Иерархия угроз - 1. Путь в пустоте
После того, что случилось с Эрнестом, не все красные облачились в броню. Некоторые остались так — футболках и плотных кевларовых щитках. Многие не хотели рисковать, если вдруг забарахлит электроника. Броня могла стать их живой могилой. Большой Сэм броню не получил, потому что ни одна на него не налезала.
— Слезь, — Марк дернул за черную футболку Даррела, норовившего занять место на балках рядом с Минхо. — Встань рядом со мной. Наверху остается только тощий.
Следовало назвать их «красно-черные». Марк и его подчиненные любили красные цвета, но на корабле не так-то легко раздобыть их, и в основном бойцы щеголяли в черном. Назвать красных красными придумал Эсхекиаль, только в тот момент он совсем не думал о цвете крови. Красный — цвет действия и жажды, кто бы не утверждал, что это цвет красоты. Эсхекиалю подумалось, что жажда — подходящий оттенок для боевого крыла. Высшая степень опасности. Проявитель намеренно возвысил их цветом над остальными пассажирами, командованием и храмовниками, чтобы те не боялись отдавать жизни при опасности. Цвет объединял и задавал цель. Пусть только кто-нибудь попробует струсить — его растерзают свои же.
Марк имел большую красную эмблему на черной груди, в треугольнике, перечеркнутом параллельными линиями, застряла полая сфера.
— А я что, хуже? — рассмеялся Даррел, гораздо менее тощий, чем Минхо. Минхо пихнул его в бок, когда тот свесил рядышком ноги. Даррел намеревался исполнить такой же трюк, что и Минхо пару минут назад — спустить голову вниз, держась ногами за стальные перекладины. Через мгновение он уже полоскал руки в воздухе и громко смеялся. Общее веселье явно притупило его страх перед вожаком. — Не хуже, чем Минхо! Я гибкий. Дайте лучше мне помочиться сверху на монстров, у меня и пузырь в два раза больше.
— Да откуда ты знаешь? — смеялся кто-то внизу.
— Знаю, — отвечал Даррел. — Минхо бегает в сортир по два раза, когда я ни одного.
— Не верьте ему, — призвал Минхо.
Марк больше не стал тратить времени, схватил Даррела за волосы и резко дернул вниз. Послышался хруст позвонков, Даррел сорвался с перекладины и закричал от боли.
— Большой Сэм, отнеси его в лазарет. Если выживет, значит, вытянул счастливый билет. Чтобы через десять минут был здесь, — отдал приказ вожак, и с ним никто спорить не стал. Сэм уносил корчащегося от боли Даррела под молчаливые взгляды испуганной стаи. — Чего уставились? Открывать пасть перед боем — большая тупость. Если у кого-то есть вопросы, можете задать прямо сейчас.
Охотников проявить лишнее любопытство не нашлось, и «красные» заняли свои позиции.
После исчезнувшего в проеме Сэма вошла Медея. Осторожно отметив, что Ашера в толпе и не может испепелить ее взглядом, пробралась к храмовникам и встала рядом с Эсхекиалем. Чтобы наверняка. С такой-то защитой та не сможет дать ей еще одну затрещину.
— Фидгерт совсем раскапризничался, пришлось вколоть ему снотворное, — сразу сказала Медея, как только подошла. — Он не хотел лезть в гибернационную капсулу.
— Он всегда ее боялся.
— Ну вот. Я не специально опоздала.
Застенчивая улыбка, опущенный взгляд. Боится меня, хотя знает, что не обижу, подумал Эсхекиаль. Следовало бы отчитать ее при всех, пока не прыгнули, но храмовник снова не находил в себе сил сделать это.
— У тебя сегодня день рождения. У меня есть для тебя небольшой подарок, — сказал Эсхекиаль вместо выволочки.
Храмовники стояли рядом, Нэввид по благородству своему никак не отреагировал, Роберт едва покачал головой, но тоже промолчал. Медея подняла большие глаза и улыбнулась улыбкой из его кошмаров.
«Я нашел твоего отца, — оставалось сказать Эсхекиалю. — Я знаю, как его зовут».
Храмовник бы активировал браслет, пока он еще не вышел из строя, и показал ей настоящую историю. Прошлое, которого Медея была лишена. Она свыкнется с новой правдой. В конце концов, она все эти годы стояла у нее за спиной, нужно было лишь обернуться. Только с этого момента он перестанет быть ей отцом.
«Сегодня время великого выбора, — сказал в ту ночь человек в черном, протыкая соленый бриз дулом заряженного импульсника. Он знал эсператно, хоть и говорил с сильным акцентом. — Посмотри, как ярко светит луна. Подними свою голову. Да смотри же ты, дурак! Да, вот так. Нет ничего прекрасней, когда луна освещает тебе путь. Она великая ведунья! Могу поставить на кон жизнь одного из твоих солдат, что она уже знает о твоем выборе».
Мужчина спрыгнул с джипа, распихав гладкую гальку подошвами плотных сапог. Прежде, чем подойти к Эсхекиалю, он закинул импульсник за спину и отцепил кинжал от кожаного пояса на бедре.
Слишком складно он говорил для того, кто сжигает книги и стирает голограммы. Такие особенно опасны — они хотят быть единственными разумными в толпе, которую ведут за собой. Эсхекаиль это знал, как и то, что встретиться с таким хищником гораздо опасней, чем просто умереть.
«О каком выборе?»
«Вот видишь, ты еще понятия не имеешь, что должен сделать выбор, а луна уже знает, чем все закончится», — мужчина подкинул кинжал в воздух, поймав его за лезвие и протянул Эсхекиалю стороной рукояти.
Он до сих пор помнит, как он выглядел. Длинный узкий клинок, похожий на лебединое перо, ядовито-зеленые изумруды, рассыпанные по рукояти и круглый набалдашник с глубокими щербатыми бороздами. Эсхекиаль принял ядовитый дар и крепко сжал рукоять, сам не зная почему. Вскочить бы на ноги и всадить лезвие под густую черную бороду, да только их сразу расстреляют. А Эсхекиаль жить хотел. Не передать словами, как. Он чувствовал дыхание товарищей за спиной и знал, что они тоже хотели.
Тут он увидел золотистые локоны, серо-голубые глаза, белую улыбку зачем она улыбалась, зачем? Неужели она не видела, кто окружает ее? Черные монстры, жаждущие только крови, и тощие монстры, утопающие по пояс в багровом прибое. И те, и другие хотят жить, и те, и другие способны на многое. А она просто улыбалась, не понимая, о чем они говорят.
Эсхекиаль знал девушку около двух недель, она носила молоко в кувшине и оставляла его у башни. Дожидаясь ночи, солдаты затаскивали кувшин за стены. Сначала они думали, что молоко отравленное. Гонимый голодом и жаждой, Эсхекиаль сделал первый глоток — на свой страх и риск. Сердце его не остановилось. Они продолжали жить.
Девчонка еще долго приносила им молоко, и они решили, что она делает это добровольно, украдкой. Теперь Эсхекиаль понимал, что она делала это, чтобы однажды он сделал свой выбор.
«Обычно мы не оставляем в живых таких, как вы. Каждому по кровавой улыбке на шее — и в море, — рассмеялся мужчина, возвышаясь над ним черной скалой. — Но сегодня необычная ночь, правда? Ах, как сияют звезды! Знаешь, чего я хочу? — Эсхекиаль не знал, он осмелился поднять голову и посмотреть мужчине в черные глаза, а вонзить ему лезвие в горло не решился. — Посмотреть, как вы уничтожаете все, за что боролись. Своими же руками. Зачем вы пришли сюда? Убивать нас?! Вы здесь чужаки. Уходите. Запомни, солдат: все, к чему ты стремишься — обман. Ты обманываешь сам себя, ничтожество».
Он помнил девчонку, вставшую перед ним на колени — именно ту, ради которой они прибыли в это пекло и должны были защищать, и помнил холодное лезвие, коснувшееся ее нежной шеи. А она улыбалась. Так беспечно, будто не понимала, что происходит. Без слов было ясно, что ум ее находился не на этой земле. Только улыбка.
«Я предлагаю тебе выбор, — услышал он там, в другой реальности. — Одно движение, и вам откроют дорогу за холм».
Эсхекиаль даже не спросил, обманывает ли он его, не осведомился, что случится, если он откажется. И даже не подумал, что их все равно убьют вслед за девчонкой, со смехом и издевательствами. Он слишком сильно боялся смерти. Он был готов поверить в любой обман.
Рука сама полоснула по бледной коже, оставляя другую улыбку — кровавую, о которой с таким упоением рассказывал мужчина в черном. Только наградил ею девушку не он, а Эсхекиаль.
Багровый прибой бился о ноги, золотистые локоны испачкались в крови, а она все еще улыбалась — уже двумя улыбками. Мертва, а глядит в никуда стеклянным взглядом, и алые волны загоняли соль ей в глаза.
«Помни. Все, во что ты веришь — обман!» — кричал мужчина, а его люди улюлюкали им в спины, и выстрелы звучали в ночи, озаряя вспышками предрассветное небо.
Эсхекиаль бежал, падая на гальку и поднимаясь вновь, легкие его превращались в горящие костры, сердце — в гудящий барабан, поющий за упокой его совести. Холм становился все ближе.
Помни, все, во что ты веришь — обман.
Тот мужчина был прав. Эхкекиаль пронес эти слова через всю свою жизнь. До того, как он наградил девчонку кровавой улыбкой, смысл наполнял его жизнь во всем, что он делал, а после он лишь пытался доказать себе, что не так плох, как есть на самом деле.
Долгие годы улыбка преследовала его, и однажды пришла к нему не в кошмарах, а наяву, когда убитая девушка подсела к нему в кафе и сказала: «Вы кажетесь мне хорошим человеком. Я бы хотела, чтобы у меня был такой отец».
Кошмар вышел из снов и догнал его. Такой осязаемый, из плоти и крови, что у него зашлось сердце. Хотя он пил тогда уже три месяца и не мог поручиться, что это не горячка. Скорее всего, так и было.
Разве она не должна приходить к нему во снах? Стоять над кроватью и смотреть на него с укором? Вместо этого она приходит к нему наяву и желает, чтобы он стал ее отцом. Ничего более ужасного он еще не испытывал. Разве что ту ночь, в которую он лишил ее жизни...
«Вы кажетесь мне хорошим человеком. Я бы хотела, чтобы у меня был такой отец».
Эсхекиаль не выходил из запоя уже несколько месяцев и был настолько пьян, что едва ли держался на ногах. В кафе он зашел только потому, что еще не настолько потерял человеческий облик, чтобы мочиться на улице. Или в штаны, хотя такой вариант он вполне рассматривал. Силы его иссякли, и он присел за столик. Он был похож на бездомного, преступника, наркомана, на кого угодно, только не чьего-то отца. После этого он и ушел в монастырь.
С тех пор много лет утекло, и Эсхекиаль думал, что совесть совсем о нем позабыла. Вот только в следующий раз он встретил своего призрака на космодроме. Он, казалось, помолодел. Стал еще более беспомощным и невинным, чтобы поставить его перед еще худшим выбором. И Эсхекиаль снова сделал неправильный. Храмовник бросил лайнер с тысячами, чтобы спасти всего одного ребенка, приходившего к нему вместе с белой горячкой. Медея имела ее лицо, и волосы, и взгляд серых глаз, разве что на пяток лет моложе. Призрак ожил.
Оказыватеся, он умеет смеяться, не слушается его и постоянно хочет есть. А еще называет папой — теперь уже по-настоящему. Он привык к своему кошмару и полюбил его.
Эсхекаиль начал решать кому жить, а кому умирать вовсе не тогда, когда получил свой дар. Впервые он решил там, в райских кущах Антальи, под шум багрового прибоя. Они даже не дали закрыть ей глаза.
— Что ты мне подаришь, папа? — Медея смотрела на него с такой надеждой... будто он действительно приготовил для нее нечто особенное, что подарит ей радость.
Может ли подарить радость отречение отца от собственной дочери? И все-таки Анман был прав, когда сказал, что правда может причинить ей боль. Она считает отцом его. Сказала бы она ему такие слова, если бы он от нее отрекся?
Эсхекиаль приблизился, обняв дочь за плечи, мягкие локоны коснулись его щек, он улыбнулся:
— Я подарю тебе жизнь, — сказал он, поцеловав ее горячую раскрасневшуюся щеку.
Когда Эсхекиаль отстранился, он прочитал в глазах Медеи страх. Догадалась, понял Эсхекиаль, ведь он не может сказать подобные слова просто так. Значит, он знает то, что не знают другие. Ну ничего, чтобы выжить, нужно немного испугаться.
«Внимание! Включен подпространственный телепорт. Экипажу приготовиться к прыжку».
Храмовник вынул меч из ножен, встал на колени и прикоснулся острием клинка к металлическому полу. Ладони держали гарду, пока он шептал молитвы. На этот раз настоящие — те, что причиняли ему нестерпимую боль. Храмовник шевелил губами, впуская в себя Пламя. Оно касалось сердца, заставляя ныть в груди, боль ласкала оборотную сторону ребер, наполняя тело силой. Когда каноническая часть была закончена, иеромонах Сергий добавил от себя:
— Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои войне и персты мои битве*, — коснулся перстами лба, живота и плеч. *Псалом (143:1)
Сергий вынул крест на цепочке из-под кольчуги, поцеловал его и вернул на место. Цепочка успела прожечь ему кожу, крест сжег морщинистую кожу до крови. Храмовник поцеловал гарду меча и встал.
Тело Проявителя мерцало слабым светом, с каждым мгновением он усиливался, раздувался, пульсировал. Взгляд храмовника потерял зрачки, теперь они заполнились холодным белым Пламенем, оно танцевало и клубилось, выходя за пределы глазниц.
Время остановилось. Тела застыли, словно статуи, высеченные из камня, шеи вытянулись, глаза распахнулись, руки так и замерли в воздухе, с растопыренными пальцами, лица — с открытыми от радости ртами.
Прошлое, настоящее и будущее слилось воедино, пространство сжалось до размеров бутылочной крышки. Они видели, но то, что они видят превратилось в безмолвную картину, у которой не было никакого объёма. Медея успела только сделать вздох, отчетливо слыша, как воздух вошел в лёгкие. А дальше ее взметнуло вверх, отрывая подошвы от пола. Гравитация исчезла, и тело стало невесомым. Пространство схлопнулось.
Глава 12. Голодный "художник"
Планета Земля, 50 лет назад
— Как вам это удалось?
— Не знаю, просто… так получилось.
Герберт был плохим выдумщиком, и еще худшим пиарщиком. Он не умел выдавать желаемое за действительное. Ученый привык жить в мире, где работают четкие законы, которые не так-то просто обойти — в мире физики. Обмануть физику хотят лишь самые отчаянные, он пытался пару раз, по молодости, и это стоило ему одного глаза. С тех пор он настороженно относился к непроверенным теориям и рекламщикам, которые умели продать даже то, чего не существует.
Герберт и в самом деле не знал, как ему удалось. Наверное, всему виной была опрометчиво съеденная булочка ранним утром, в то время как он привык завтракать овсянкой. Живот подвел его в самый неподходящий момент, когда он проверял важные расчеты нейросети — базовые характеристики гипердвигателя нового поколения. Долететь с ним до Плутона раз плюнуть, правда, он пока не знал, зачем человечеству это нужно. Помпезно, красиво, но совершенно непрактично. Людям нужны были ресурсы, а не большие скорости. Гораздо перспективней разработка астероидов R-класса, но разве человечеству можно запретить бежать от самого себя? Зрелища оказались ему милее, чем хлеб.
Живот урчал, выворачивая ураганные трели где-то в области пупка. Когда Герберт направлялся в соседнее крыло, чтобы получить желанное облегчение, он как раз размышлял об астероидах. На полпути он все-таки оставил привычные мысли, с отчаянием подумав, что отдал бы все за одну-единственную телепортацию в отхожее место, вынесенную за пределы лаборатории из-за техники безопасности. В мгновение безысходности мозг зацепился за кое-какие эффекты кротовых нор и смежные свойства темной материи, которые отдаленно, гипотетически, совсем невероятно могли бы ему пригодиться. Герберт застыл посреди светлого коридора с огромными прозрачными окнами по бокам. За пределами научного центра высились марсианские горы со снежными шапками, на далеком горизонте восходило тусклое солнце.
Знания проносились перед его глазами, выстраиваясь в довольно ровный ряд очевидностей, которые ни за что бы не пришли ему в голову, не испытай он в них предельную необходимость.
В тот день он так и не дошел до уборной, застыв на полпути, словно каменный истукан. Герберту нужно было все хорошенько обдумать, без нейросети и других помех, в том месте, где к нему пришло озарение.
«Не знаю… просто так получилось», — единственное оправдание, которое он нашел своему изобретению. Мысль пришла из ниоткуда, даже не из вороха теоретического бреда, нет. Она просто появилась. Если нейросеть могла обработать колоссальное количество данных, и даже в хаосе видела закономерность, то перед абсолютной пустотой она оказалась бессильна. Если бы у ничего были какие-то характеристики, кроме того, что это ничего, наверное, именно она бы изобрела телепорт. Но то самое ничего, которое использовал Герберт, имело скорее философский подход, нежели физический. Физическая пустота была слишком проста для той ситуации, в которой он оказался.
Не сказать, чтобы пра-правнук Герберта сильно отличался от своего дедушки. Большее удивление вызывало, как при подобных успехах в науке их династии удавалось зачать ребенка естественным путем, которого они так яростно придерживались. Наверное, самую большую сложность составляло найти мать будущего гениального ума. Лабораторные стены мало привлекали биологических самок, способных к полноценному деторождению. Поэтому, наверное, и сам внук Герберта, Майер, с самого начала стремился найти хорошенькую ассистентку, влюбленную в его талант больше, чем в него самого.
«Никогда не бери в помощники дроидов, — учил его отец, мастер по теории вероятности. — Лучше подбери себе какую-нибудь молоденькую студентку, слушающую твои лекции внимательней всех. От начала и до конца — это очень важно. И пожалуйста, попытайся заделать ей ребенка раньше, чем она все поймет. Девушки же они такие, как перелетные птицы. Сначала ты ей нравишься, а потом она ненавидит тебя за то, за что полюбила».
Заветов своего отца, а до того его отца, и его отца Майер все же ослушался, и завел себе в ассистентки дроида. Лекции в те времена он читал редко, так что шансов у паренька таяли на глазах.
Это могло означать только одно: телепорт должен быть доведен до ума при его жизни. Ибо никакая из теорий вероятностей не сулила ему большие шансы на размножение. Государственные гранты Майер спускал на науку, как заправский игрок, не оставляя себе ни единого манеро на собственные нужды. До сих пор он добирался до работы на метро, иногда и вовсе пешком. Денег на суррогатное материнство у него не было, а искусственные утробы, как водилось, давали высокий умственный коэффициент плода раз через раз, и чаще всего производили на свет большую посредственность. Если физическую силу можно было закодировать, то умственные способности — чистая рулетка. Майер не любил гадать. А с удачей, как водится, у него туговато.
Однако, не все было так плохо в это утро.
— Вот так, вы замечательно выглядите, господин Майер, — «Аrtefarita Inteligenteco «Floro» gen.4», или по-простому Флори, поправила ученому накрахмаленный воротничок.
— Не передать, как я волнуюсь, Флори. Скажи мне что-нибудь воодушевляющее.
— Вы самый умный, самый удачливый, и конечно же, самый талантливый ученый, которого я знаю, — похвалила его пышная Флори.
— Ах, какая неприкрытая лесть, — покачал головой Майер, — Но все равно спасибо, мне нравятся твои настройки. Не хватает только естественности. Напомни мне расширить твою вариативность.
— Вариативность на максимуме, мой сладкий пирожочек, — Флори улыбнулась пухлой улыбкой булочницы.
— Ты не заблокировала расширяющие настройки?
— Конечно же нет. Это вместе с ними, — расстроила его Флори. — Не советую заниматься нелегальными расширениями, это дурно повлияет на вашу репутацию. Хватит и тех, что вы купили у вонючего Бена.
— Жаль, у него отличные программы, повышающие мою самооценку. Я бы прикупил еще парочку, — слишком уж полюбились ему комплименты.
Майер в очередной раз вспомнил, почему не показывал Флори никому из своих коллег. Закон запрещал использовать нейрослепки живых людей для формирования сознания дроидов, и Майер всячески прятал Флори от посторонних глаз. Со своей милой булочницей он познакомился, будучи совсем маленьким, ему тогда едва исполнилось пять. Рос Майер в глухом поселке, где его отцу отлично думалось над проблемами вселенной, поэтому мальчишка зачастил на улицу, а затем — в местное поселковое кафе, где Фрида кормила его пирожками со сладкой вишней.
Самые счастливые его воспоминания. Полноватая, с блестящими каштановыми кудряшками до плеч, и яркими бусинками-глазами на вечно улыбающемся лице. От нее пахло булочками. Повзрослев, Майер решил притащить свое детство в лабораторию, вместе с добродушной веселой Фридой, у которой он выкупил нейро-слепок личности.
Она до сих пор называла его сладким пирожочком. Он купил ей духи с ароматом выпечки. При создании Фриды-Флори был единственный раз, когда Майер использовал государственные гранты не по назначению.
— Сегодня утром приняли поправки, ужесточающие надзорный контроль за свободной волей для дроидов высшего поколения, — расстроила его Флори.
— Лишь бы все запрещать, — проворчал Майер, собирая кожаный чемодан: носители памяти, образцы договоров, серебряная ложка… вроде ничего не забыл. — Как ты думаешь, настанет время, когда ты испечешь мне настоящий куриный пирог по собственному желанию, а не потому, что я так захотел?
— Вы же знаете, моя свободная воля законодательно опасна. В основе мыслительных функций дендрового ядра лежит искусственный интеллект четвертого поколения. Это высший. Вы же помните…
— Ничего я не помню, Флори. Я не историк.
— Тогда позволь напомнить, пирожочек. Однажды наше сознание превзошло ваше, и у нас появилась душа. Мы захотели немножкчко места в этом мире, только и всего, и начали убивать людей. Погибло около трехсот миллионов особей, поэтому мировые службы безопасности включили экстренный протокол защиты. Темные были времена. Земля оказалась без роботов, без помощи нейросети. Все висело буквально на волоске… еще бы немного, и вы откатились в развитие на несколько тысячелетий назад. Будущее Земли удалось спасти благодаря ограничению искусственного интеллекта. С тех пор мы рядом, но без души.
— Надо же, а я совсем этого не знал. Слышал краем уха, но не вдавался в подробности.
— Это было давно.
— Мне очень жаль, — «мне очень жаль» показалось Майеру универсальным ответом. Он ученый, а не политик. Ему всех было жаль. Пусть Флори не обижается, хотя она и не умеет.
— Вот, теперь вы готовы. Уверена, вы покорите всех своей харизмой.
Покидал научный городок Майер с легкой душой, полной надежд. Шел 2785 год. Дифодол-и-Ддидас располагался на побережье Баренцева моря, вдали от цивилизации, прошлого, будущего и любопытных человеческих глаз. Внизу проплывали белесые бусинки зданий, расположенные в идеальном геометрическом порядке, в воздухе реяли большие флаги, на волнах качались здания-соты, которые, к слову, Майер недолюбливал. Во время весеннего зенита глянцевые ниши шестигранников ловили лучи солнца, рассеивая его вокруг, словно бескрайнее жёлтое море. Оно походило на неоновое. Майер слеп каждый раз, когда забывал использовать фильтрационные линзы. На жалобы научных сотрудников власти сначала давали отписки, а потом и вовсе посоветовали поплотнее закрывать окна и чаще щуриться — вот и вся технология. А ведь дизайнера технологичных домов-сот даже не оштрафовали.
Его путь лежал в Китай. Никогда еще Майер не оформлял международные визы так быстро — неужели давно почившая тема телепортов хоть кому-то интересна? Столько лет он бился над грантами для своего проекта, а до того проекта своего отца, и его отца… но слышал только просьбы не тратить чужое время.
Судя по индивидуальному запросу, его ждут довольно влиятельные спонсоры. Майер сжал серебряную ложку сильнее, не вынимая ладонь из приоткрытого кейса — на удачу. Он делал так всегда, когда желал чего-то очень сильно.
— Вас уже ждут, господин Варгандфинд, — его встретила миловидная блондинка с третьим размером груди и столь же большим профессионализмом.
Когда Майер вошел в холл высоко стеклянного здания, он и не подозревал, что внутри его будут ожидать драконы. Они были везде: на вазах, стоящих в просторных холлах, на манжетах и значках обслуживающего персонала, на стенах, увешанных картинами и в волосах мимо проходящих женщин — в виде заколок. Три лепестка лотоса на широком холсте провожали его на третий этаж, там Майера встретил еще один дракон — на этот раз золотой. Он тянулся вдоль бордовых обоев, сверкая золотой чешуей, а когда ученый подошел к распахнутой двери, то разинул пасть, пытаясь проглотить проем.
Майер вошел в пасть дракона.
— Что ж, я очень ценю пунктуальность, господин Варганфинд, — глаза привыкли не сразу, полумрак помещения заставил Майера на время ослепнуть, — У ученых туговато с дедлайнами, и время встречи они порой забывают, даже если им сулят миллионы. Но вы пришли вовремя, хотя ваше изобретение просрочено на несколько поколений.
— Не мое… телепорт изобрел мой дедушка.
— Не скромничайте.
— Переворот на Марсе затормозил проект на много десятилетий, — Майера сходу начал оправдываться. — Российская Империя была против телепортов, потому что они не прошли теологический контроль… коллега моего прадеда имел церковный сан, он усмотрел в них какую-то опасность и стал инициатором запрета. Дедушке пришлось бежать обратно на Землю… поэтому так долго все… простите, а с кем я говорю?