Странные дела в Кроличье-Норево
Но для чего всё-таки эта таинственная старушка встаёт ни свет ни заря? Оля хотела уже спросить у Ёлки про Бабу Макошь, но та уже усвистала в сторону одного из бараков и принялась тарабанить кулаком в окошко на первом этаже. Оля поспешила за ней.
— Не открывает, — сморщив нос, встала на носочки Ёлка, чтобы лучше разглядеть то, что скрывалось за бликующими стёклами.
Оля последовала примеру — с любопытством ухватилась пальцами за подоконник. Часть комнаты, которую она увидела, ничем её не удивила. Односпальная, аккуратно застеленная постель, пузатый холодильник «ЗиЛ», громоздкий стол, да стул на подпиленной ножке. На стенах узорчатые ковры.
— К чему такая срочность? — спросила она у Ёлки, которая, кажется, растеряла свой позитивный настрой и выглядела немало встревоженной.
— Он должен тебя увидеть. Это очень важно, — Ёлка потёрла красную полоску загара на щеках и пригладила выпавшую из причёски прядь за ухо.
Руки её ловко перевязали хвост, затягивая с силой так, что на мгновение веки её натянулись, сделав взгляд почти лисьим.
— Честно сказать, я вообще потеряла суть происходящего, — пробормотала Оля, сжимая руки в кулаки.
Здесь никто ничего не собирался ей сообщать, ни люди, ни даже справочная. Она чувствовала себя одиночкой в мире сумасшедших. В мире кукол или даже теней. Где все только притворяются, повторяют: «терпи, жди, верь». Фигушки. Оля будет настороже, будет готова бежать, если что-то пойдёт не так. Только куда бежать — оставалось вопросом открытым.
— Агу-а. Агу-а-а, — захныкал поблизости ребёнок.
— Ложку за маму, ложку за папу, — услышала она второй голос. — За сестру, за брата. За сестру, за брата, — отчётливо, громко, из барака напротив.
Оля застыла, повернув лицо на звук. В окне второго этажа мелькнула тень. На подоконнике с внутренней стороны она заприметила девчачью фигуру. Заскрипело старое дерево распахнутой наружу рамы, осыпаясь на землю щепой.
— Эй! — крикнула Оля, незнакомая девочка улыбнулась, подмигнула и скрылась в тенях.
Из окна вовсю болтала пластинка с аудиоспектаклем про голубого щенка. Слышался звон посуды, топот ног и взрослые голоса — мужской и женский.
Женский был ниже, грубее, а мужской более мягким, даже местами заискивающим. Хлопнула дверца шкафа. Скрипнули половицы. Муравьи проложили дорожку перед носком Олиного кеда.
— Ай, чёрт с ним! — воскликнула она и сиганула к подъезду второго барака.
Ещё одни живые души, ещё одна возможность расспросить о происходящем, ну, или хотя бы понаблюдать, что за странные люди живут в этом Кроличье-Норево.
— Ты куда? Стой! — Ёлка ринулась следом и схватила её под локоть, когда Оля уже держалась за круглую ручку подъездной двери. — Зачем?
— Секретик, — язвительно прошипела Оля и вытряхнулась из хватки. — Раз уж нет тут твоего деда, то хоть с соседями его пообщаюсь. Может знают, куда ушёл.
— Это не мой дед, — нахохлилась Ёлка, но останавливать не стала, вошла следом.
Подъезд изнутри напоминал ржавую консервную банку. Деревянные ступени скрипели от каждого шага. Пыль лежала толстым слоем на перилах, и только следы пальцев — детских и взрослых виднелись дорожками то тут, то там. Шаткая лестница привела девушек на второй этаж.
Открытые настежь двери квартир, запустение и бордовые полосы по стенам, у самого пола. Шум и гам из конца коридора.
Оля ринулась к ответам, даже не до конца понимая, о чём будет расспрашивать местных. Но страсть как хотелось посмотреть в лицо той девочке, что подмигивала ей из окна.
Из конца коридора на трёхколёсном велосипеде вырулил мальчик лет пяти. Взвизгнул шинами, понёсся навстречу Оле и Ёлке, громко гыгыкая и хохоча.
Худой, с сереньким пучком почти прозрачных волос на макушке. Сам как пыль — пучеглазый и губастый, нескладный. Нижняя челюсть чуть выступала, при улыбке нижний ряд зубов оголялся, словно мальчик черпал ртом воздух, как воду. Оля отшатнулась. Ёлка за её спиной сделала глубокий вдох.
— Привет, Петро, — поздоровалась она с мальчиком, тот ничего не ответил, только мигнул блёклым глазом и понёсся по коридору дальше, а Ёлка наклонилась к Оле. — Семья Климента и Тальяны. У нас говорят: их семеро по лавкам, да десять на печке.
У Оли глаза полезли на лоб, брови подпрыгнули недоумёнными галочками, и она остановилась, вперив взгляд в Ёлку. Шутит ли? С неё станется.
— Как такое возможно? — шёпотом спросила она, когда не увидела и капли лукавства в лице напротив. Ёлка напрягла челюсти, поиграв желваками.
— Тебе не нужно с ними говорить, они не совсем нам соседи, не как остальные, — невпопад ответила она, снова скрывая больше, чем готовилась услышать Оля.
От слов этих у неё пошли мурашки, но очередной не-ответ на вопрос взвинтил обиду, и она, плюнув на всё, уверенно пошла к квартире.
С каждым шагом напряжение нарастало, мышцы сковывало тревогой. Говорливый шум приближался, позволяя вычленить обрывки фраз.
Обычная семья, уверилась она, услышав, как старшие сюсюкают младших, кто-то монотонно читает книгу, декламирует стихи вслух, двое других играют в слова. Это Ёлка жути специально наводит, решила Оля и заглянула в дверной проём.
— Ой, — сказала она вместо «здрасьте», ничего иного вырваться из неё не смогло.
Гомон стих. Тонко пискнул младенец на руках у девицы, которая подмигивала Оле из окна. Тик-так. Стукнули настенные часы, а Оля ухватилась за дверной косяк, чтобы не сползти на пол от увиденного.
Дородная, нет, великанских размеров женщина восседала в центре комнаты на шатком кресле-качалке. Рядом с ней на маленькой кособокой табуреточке — крайне скромных пропорций мужчина. Даже Оле он был бы ростом по грудь, если бы поднялся на ноги. Под халатом женщины обрисовывались холмы. Не два, как было бы анатомически правильно, а шесть. Но за холмы можно было принять и складки невероятно жирного тела.
Трёхэтажные кровати были засильем детей разных возрастов. Все пучеглазые, пыльно-русые и с выдвинутой нижней челюстью. Десятки глаз впились в гостью с ледяным интересом косяка хищных рыб. Женщина сонно мигнула и скрипнула креслом, подавшись вперёд.
— Ты зачем к нам духа привела? — грудным голосом спросила она сквозь Олю.
Та вздрогнула, вцепилась в дверной косяк сильнее и не сразу поняла, к кому обращается чудище.
— Это гостья. Олей звать, — выступила вперёд Ёлка, слегка прикрывая собой спутницу. Та таращилась на семейство и не могла отвести глаз. — Не волнуйтесь, тёть Тальяна, мы пришли узнать, может видели деда Иго? Дома чой-то нету его.
— Видали час назад, коромысло купать ушёл, — грузно пошевелилась женщина, а потом снова посмотрела на Олю. Жирный подбородок её дёрнулся, и Оля заметила густой пот, стекающей по толстой шее-пеньку. — Гостья, значит?
Всё семейство молчало и даже, как будто дышало тихо-тихо, внимая каждому движению Тальяны. Муж поджался, приник к бугристом боку жены. Лицо его было пустым, безжизненным.
Тик-так. Секундная стрелка застряла на мгновение и дёрнулась, высвобождаясь. Жжж. Пошла дальше своим ходом. Оля панически продумывала план отступления, когда сзади кто-то дотронулся её ноги и она подскочила, словно отпущенная пружина.
— Ай!
Петро, которого они видели в коридоре, вернулся и теребил её за штанину джинсы, молчаливо пялясь снизу вверх. Нижняя челюсть его ходила ходуном, будто он собирался что-то сказать. Ёлка сделала шаг назад и незаметно отпихнула Олю, подпинывая Петро, чтобы отстал.
— Гостья, значит? — также медленно и безжизненно повторила Тальяна.
Тело её колыхнулось волной, когда она сделала движение, будто собирается подняться из своего кресла, к которому возможно приросла много лет назад.
У них маленькие дети, значит он с ней Ужаснулась Оля внезапной догадке. А Тальяна уселась обратно и сложила руки на необъятном пузе, скрепив пальцы в замочек.
— Ищете ей дом? — голова наклонилась вперёд, собирая подбородки в гармошку.
— Нет-нет, — быстро ответила вмиг оклемавшаяся Ёлка. — Говорю же, деда Иго искали, — и сделала ещё шажок назад, подталкивая Олю. — Мы пойдём, извините за беспокойство.
— Беспокойство, — толстое тело снова заколыхалось в кресле, а потом холодный взгляд пригвоздил Олю к стене. — Может пойдёшь за дедом, а она с нами посидит? Хорошая девочка, — заквохтало в её глотке, будто та живую курицу проглотила. Огромный живот подозрительно заурчал.
— Спасибо, — Ёлке почти удалось вытолкать Олю в коридор. — Мы пойдём.
— Таленька, — тихий-тихий мужской голос, тонкий, как скрип старой обуви. Оля не смогла сдвинуться с места. — Оставим её нам?
Климент поднялся со своего табурета, взвизгнув старым паркетом, и на цыпочках потянулся к жене, ожидая ответа. Оля тонко вскрикнула, а Ёлка силой выпихнула её в коридор и бросилась прочь.
За ними с неразборчивым воплем и треньканьем велосипедного звонка нёсся маленький Петро. В комнате, где находилась семья, что-то загрохотало, и снова поднялся шум. Стук шагов и тяжёлый мерный грохот. Тальяна поднялась на ноги.
Сердце Оли билось быстро-быстро, как загнанный заяц, но уже не от того, что чувствовало опасность, а потому что у неё снова случился приступ.
Вспышка. Треск. Суставы свернуло жгутом, а перед глазами светлое окошечко смартфона. Длинная трещина пересекает экран.
Ленка.
— Скоро увидимся.
Ленка.
— Очень жду.
Ленка.
Синие звёзды глаз, родинка над верхней губой, шрам под волосами за правым ухом.
Ленка.
Последний процент. Экран погас. Чернозём под затылком, ёлочная веточка покачивается над головой. Мир — красное пятно, тонет в бордовой реке, взрывается.
— Оля! — резкий шлепок вытряхнул из забвения, и девушка распахнула глаза.
Бараки остались за спиной, тихо шелестела трава на кромке поля. Бабочка раскрыла широкие крылья, по-королевски восседая на ярко-алом цветке мака. Жара. Боль. Щека горит. Оля проморгалась и прислонила к щеке руку. А тут и лицо Ёлки. Смотрит с исследовательским интересом.
— Ну, как ты? — спрашивает.
— Это ты меня ударила? — заторможено уточнила Оля, ещё не отойдя от видения: ощущения треска и боли, последнего процента на экране, будто жизнь разом разрядилась и погасла.
— Ты молчала, а потом вдруг отрубилась, — почесала в затылке Ёлка. — Не реагировала ни на что. Пришлось применить дедовский метод.
— Ну, спасибо, — Оля не решила, обиделась она или нет. Но несмотря на припёк от недавнего удара, в голове сложился маленький пазл. — Какие-то слова или звуки рождают воспоминания, — честно призналась она, глядя на Ёлку.
Та понимающе нахмурила брови.
— Что ты вспомнила?
— Сейчас был телефон. Ленка — контакт в нём. Это кто-то знакомый мне, у нас была переписка. Она ждала меня, а потом..., — Оля сжала руками виски и застонала, усаживаясь прямо в стрекочущую насекомыми траву. — Кажется, я схожу с ума.
— Не сходишь, — присела перед ней Ёлка. — Просто расскажи мне всё по порядку. Что и когда ты вспомнила?
Оля в подробностях поведала ей всё, что приходило в видениях и что вызвало вспышки памяти. В приступе внезапной откровенности она даже посетовала и на происшествие с тёткой в автобусе, и на то, как глупо её забыли — как такое вообще возможно, горестно качала она головой. Ёлка пристально щурилась, внимая каждому слову.
— И ещё эти, — Оля сжала охапку травы под собой, впиваясь пальцами в рыхлую землю. — Что это за кошмар там был?
Её блестящие остаточной паникой глаза уставились на Ёлку почти с обидой. Почему та допустила, чтобы Оля это увидела, если знала.
— Жуткие, да, — Ёлка стиснула руками собственные колени, явно раздумывая, стоит ли откровенничать. — Но не слишком опасные. Слышала про рыб удильщиков? — невпопад спросила она.
— Живут на дне океана, — кивнула Оля, вдруг понимая, почему вся семья показалась ей такой до жути знакомой.
На фотографиях удильщики выглядели очень похоже. Пучеглазые, зубастые, серые, с выдвинутой нижней челюстью... Брр. Несмотря на жару, холодный пот выступил под ветровкой. А Ёлка наклонилась ближе и прошептала тоном, каким доверяют государственную тайну.
— Самец удильщика вцепляется в самку и становится её придатком. Самка всему голова — и охота, и добыча, и защита. Не спрашивай, как они охотятся... Детишки у них такие же. Приросшие к матери. Вот и думай теперь, — закончила она, и лицо её стало вдруг каким-то бледным, даже полоска загара на носу и щеках посерела.
— Что здесь происходит? — Оля не нашлась, что ещё спросить.
Рассказ её до жути напугал, как и аналогия с удильщиками. Не бывает в жизни такого. Байки какие-то. Или бывает? Если да, то это же жуть как страшно. Под палящим солнцем стало совсем зябко.
Она смотрела на Ёлку, ожидая ответа и та понемногу оттаивала, возвращая себе привычный вид. Вдруг лицо её разгладилось, снова стало беззаботным, весёлым. Она рассмеялась и хлопнула Олю по плечу.
— Да пошутила я! Обычные они, — Оля не поверила и продолжила сверлить её ожидающим взглядом. Ёлка закатила глаза. — Ты просто перенервничала, потерялась и намёрзлась за ночь, бывает.
Оля поняла, что больше информации она не получит, и, сглотнув сухость в горле, сделала вид, что ответ её устроил. Всему своё время. Успеет ещё разговорить упрямую знакомую.
Тем более, теперь ей иррационально захотелось остаться здесь на подольше, разгадать тайну этого места. Даже страх отошёл, уступая место любопытству. Было своё очарование и загадка, которая цепляла, не отпускала.
Полдень вступил в полную силу, и, возможно, Оля окончательно сошла с ума, но Кроличье-Норево вдруг показалось ей гостеприимным, несмотря на то что она пережила совсем недавно.
Отряхнув джинсы от песка и травинок, она протянула руку Ёлке, помогая встать с земли. Та ухмыльнулась краем рта, но что-то в её лице на мгновение сверкнуло тревогой.
Глава, в которой с Олей, наконец, связываются.
Недолго выдохнув, девушки вернулись к баракам — неугомонная Ёлка настояла. Мол Дед Иго совсем скоро появится дома, и, кровь из носу, нельзя им его упустить.
Оля переминалась с ноги на ногу, в попытках усмирить тревогу. Она очень старалась не смотреть в сторону второго этажа соседнего барака. Страшно было снова увидеть кого-то в окне, ещё страшнее было, если её вдруг позовут или выглянет одутловатое лицо Тальяны.
Велосипед маленького Петро притулился у входа в подъезд, брошенный и одинокий. На изогнутом руле умостилась точно такая же бабочка, какую Оля приметила на окраине поля. Кровавого оттенка крылья её сложились, так что можно было рассмотреть рисунок с обратной стороны — водоворот загогулин и точек.
— Шой-то ты тут, Ёленька? — дребезжащий голос старика прозвучал совсем рядом и немножечко снизу. Оля обернулась на звук.
Сухонький старичок, ростом с ноготок, скрюченный, как сучок отпиленной деревяшки, проседал под тяжестью широкого коромысла. Вёдер на коромысле не было; дуга будто влипла в согбенные плечи, против воли вызывая щемящую жалость.
— Гостью привела, деда, — тепло улыбнулась ему Ёлка и двумя руками указала на Олю. — Пришелица, представляешь? Она с поля к нам забрела, и теперь я за ней приглядываю, — Ёлка светилась, как новогодние огни, полная раздутой гордости за саму себя.
А вот Оле было непонятно, откуда эта гордость взялась — девчонка чуть не погубила её, не остановив, когда та по глупости потащилась к семейке удильщиков-людоедов.
— Как звать? — уставился на неё Дед Иго. Тяжёлый груз на плечах его совершенно не смущал.
— Оля.
Дед выпрямил спину, рывком поправляя коромысло. Дерево застонало с мольбой от этого резкого, почти молодецкого движения. Ёлка смотрела на Деда с благоговением, нервно потирая локоть с маленькой ссадиной на косточке. Повисла неловкая, настороженная заминка.
— Поможешь старику, Оля? — испытующий взгляд бросился в лицо вместе со странным трепетом, от которого по загривку пробежал мелкий озноб. — Надобно нам человека одного навестить.
— Соглашайся, — ткнула её пальцем в бок Ёлка и самовольно выступила вперёд. — Конечно, деда, мы поможем. Пойдёмте уже, — она нетерпеливо суетилась, покусывая ноготь большого пальца.
Дед Иго кривенько ухмылялся, но не терял добродушного, солнечного настроения. Скрипнув коромыслом, он повёл девушек в центр деревни.
— Я слышала, — Оля попыталась сформулировать волнующую её мысль в вопрос, но вышло не слишком удачно. — Тальяна сказала, вы коромысло купали, что это значит?
— А тебе к чему знать?
И этот туда же, с досадой поняла Оля. Вопросом на вопрос отвечает. Они все блаженные в этом диком селе, небось, и телевизора никогда в жизни не видели. Дед же помолчал и, не дождавшись реакции, продолжил:
— У всего есть конец и начало. У каждого действия, каждой былинки и маленькой мушки. У жизни есть рассвет и закат. Так каждое дело имеет конец и начало, где конец — цель, к которой стремится это действие. Это и называют тайным замыслом, — он шатко переступал ногами, обутыми в поношенные боты.
Подошвы были подклеены неровно, клеевые дорожки жёлтыми змейками таращились из стыков.
— Мой — коромыслом промышлять. Ёлкин, — он бросил на девушку быстрый взгляд из-под бровей. — Тебя сопровождать. И так далее.
— А Тальяны и Климента? — поинтересовалась Оля.
Дед Иго вздохнул, плавно качнув верхней частью тела.
— Преумножать, — коротко ответил он, не потрудившись объяснить подробнее.
Но от ответа этого Олю всю передёрнуло.
Возникло ощущение, что преумножение это ей и грозило, останься она в том бараке на подольше. Только на что её должны были умножать и зачем — было неизвестно. Пусть даже на ноль. Смысла, как и успокоения эти размышления не добавляли.
— А цель у всего этого какая? — продолжила допытываться она, спустя малое время молчания.
Дед лица не повернул, только пуще зашаркал ботинками, поднимая мелкую пыль с дороги.
— Слыхала про Уробороса?
Алая бабочка присела на коромысло, будто преследовала Олю, приглядывала за ней. Оля кивнула головой. Конечно, было такое на курсе, посвящённом мифологии. Ненасытный змей, загнутый в бесконечность, кусающий себя за собственный хвост.
— Вот и цель. Всеобщая. Для всех.
— Пожирать себя? — оцепенела Оля.
Ёлка слушала с внимательной тщательностью и даже рот немного приоткрыла, не вступаясь в диалог.
— Нет, внучка, — хохотнул Дед Иго. — Конечно, нет. Это — кому угодно так маяться, пожалуйста. Но всеобщая цель жизни — не дать пожрать Уроборосу наши души. Ведь мы и есть Уроборос, и часть его, и тело, и плоть, и пища.
Оля запутывалась всё сильнее. Её накрывало изнутри липкой паутиной, затягивало и прицепляло к этому Кроличье-Норево, как бабочку булавкой пристёгивают к рамке коллекционера. Каждое новое знакомство распаляло любопытство. Разжигало пламя желания найти во всём этом бреде смысл.
Не может ведь быть такого, что вся деревня поддалась массовому психозу. А если и может — безумие всегда притягивало пытливые умы. В бреде шизофреника мы часто пытаемся вычленить отдельные фразы, наполненные смыслом. В глубине души мы верим — сумасшедшие знают больше нас и могут сказать больше, только нужно разобраться, понять то, что они пытаются донести.
У самой пятиэтажки Оля приметила ту самую шину, на которой сидела утром. Словно годы прошли с тех пор, хотя на деле — несколько часов.
По правую руку притулилась деревянная постройка с вывеской: «Пункт милиции». Синие буквы на белом фоне. Оля помнила, что милиции давно не существует — она стала полицией, но здесь, видимо, время шло по-своему, деревня не спешила включаться в свежие веяния остального мира.
Единственное окошко было светлым и чистым, двери распахнуты на проветривание, а внутри — лавочки и дверь. За нею, видимо, скрывался дежурный. Дальше Оля разглядеть не смогла, шествие свернуло ко второму подъезду пятиэтажки.
Дед Иго остановился и подмигнул девушкам перед тем, как нырнуть внутрь. Сыровато-прохладный после полуденного пекла подъезд, распахнул гостеприимные объятия и принял их в свою полутьму.
Намалёванные кривые номера квартир на почтовых ящиках и чистота почти стерильная, гладкая — вот всё, что могло зацепить взгляд внезапного гостя.
Без страха и сомнений, ведь следовать за Дедом Иго почему-то было очень спокойно, Оля прошла на лестничную площадку, где их уже ждала квартира под номером «1».
«Доктор Апполон Аполлонов (Ясеневич)»
Резная табличка была прибита к стене рядом с дверным косяком. Круглая кнопка звонка затёрлась нажатиями множества пальцев.
Изнутри доносилась тихая музыка без слов. Что-то старинное, духовое, протяжное, как волчья песнь в полночь над тёмным лесом. Дед Иго не стал звонить в звонок, просто толкнул дверь плечом и, приловчившись со своим коромыслом, бочком протиснулся в квартиру.
Минув малюсенький коридорчик, Дед и две девушки вошли в просторную комнату, увешанную анатомическими картинками. Стекающие до пола шторы плотно закрывали окна от солнечного света. Всюду громоздились стопки книг и справочников. В углу притаилось чучело какого-то животного — то ли крупной собаки, то ли козла, в тени было не разглядеть.
— А вот и вы, голубчик! — встал из глубокого кресла высокий, сухопарый мужчина профессорской наружности.
Он поклонился одной только головой и кивнул второму мужчине — более коренастому и широкому, как комод для белья. Тот поёрзал в своём кресле, не поднимаясь, но тоже послал улыбку вошедшим.
Посреди комнаты стоял кофейный столик с чайным набором: пять маленьких круглых чашечек тонкого фарфора, такие же невесомые блюдца и большой кофейник, пышущий ароматами свежего зерна.
Музыка лилась из патефона, пластинка крутилась, шипела иголкой по виниловой поверхности. Оля подивилась тому, что сервиз был расставлен на всех присутствующих, неужели, кто-то успел уведомить их, что придут гости?
— Припоздал, Аполлон Ясеневич, не серчайте, — отвесил лёгкий поклон Дед Иго, балансируя на плечах коромысло. — Доброго дня, Ясень Аполлонович, — он послал второй поклон другому мужчине. Тот сдобно улыбнулся, надувая округлые румяные щёки.
— Не переживайте, — махнул рукой Аполлон Ясеневич. — Кофе?
— Да, — быстро выпалила согласие Ёлка.
— Нет, спасибо, — прошептала Оля, желая провалиться на месте, потому что ответ прозвучал в молчании, а оба мужчины послали ей цепкие, тяжёлые взгляды.
Дед Иго промолчал, да только крякнул. Он подошёл к столу и принял чашку из рук Ясеня Аполлоновича. Ношу свою он даже не подумал отпустить.
Музыка, словно по мановению волшебной палочки, стала тише, ушла в нижнее контральто, а после — затихла совсем. Финальная нота упала звонкой каплей в тишину квартиры. Ясень Аполлонович обратился к Оле, игнорируя Ёлку и её попытки подобраться к кофейнику.
— Вы очень кстати наведали нас, юная леди, — не снимая с лица улыбки, сообщил он; сложенные руки его теребили края рукавов собственного пиджака.
На манжетах рубашки — россыпь мелких цветных пятен, будто тот искупал руки в краске. Оля посмотрела ему прямо в глаза.
— Вы ведь поможете нам сегодня с одним щекотливым дельцем? — деловой интерес алчно играл в глазах мужчины.
Оля всё пыталась понять, что именно прячется под ширмой наносной обходительности. Что же на самом деле от неё хотят.
— Я пришла этим утром, потому что искала помощи, и мне бы уже поскорей обратно, но, если это недолго..., — ответила Оля, от растерянности теряя слова, но и такой ответ удовлетворил мужчину. Он склонил голову набок и переглянулся с Аполлоном Ясеневичем.
— Поразительно! — не потрудился скрыть восторженности Аполлон Ясеневич. — А вы знаете, как надолго к нам прибыли? — улыбаясь одной стороной губ, поинтересовался он.
Оля нахмурилась, недовольная столь навязчивым вниманием и хотела было дать отповедь, но резкая трель остановила её. Голова сама собой вжалась в плечи, тело услышало импульс — беги. Ёлка с силой ухватила её за плечо и задышала в ухо, не давая метнуться прочь.
— Не бойся, просто не подавай виду, — прошептала она, глядя, как Аполлон Ясеневич, изучив собственные наручные часы, скрылся в маленьком коридорчике.
Телефонный аппарат приютился на отдельной полочке, вбитой в стену у самой двери квартиры.
— Ало? Да. Здесь, — его смешная всклокоченная голова, сверкнув «озерцом» лысины, высунулась в гостиную. — Это вас, госпожа Ольга, справочная спрашивает.
Оля застыла и приоткрыла от удивления рот. Логические цепочки никак не желали складываться, они змеились несвязными обрывками, мешая попыткам объяснить происходящее.
Дед Иго крякнул в кружку с кофе. Ясень Аполлонович наклонился чуть вперёд, с интересом изучая реакцию гостьи.
Тик-так.
Часы в тишине отбили час пополудни.
— Баба Макошь тебя предупреждала, — горячим шёпотом напомнила Ёлка. — Мы все связаны. Подними трубку, — она подтолкнула Олю в сторону коридорчика.
Аполлон Ясеневич почтительно посторонился и спрятался в гостиной. Оля осталась наедине со странностями, которые преследовали её в этом месте. Внезапный страх заставил задержаться на мгновение перед тем, как поднести трубку к уху.