобы хоть что-то знать, зацепиться за обрывки памяти. Мозг стал как губка.
— А зачем вы подметаете? — она указала глазами на веник в руке старушки, та только хмыкнула и сжала его сильнее. Морщинистые пальцы были покрыты коричневыми возрастными пятнами.
— Работа такая, — ответила она и махнула веником на вход. — Ты иди-сь, у меня не так много времени с тобой прохлаждаться, внуцка, чай стынеть.
Оля подумала было предложить этой доброй, пусть и странной старушонке идти к своему чаю, но вспомнила, что та — пока единственная живая душа в этом посёлке. Оставаться одной не хотелось, поэтому она кивнула головой и, настороженно оглядываясь, не уйдёт ли та, — нет, она стояла на месте и терпеливо ждала, щуря чёрный глаз, — пошла по указанному маршруту. В прохладный, еле пахнущий сыростью, предбанник дома офицеров.
Дверь скрипнула, впуская её внутрь. Пыль лежала тонким пластом повсюду, но здание не было заброшенным. Алые флаги, транспаранты и доска объявлений с выцветшими фото, длинная лестница вверх, а слева — закуток с телефоном, как и обещала ей Баба Макошь. Оля без надежды, что он вообще работает, подняла тяжёлую трубку с крючка и приложила к правому уху.
— Диньг-диньг-дззз. Ало? — искажённый помехами голос раздался так внезапно, что Оля дёрнула плечами и сжалась.
Как же так, быстро вспорхнула мысль, я ведь даже номера не набирала. Взгляд зацепил потрёпанный справочник, она откинула первую страницу — пустая. Следующая — тоже. Серые, размохрённые временем листы прошелестели пустотой страниц.
— Ало? — повторила с нетерпеливой вопросительностью трубка.
— Здравствуйте, вы справочная? — уточнила Оля, косясь глазом за окно, где стояла Баба Макошь.
Фигура её пыльно-зелёная была сгорбленной, а взгляд колол, так что Оля быстро отвернулась, смутившись пристального внимания.
— По какому вопросу? — трубка трещала и звенела, а на заднем фоне говорившего цокотали клавиши, что-то гудело, шумело и шелестело.
— Я бы хотела... Понимаете, в чём дело, — Оля думала, как подступиться, и стоит ли сообщать о неожиданной амнезии, которая захватила её впоследствии прошедшей ночи. — Ээ... Я ехала на автобусе ночью, вышла ненадолго, и он уехал. А тут рядом село оказалось... Кроличье-Норево, — быстро припомнила она табличку. — Я вам отсюда и звоню. Мне нужно узнать, откуда ехал мой автобус и где его конечная.
Трубка молчала. Тиканье и треск действовали на нервы. Взгляд старухи из-за окна чувствовался правым плечом, отчего по коже бегали зябкие цыпки. Шелест бумаги, стук клавиш и гудение чего-то большого, мощного, не давало сосредоточиться.
— Поможете? — спросила Оля, не дождавшись ответа. Возможно, приняли за сумасшедшую, порхнула в голову шальная мысль.
— Вы через поле пришли? — холодный тон вопроса заставил поёжиться.
— Да, — ответила она. — Звоню из дома офицеров.
— Ясно, — тихий вздох по ту сторону, громкий щелчок. — Поищем. Ждите, — и звонок сорвался.
Оля вжимала трубку в щёку, надеясь, что оператор вернётся, но ничего не происходило. Она оторопело положила на рычаг и снова прижала к уху — полная тишина. Попробовала покрутить барабан, но тот словно приклеен был.
Оля нахмурилась, вздохнула и вернула трубку на место. Легче от этого звонка не стало, вопросы так и громоздились в голове невнятной кучей, полностью затмевая попытки вспомнить хоть что-то о собственной жизни. В висках набатом гудел пульс.
В полной растерянности Оля вышла на улицу. После гробовой сырости дома офицеров снаружи дышалось легче.
— Сказали, поищут... Ничего не понимаю, — с запинкой обратилась Оля к старушке, что ожидала её у входа. Та покивала головой.
— Поищуть, поищуть, раз сказали, будь сделато, — беззубый рот шамкал, коверкая произношение.
— А как они мне перезвонят?
— Услышишь, внуцка, услышишь, — сказала ей Баба Макошь. — Работа у них такая, шо не забалушь.
Оля почесала за ухом, осматривая окрестности. Дорога, пара домов напротив и небольшой парк, который и парком то не назовёшь. Так, лужайка. Всё здесь было каким-то неправильным, будто сконструированным пятилетним ребёнком, который впервые дорвался до деталек лего и теперь расставляет фигурки как душе вздумается.
Её занимала одна мысль: почему тот факт, что она пришла через поле казался так важен? Баба Макошь удивилась, в справочной тоже уточнили. Это было, мягко говоря, необычно Вдруг за спиной чиркнула трель велосипедного звонка.
Диньг-диньг-диньг. Нетерпеливый перелив и шелест шин. Оля резко развернулась. Прямо к ним на полном ходу неслась девушка, отрывисто давя пятками на педали старенького «стелса».
— Утречка! — звонко крикнула она, заходя в резкий разворот и останавливаясь.
Пыль вздыбилась до самых её голых коленок. Выше — широкие джинсовые шорты, покрывающие длиннющие ноги до середины бедра, ярко-жёлтая аляпистая футболка, светлого каштана волосы, затянутые на макушке в конский хвост.
Девушка остановилась и переводила взгляд с Бабы Макошь на Олю и обратно. В глазах её гонялись неуловимые искорки, которые могли значить что угодно. Тёмные, огнистого цвета. Наконец, она хмыкнула и ступила прямо к Оле, протягивая руку.
— Ёлка, — представилась она с нескрываемым апломбом. — А ты дух что ли?
— Я.., — Оля снова растерялась. — Я — Оля, — просто ответила она, неловко пожимая руку новой знакомой.
— Чужачка она, из-за поля, — проворчала Баба Макошь, глядя на Ёлку из-под тёмной тучи бровей.
— А! Класс, — Ёлка растянула на лице длинную лучезарную улыбку, красная полоска загара на носу и щеках стала уже. — Я прослежу, — решительно заявила она.
— Ишь как разбежалась, — проворчала Баба Макошь. — Куда потащушь? В свой домище? У них семеро по лавкам, все непутёвые, — предостерегла она уже Олю.
А та так и стояла, хлопая глазами. Ёлка подбодрила её лёгким тычком в плечо.
— Да не слушай ты её, она новеньких не жалует.
— Кому новенький, а кому бедовенький, — проворчала снова бабка.
Морщинистое лицо её посерело, стало жёстким, заломы собрались у век и на лбу, а потом вдруг расправились.
— Иди с ней, — махнула она рукой и отвернулась, возвращаясь к своей работе прямо с того места, где стояла. Влево, вправо. Шуу, шууу. Снова замаячил по воздуху веник.
— Постойте! А справочная? Долго мне ждать? — крикнула Оля старушке вдогонку, но та даже головы не повернула. Ёлка схватила её за локоть и легонько потянула на себя.
— Не мельтеши ты, — закатила на мгновение она янтарные глаза и снова улыбнулась. — Узнаешь про справочную, я те зуб отдам, если не так, — она ткнула пальцем в верхний резец. — У нас тут связь налажена, — подмигнула она.
Оля чувствовала слишком разбитой, чтобы противостоять чужому напору. Ей всё казалось, что она спит, а происходящее — странное видение, и осталось лишь ущипнуть себя, осознать нереальность, и она окажется... Где-то там, где будет помнить. Ёлка нетерпеливо цыкнула.
— Эээ, да ты ж не спала совсем, да? Расскажешь, как тебя сюда занесло? — защебетала она, попутно утягивая её за собой в глубину посёлка. — Сейчас до меня дойдём, маман тебе кофе сделает, у нас как раз завтрак. Блины! — радостно воскликнула Ёлка, чуть ли не пританцовывая на месте.
Она подскакивала то на левой, то на правой ноге, и продолжала щебетать, тормошить Олю, осыпать её вопросами. Оля отвечала односложно и заторможено, смирившись с тем, что попала в какое-то логово сектантов, и с большой вероятностью, скоро ей случится кирдык.
Пришла беда — открывай ворота, подумалось ей, когда они приблизились к старенькому, но аккуратному дому, широкому и низкому, с зелёной крышей, с резной входной дверью и занавесочками на окнах. Такому же нелепому, как всё это странное и таинственное Кроличье-Норево.
Глава, в которой Олю настигают первые воспоминания.
— Как ты нашла нас, душенька?
Семья Ёлки привечала Олю добродушно, не в пример Бабе Макошь, которая явно выказывала настороженность по отношению к пришелице. Здесь же её словно ждали. Лишний набор сервиза материализовался на столе, стоило переступить порог уютной столовой.
— Я на огни пришла, — ответила Оля.
Её пригласили к завтраку, но вновь был задан вопрос, не дух ли она, не заблудшая ли. Что тоже было в крайней степени удивительно, и не меньше удивления выказали домочадцы Ёлки, когда Оля кратко поведала историю о том, как оказалась в Кроличье-Норево.
— Мы любим уединение, — прокомментировала мать семейства Двоиня Перверзовна, натирая чистый бок самовара мягкой тряпочкой.
Олино отражение золотилось, вытягивалось и искажалось. Уставшее лицо её переливалось оранжевым металлом. Стол покрывала белая скатерть с резными краями, а на ней — самовар с кипятком, кофейник, да блюдо с печеньем.
За столом вся семья — четыре сестры от младшей к старшей. Все разные, но неуловимо схожие. Повадками, лицами, тайной, кроющейся за быстрыми переглядываниями.
Мать семейства шустрила, как веретено вокруг стола, обхаживая гостью. Руки её белые и немного сдобные, примечали каждую мелочь: тут подлить кипятка, там подтолкнуть блюдце с печеньем; лёгким, как дуновение ветра движением, смахнуть пылинку, прогнать надоедливую мошку.
Кофе подействовал благотворно, и Оля даже начала улыбаться, присматриваясь к Ёлке. Та бросала на неё особенно долгие взгляды, под янтарём которых пряталось больше, чем можно было прочитать по губам. Хотелось расспросить милое семейство, поделиться бедой, но Оле было как-то неловко, поэтому она держала переживания в себе, стараясь не выдать лишнего.
— А почему название такое странное? — с интересом спросила она, глядя, как Горка, девочка лет восьми, играется с деревянным коником, выгуливая его по столу.
Двоиня отвлеклась от суеты и схватилась за локти, поднимая взгляд к картинам, накрепко прикипевшим к стенам хатки.
— Точно никто не знает, но говорят, что рождение села восходит ко временам до крещения Руси. Мол водились тут кролеводы и нореведы, да так и пошло с тех пор, — ответила она, слегка растягивая слова.
— Кролеводы? Нореведы? — почти рассмеялась Оля. — Чем же они занимались?
Если с первыми можно было выдвинуть хоть какое-то предположение, то вторые казались случайной шуткой. Какие такие нореведы, даже звучит нелепо.
— Кролеводы за кролями носились, — вступила другая сестра, Ваня, средняя после Ёлки и старшая перед Горкой.
Кроткая, но строгая. Оля поняла это то ли по выверенным движениям, которыми она узелок за узелком накидывала петли на вязание, даже не глядя. То ли по взгляду, которым она пригвоздила Горку, когда та в очередной раз потянулась за печеньем. Этот слегка липучий взгляд подействовал лучше слов. Говорила она коротко и со знанием, поэтому Оля к ней прислушалась.
— Нореведы ведали норами, в которых кроли эти в прятки играли, — Ваня отложила вязанье. Оля крепко призадумалась.
— Никогда о такой профессии не слышала, — озадаченно призналась она.
— Работа везде работа, — пожала плечами Двоиня.
— Только в нави, матушка, — подала слабый голос старшая сестра и тут же опустила лицо.
Голос этот прошелестел падучей листвой, но в молчании грянул громом. Взгляды приковали её к месту, забивая в дальний угол стола. Глаза её потухли поздним кленовым листом, что падает в ноябре с дерева после ночных заморозков.
— Не перечь, Доляна, — строго указала мать после недолгого, но напряжённого молчания. — Ты только путаешь нашу гостью.
— И пугаешь, ууу, — смешливо отозвалась Горка. Коник цокнул по столу, завалившись на бок.
Густое молчание повисло в воздухе. Образа пялились бледными дисками лиц со стен. Оля только сейчас ощутила это явственно, будто неживые наблюдатели следили за ней, препарировали мечущийся разум.
Тяжёлое лицо в очках, мужское, угловатое — не образок, но картина, видимо, отца семейства, подумала она, решив когда-нибудь после зарисовать. Очень уж понравился ей этот учёный взгляд. Мужчина смотрел на неё из рамы, висящей в углу столовой.
— Я не напугана, — решила вернуться к волнующему вопросу она. — Просто жду звонка из справочной. А у вас есть телефон?
Взглядом Оля обежала видимое пространство, но ничего не нашла. Лавки, стулья, стол, глухие комоды, стенка с посудой — вот и вся мебель, что наполняла столовую.
Две плотно закрытые двери по обе стороны — две комнаты прятались за ними. Может где-то там телефон, задавалась вопросом Оля, но не решалась спросить прямо. Двоиня махнула рукой.
— Мы тебе поможем, не переживай, — расплывчато пообещала она, метнув быстрый взгляд на Ёлку.
Безмолвная борьба глазами закончилась тем, что Двоиня стряхнула мрак с лица и улыбнулась.
— А ты, Олюша, можешь пока у нас остаться, пообжиться, вдруг сильно понравится, — улыбка расплылась шире, а Олю как током ударило.
Кадр. Вспышка. Гладкая ладонь легла на её макушку и голос другой женщины, не Двоини, но родной и очень знакомый позвал.
— Где же ты, Олюша?
Голова раскололась ударом грома, сжатые ладони упали на стол. Застонав сквозь зубы, Оля пригнула лицо. В хатке воцарилась тишина, только угольки потрескивали в печи, да самовар пыхал паром.
Пуф, пуф. Пуф, пуф.
Тук, тук. Тук, тук.
Стучало в такт сердце, кровь била в виски, обжигая щёки. Настороженные взгляды перекрестились, облепив её своим вниманием.
— Что с тобой, милая? — участливым тоном спросила Двоиня.
Иванна уже держала её за руку, Горка обнимала за колени, и даже Доляна привстала со своего дальнего угла и смотрела на неё с беспокойством. Только Ёлка выглядела отстранённой — жевала бублик, макая его в кофе, её отстранённость была почти наигранной.
— Голова разболелась, — просипела Оля. Двоиня покачала головой.
— Выпей ещё кофе, поможет, — снова взмах рукой.
Доляна встала, взяла полотенце, смочила водой и отдала Оле. Та приложила к полыхающему лбу, откидываясь на стуле.
Дальше завтрак проходил в тишине. Только звуки жевания и сёрбанья чаем разделяли минуту от минуты. Оля приходила в себя, туман развеивался. Приступ показался пусть и тревожным признаком, но не критичным симптомом. Она даже расслабилась и снова осмотрелась. Вот бы заглянуть за ту дверь, что слева.
Её почему-то тянуло туда, словно там её что-то ждало, звало, молило о встрече. Но просить показать спальни было как-то неправильно.
Божья коровка ползла по раме, перебирая лапками. На сложенных крыльях — семь точек. Три слева, четыре справа. Букашка остановилась и принялась умываться, ловко перебирая жвалами. Оля залипла на ней взглядом, находя в наблюдении успокоение.
— А откуда ты приехала? — это Горка, звонкая и яркая, подёргала зазевавшуюся Олю за рукав ветровки.
Та вздрогнула и округлила глаза. Что она могла ответить? Память молчала, часы оттикали ещё одну минуту. Горка трактовала молчание по-своему, и игнорируя предостережительное шипение старших, ещё раз подёргала Олю.
— Ты всё-таки дух, да?
— Ёдгора! — громко осадила Двоиня, взмахнув в предостережение тряпкой в воздухе. Горка тут же спрятала лукавый взгляд в скатерть. А мать семейства обратилась к Оле.
— Не обращай внимания, она в фантазиях своих гуляет. Маленькая ещё, — но острый взгляд, пригвоздивший младшую дочь к месту, говорил о том, что слова матери ширма от действительности. Доляна снова подала свой тихий, но звучный голос.
— Не обращай внимания на всех нас.
Двоиня цыкнула теперь уже на вторую дочь, прищурив тёмно-каштановые глаза. Настроение этим утром скакало, как на карусели. Взлёт, падение, взлёт, тревожное ожидание и снова... Падение. Метафорическое, конечно.
— Прогуляй Олюшу, ей нужен воздух, — обратилась мать к Ёлке.
— Олюша
Снова. Закружилось, засверкали воспоминания в голове. Мягкие локоны, добрый взгляд, объятия и слёзы в уголках глаз.
— Я скучаю по тебе, — услышала Оля, но не из этого мира, а из другого.
— Возвращайся поскорее, мы с папой ждём. Береги себя.
Хижина то пропадала, то появлялась снова. Перед глазами всё кружилось, плясало с безумной скоростью.
Оля хватанула ртом воздуха. Взгляд из картины жёг, как пламя. Силился проделать дырку в том месте, где растеклось белое пятно утерянной памяти. Балаган из неясных чувств и эмоций восходящей силой давил на голову изнутри, грозясь разорвать её взрывом.
— Я подышать, — Оля подскочила со своего места. — Спасибо за завтрак! – успела крикнуть она, выбегая на порог.
Благо, следом за ней никто не погнался. Скрипнула, хлопнула входная дверь, и Оля, не удержавшись на ногах, стекла прямо на ступени. Дрожащие пальцы откинули обложку планера, отогнули несколько листов в поисках чистого. Лайнер зашуршал по плотной бумаге.
Большие светлые глаза, сдобные руки, рот мягкой пухлой волной под чуть длинным носом. Лица сестёр мазками, как грибы вокруг грибницы. Искажённое отражение в самоваре — лицо девушки, исполосованное испугом.
Всё парит, кружится, будто только что прозвучали страшные вести. Но вестей не было. Только строгое лицо в очках смотрело на всю эту картину, выглядывая из деревянной рамы. Безмолвный наблюдатель.
Лайнер оставил кляксу, Оля захлопнула блокнот и в унисон скрипнула входная дверь. Нервы, напряжённые до предела, отпустили тяготу, когда рядом плюхнулась Ёлка.
— Как голова? Прошла? — спросила она, глядя не на Олю, а вдаль, за забор, за горячий воздух, за зелень, дальше неба и солнца, дальше всего этого посёлка.
— Мне надо уйти! Я хочу обратно на трассу, там уже и автомобили ходят, — Оля решила, что дольше здесь не задержится, слишком странное всё было, слишком пугающее. Даже ясный день не развеивал гнетущей атмосферы, которую нагоняла деревня.
— Нельзя, — жёстко ответила Ёлка. — Останься ещё немного.
— Почему? — ответы требовались прямо здесь и сейчас, иначе, ей-богу, Оля слетит с катушек.
— Ты уже попалась, поэтому раньше времени нельзя, — стояла на своём Ёлка. — Ни на поле, ни к трассе. Слушай меня, эй! — она потрясла её за плечи и заставила посмотреть себе в лицо. — Не спи, Оля! — янтарный взгляд остановился ровно напротив.
Остро укололи сузившиеся зрачки. Оля вдруг подумала, что эти глаза напоминают ей кошку. Только перед ней был человек. Настороженный и почти раздражённый. Но глаза... Эти глаза. И снова воспоминания, что утекают, не ухватишь за хвост, не остановишь, не задержишь, не рассмотреть ничего за клубящимся в голове туманом забвения.
— Олюша..., — с трудом прошептала она, рот высох от нервного напряжения.
Ёлка настороженно глядела на неё, как бы пытаясь безмолвно сообщить о чём-то, но не решалась.
— Откуда она знает? Откуда знаю я?
— Секретик, — выдавила улыбку Ёлка, а потом приблизилась и зашептала в лицо, опаляя кофейным дыханием. Пальцы её она стиснула в своей руке почти до боли. — Тебе нельзя уходить сейчас.
— Почему?
— Потом расскажу, — уклончиво ответила Ёлка.
Олю уже неслабо раздражал тот факт, что она не получает ответов на самые простые вопросы. Убеждённость в том, что она попала в какую-то странную секту, усилилось в разы. На плечи накатила дрожь от жгучего чувства ожидания чего-то очень плохого, что надвигалось на неё, подобно туче.
Дверь скрипнула, и в щель выглянула Горка. Ёлка шикнула на неё, махнула рукой. Та спряталась. Шторки на окне разомкнулись — Доляна смотрела темно и тяжко, а Олю не покидало чувство, что все здесь за ней пристально присматривают.
Она передёрнула плечами, солнце жарило в самую макушку, огненно-белым пятном стоя в зените. Глазам было слишком ярко, а над губой образовались маленькие капли пота.
Как в осеннюю пору может быть жаркий день после холодной ночи, оставалось загадкой. Но оставить ветровку у Ёлки дома она не осмелилась, вдруг придётся срочно бежать — тогда стоит иметь всё при себе. Заметив эти метания, Ёлка одобрительно хмыкнула.
— И то дело, всё своё носи с собой, — протянула она руку, помогая подняться. — Пойдём, тут близко.
— Куда? — на Олю снова напало сонное оцепенение, разум не мог справиться с борьбой.
Слишком много всего навалилось. Она просто шла, куда её вели. Действовала на автомате, и Ёлку это, кажется, полностью устраивало.
— К деду по имени Иго, он тебе понравится, он у нас самый умный, — сказала она, настойчиво таща Олю за собой.
Дорога, полная пыльного, оранжевого песка, хрустела под ногами. Травинки сохли, опускали под тяжестью зноя свои кончики. Оля также опустила голову, подавленная всем происходящим и необычайно знойным полуденным пеклом.
Бараки, поставленные лицом друг к другу, по два этажа на каждом и окна, смотрящие словно друг другу в глаза, светились стариной потрёпанных крыш, которые даже солнечный свет не был способен сделать хоть сколько-то приветливыми. Они смотрели издалека, не приглашая к себе, но и не отвергая, если решишь приблизиться.
Есть три реакции на опасность: бей, беги, замри. Оля открыла четвёртую — усни.
Она будто оказалась в забвении, спотыкаясь о собственные мысли, о комок неопределённости, что как песок рассыпался под ногами. До странного логичная мысль родилась в её разуме: как можно бороться, когда даже не помнишь, боролся ли ты хоть когда-то в жизни. Не помнишь, кто ты такой. Где друзья и кто враги. Кому можно довериться, и можно ли верить хотя бы самой себе.
Глава, в которой Оля узнаёт что-то новое об удильщиках.
Сейчас должна быть поздняя осень, думала Оля, вылавливая те обрывки памяти, что вяло плескались в её голове. Она помнила ночную, зябкую прохладу, седеющие оранжем кроны деревьев и почахлые кустики. В такое время года морозы ещё не наступили, но в босоножках уже не погуляешь и, нет-нет, да прикроешь уши вязаной шапкой.
Оля придирчиво осмотрела свою одежду — да, одета по осени. Но Ёлка и остальные...
Ладно, Баба Макошь — старики зимой и летом в одном наряде. Новая знакомая же щеголяла в шортах и футболке, мать и сёстры хвастались цветастыми сарафанами на бретелях. «Не по погоде» оказалась одета лишь Оля, теперь преющая и мающаяся под парником ветровки.
Может, «бабье лето» как раз наступило, сложила слабое предположение она. Но огороды, деревья, кусты, поле — всё было таким, словно и не знало первых заморозков: сочное, яркое, кричаще жаркое.
— Какой сейчас месяц? — решилась всё-таки спросить она у Ёлки, бодро и задорно шагающей рядом.
Пусть, даже если подумает, что Оля сошла с ума. Какое ей дело? Лишь бы вернуть память, да покинуть странное место. Ёлка даже ухом не повела, ничем не выдала, что что-то было в вопросе не так.
— А какая разница? Ты ведь просто хочешь вернуться домой. Так какое дело, какой сейчас месяц? — беспечно ответила та.
— Я тут пытаюсь хоть что-то вспомнить, а ты мне совсем не помогаешь, — надулась Оля.
— Просто верь мне, ладно? — Ёлка вдруг остановилась и стиснула Олю за плечи. — У тебя стресс, я помогу выбраться, всё будет окей. Дай себе время.
Мимо с громким жужжанием пронёсся шмель. Оля проследила взглядом траекторию его полёта, и поняла, что за разговорами, они подошли к месту, куда с такой спешкой тащила их Ёлка.
Девушки стояли между двумя бараками, пялившимися на них пыльными зенками окон. Форточки легонько хлопали, да посвистывали пружинами, покачиваясь на ветру. От стёкол отскакивали лучи света, бросались под ноги солнечными зайчиками. Двери подъездов чуть косились, старые и облупленные. Бордовые хлопья краски валялись на земле, видать, досюда веник Бабы Макошь не добирался.