Иерархия угроз - 1. Путь в пустоте
Эрнест поднял голову. На него вылупилось неказистой лицо, в левом глазу его плавал еще один глаз — человеческий, с голубым зрачком. У Лукаса были такие же глаза — голубые. «Как бы мой там не оказался», — подумал Эрнест и зажмурился.
— Никудышный из тебя танцор, — послышалось над головой и сверху ринулся вонючий поток.
Он окатил Эрнетса с головы до ног, запачкав и броню, и шлем, и брюки. Нэввид размахивал мечом, крича о возмездии. Угрозу справа он встретил клинком. Щупальце только успело щелкнуть у носа Эрнеста, как Нэввид отрубил его, на всякий случай вонзив острие в лоб лупоглазого карлика. Тот вскрикнул и растекся по полу, испустив черный смог.
— Снимай, — Нэввид опустился рядом с Эрнестом, выпустив меч из рук. Кровь хлестала между пластин брони. Парень начал сдирать ее с Эрнеста, а она, как назло, отключилась и затвердела, похоронив под собой его крепкое тело. — А, чтоб тебя! Заело.
Не справившись с броней, храмовник принялся стягивать с себя кольчугу. Он шлепнул ладонью по механическому фиксатору на плече, и кольчуга отошла от тела, словно гипсовый слепок. Духота стояла такая, хоть сердце вынимай. Кольца со звоном ударились о пол — хорошо, а то под нее уже подлезала черная плесень. Нэввид был весь испачкан в крови, своей или чужой — узнает после боя. Куда подевался Эсхекиаль?!
Где ты?
Проявитель двигался бесшумно посреди дрожащего воздуха, словно не касаясь пятками пола. Воздух был совсем не воздухом и походил на жар, искажающий его объективную реальность.
Где ты?
Мимо проносились невидимые горы с невидимыми лицами, шарахаясь от Эсхекиаля, словно как от прокаженного. Пламя — его дар и проклятье. Монстры сторонились его, больше предпочитая свежую кровь. Подальше от Пламени, поближе к пище. Раненый Эрнест источал слишком соблазнительный запах. Эсхекиаль просто не оставил монстру выбора, переключив его внимание на свежую добычу. Храмовник слишком хорошо знал его натуру.
Где ты
«Хочешь спрятаться за спинами своих жертв?» — Эсхекиаль знал, что монстр боится и знал, что сам не может использовать свою силу во всю мощь. Отключение системы жизнеобеспечения отнимет триста пятьдесят три жизни, теперь уже не считая Эрнеста.
Проявитель остановился, задрав высоко голову. Вокруг стонало, чавкало и кидалось на него, но не смело прикоснуться. Сколько бы страшных гримас не строило невидимое нечто, он уже видел каждую из них. И даже страшнее, и с зубами на порядок длиннее, и с сердцами, бьющимися наружу. Еще одно лицо лишь пополнит его список обитателей ада.
Монстр возвысился над ним и сломался, нависнув сверху, словно чугунный уличный фонарь. Взад-вперед, в сторону, и снова взад-вперед — он качался, словно старался оторваться от пола и обрести ноги. «Бежать, бежать», — его мысли были слишком очевидными, и Эсхекиалю были не интересны. Он нашел корень, сердцевину, которой монстр прирос к металлу. Ему уже никуда не уйти.
Эсхекиаль протянул ладони к невидимому лицу, он даже не вынул меч из ножен. Кожа коснулась воздуха, монстр разинул широкий рот в безмолвном крике и начал проявляться.
«Выйди на свет», — думал Эсхекиаль, сжигая сиянием Пламени. Пальцы вошли в черные глазницы, лопнувшие еще до того, как стали по-настоящему видны. А он давил и давил, сжигая фальшивое лицо Лукаса в желании дойти до настоящего облика. Эсхекиалю нужна была только правда.
«Зачем ты взял его лицо?» — Эсхекиаль знал, что не получит ответа на свой вопрос. Знакомый подбородок, и щеки, и нос осыпались в прах и опали, как пепел на ветру, под ними оказалась только челюсть и плоская кость без носовых отверстий.
Пламя впиталось в серые ткани, достав до корня, а затем устремилось дальше — вниз, расходясь по ветвям плоти, словно ток по проводам. Эсхекиаль был аккуратен, как не был аккуратен никогда, обычно таких тварей он сжигал за одну вспышку и не деликатничал. Но сейчас его сила не должна была выйти за пределы потусторонней плоти.
«Больно?» — хотел спросить Эсхекаиль сквозь гневную насмешку. Больно ли тебе, тварь, когда Пламя выжигает твое нутро? Этот простой вопрос доставил бы ему большое удовольствие, но, с губ неожиданно сорвались совсем другие слова:
— Назови свое имя.
Монстр разинул челюсть и молчал. Поэтому он повторил еще раз — на этот раз по-русски, словно грубые тембры родного языка придавали сил его глотке. Он будет требовать до тех пор, пока не получит ответ. Эсхекиаль не знал, зачем, но будет. Это Пламя спрашивает, он лишь выполняет приказ.
— Арагна, — прошептал монстр затхлым дыханием. Он говорил голосом Лукаса.
Эсхекиаль с силой надавил, и сломал ладонями его лицо.
Теперь я знаю твое имя. Пути назад нет. Ты никогда сюда не вернешься.
Вместо одного сломанного появлялись десятки других. На потолке, на ящиках, на стенах — особенно на стенах. Лица наливались тугой плотью, свисая вниз под собственной тяжестью. Под натиском Пламени они все разевали рты и пытались кричать. Слишком осязаемые для тех, кто еще мгновение назад прятался за воздухом. У некоторых повыкатывались глаза, готовые вот-вот лопнуть. У одних они имели темно-красный цвет, у других — серо-коричневый. Цвета смешивались внутри глазниц грязными потоками.
Что бы Лукас не передал монстру, голосовые связки смог скопировать только один — самый корень, остальные же были немы, словно правда. Бой проходил в чудовищном молчании, только Нэввид изредка выкрикивал угрозы, и уже потом Ашера услышала свой испуганный вопль. Не хотелось не чувствовать, ни видеть, не кричать, что надвигается опасность, зная, что тебя все равно никто не услышит. Невидимые они были не такими страшными.
— Справа! — предупредила она, надрывая голосовые связки.
Хотя следовало кричать и «справа, и слева, и позади», и попутно молиться, чтобы Эсхекиаль поспешил. Казалось, Пламя только разозлило тварь, заставив его защищаться, словно раненого зверя, загнанного в угол. Свирепая агония — Ашера вцепилась в железные балки, благодаря судьбу за то, что сейчас не находится внизу. Хотя ее судьба несла имя Эсхекиаль.
Обнаженный по пояс Нэввид размахивал мечом, как мог. Расставив длинные ноги в стороны, он будто врос подошвами в пол. Под ним лежал Эрнест, глотая ртом воздух. Наконец-то монстр уязвим, ему бы встать и начать палить, да только не слушались ни руки, ни ноги, и глотку перекрыло потусторонней слизью. Дышать было трудно, кровь хлестала из раны, уже непонятно, какой по счету. Сверху послышался крик Ашеры, а потом какая-то глыба отделилась от горы плоти и забила весь взгляд. Прежде, чем вниз упала сплошная серая масса, Эрнест почувствовал на себе тяжелое тело Нэввида. А потом их накрыло, погребая заживо.
Цепкие пальцы держали сталь до крови. В нос вонзился острый запах гари. Ашера так и не набралась смелости спуститься вниз. Пусть поступит приказ, и тогда она будет всю оставшуюся жизнь успокаивать им свою совесть. Сила Пламени текла по связям и наростам на стене, заставляя лица замирать, каменеть, а потом вспыхивать, испуская из беззубых глоток поток черного смога. Он бы накрыл Ашеру с головой, если бы она не находилась так высоко.
Запах гари стал невыносимым. Зажегся свет.
— Ашера! — послышался голос Эсхекиаля и она вздрогнула.
Вокруг все замерло, будто никогда и не было живым. Пламя выжгло монстра до основания, и, вроде как, следует взять себя в руки и перестать бояться. Разомкнуть бы пальцы сначала они словно приросли к стали. Ашера с трудом оторвала их, и с еще большим трудом спустилась. Эсхекиаль уже разрубал гору, под которой покоились бойцы.
— Вы вы нашли сердцевину? — спросила робко она, хотя, как по-другому? Везде смерть.
— Помоги, — приказал Эсхекиаль. Не зол ли он на нее?
— Простите, я просто — Ашера не решилась произнести слово «испугалась», за такое недалеко и вылететь из «красных», — У меня не получилось я
— Это не важно. Рассеки здесь.
Активировав цилиндр у себя на бедре, Ашера сделала, как ей сказали. Тонкие красные нити кистени перерезали задубевший прах, освобождая погребенных. Работа более тонкая, чем для грубого меча — Эсхекиаль стоял рядом и наблюдал. Слишком уж спокойно для того, кто может потерять своих лучших бойцов. Порой Ашера гадала, что же у него на душе, но никто этого не знал, не только она одна. И все же, не хотелось думать, что ему все равно, глядя на его бесстрастный лик. После того, как она срезала третий слой, Проявитель раскрошил остатки ударом сапога и нашарил кого-то внизу. Неввид вскинул руку из-под толщи пожжённой плоти, Эсхекиаль взял ее и потянул на себя.
— Они все отведали моего меча, — прохрипел Нэввид с нелепой улыбкой, сам понимая, насколько глупо это звучит.
Под ним лежало тело Эрнеста, уже полностью обескровленное. Броня на его теле треснула в нескольких местах, раскрытые глаза бесцельно взирали вверх, а рот так и остался раскрытым, не сумев вдохнуть. «Красный» был мертв. Отдышавшись, Нэввид протянул бледные пальцы к его векам, чтобы тот наконец обрел покой.
Откуда-то из глубины ангара послышался тихий стон.
— За мной, — отдал приказ Эсхекиаль и устремился вперед.
— Но здесь
— Оставьте его.
Лукас лежал в куче грязи и тряпок. Завернутый, словно младенец в пеленки, он еще несколько секунд пытался что-то сказать. Единственный его глаз взирал с немой мольбой, ведь стоны не складывались в слова. Черная плесень залезла Лукаса под кожу, а, может, и по самое нутро — никто не знал. Нижней половины тела у него не было.
— Что с ним? — Ашера зажала рот, от ужаса ее затошнило.
— Видимо, монстр питался им, но не убивал, — Эсхекиаль вынул меч из ножен, сверкнув лезвием в воздухе. — Теперь уже поздно кого-то спасать. Он мучается.
Храмовник вонзил меч туда, где у человека должно находиться сердце. Лукас, глубоко вздохнув, издал благодарный стон и испустил дух. Ашера отвернулась, зажав рот руками.
— Повернись, или боишься? — голос Нэввида показался неестественно грубым. — Неженка.
— Ты обмочился.
Завтрак подступил к горлу вместе со внезапной тошнотой, и Ашеру выпростало прямо на пол. А Нэввид стоял голый по пояс, с мокрым пятном на штанах там, где его нельзя было выдать за что-то иное. Он все еще зажимал меч в ладони, так и не отпустив его, даже будучи погребенным заживо. Кровь струилась с руки по лезвию, капая на пол. Бледный, угловатый и худой, он больше походил на мертвеца, чем смуглый Эрнест.
— По крайней мере, желудок у меня крепче, чем мочевой пузырь, — ответил храмовник без всякой обиды. — Так что мы квиты.
Глава 2. Тишина после залпа
Из всех пассажиров, населяющих корабль, доктор Грегори недолюбливал храмовника больше всех. И вовсе не потому, что никогда не видел, как тот улыбается. Вместе с ним приходили дурные вести. Храмовник мог неделями не показываться на глаза, а потом притащить за собой ворох пепла и крови. Виделись они редко, всего по нескольким причинам: кто-то умер, кто-то собирался умереть, или храмовнику приглянулись туловища чудовищ, от которых выворачивало наизнанку. Тогда он приносил их Грегори, требуя дать квалифицированную оценку. Он всегда требовал, даже когда говорил вежливо.
Доктора сковывали обязательства, негласно взятые при восхождении на борт — выполнять все гнусные поручения, отданные вышестоящими. Кто же предполагал, что придется подчиняться стальному мечу? Грегори становилось дурно сразу, как он видел его у себя на пороге. А ведь он врач, хирург. Отдельные части тел никогда не вызывали у него отвращения. К отрезанным лапам лисиц он относился с таким же трепетом, как и к человеческим пальцам. А вот монстры всегда его пугали.
Если потустороннее не прижилось в собственном мире, то в нашем ему точно делать нечего, порой размышлял про себя Грегори. Пришельцы жили по непонятным ему законам, питались и переваривали пищу странными способами — множеством способов, которым он даже потерял счет. Тяга к размножению тоже присутвовала, да порой такая явная, что в прошлое свое нападение Грегори даже не разобрал, хотело ли большое насекомоподобное существо с огромным жалом сожрать его или все-таки отложить в него пару яиц.
Голод и размножение — единственное, что понятно обоим мирам, и на этом совпадения заканчивались. Грегори неоднократно говорил об этом храмовнику, намекая о бесполезности препарирования образцов, но тот его не слушал. Таскал и таскал своих чудовищ, отбивая у него всякий аппетит.
— Вы опять кого-то убили.
— Добрый день, господин Грегори.
— Каждый раз, когда я слышу ваши шаги, мне хочется щелкнуть замком.
— Наши встречи всегда начинаются одинаково. Моя вина, что я не озаботился посещать вас как друг, хотя бы иногда. Обещаю, когда-нибудь я займусь этим вопросом, — Эсхекиаль шагнул через порог. Он держал на руках что-то, завернутое в простынку. На белой ткани проступили бурые пятна. — Это Лукас. Убил его не я, если вас это утешит.
— Лукас? Боже, кладите его на стол. Осторожней... вот так. Неужели, не было ни единого шан... — слова Грегори застряли в горле, когда Эсхекиаль откинул в сторону уголок ткани.
Лукас занимал разве что половину прозекторского стола, у парня отсутствовали ноги, часть туловища и правая рука. Монстр так сильно переварил его, что, казалось, в простыню был замотан ребенок.
— Вы совершенно уверены, что он мертв? — корабельный врач сделал шаг назад. Страха в нем оказалось больше, чем сочувствия.
— Я собственноручно пронзил его сердце мечом.
— Но вы же сказали, что не убивали его.
— Его убила плесень, я лишь избавил его от мучений.
— Выглядит так, будто его разъели кислотой... и внутри что-то шевелится.
— Я очень устал. Сегодня был долгий день, не делайте его еще длиннее. Неужели вы боитесь, что Лукас встанет и вцепится вам в горло?
— А он может? — с ужасом спросил Грегори.
— Нет. — отрезал Эсхекиаль. — У него нет ног. А если бы он и выжил, не догнал бы даже улитку. Я могу сам вспороть Лукасу живот, но мне нужно ваше профессиональное мнение.
— Мою работу вполне могут выполнить практиканты. У Медеи получается совсем неплохо.
— Незачем ей видеть такие вещи.
— А Андрей?
— Это работа не для практикантов.
— Что вы хотите от меня услышать?
— Что-нибудь, чего не знаю сам.
— Вряд ли я смогу рассказать больше, чем вы. Я мало что знаю о чудовищах, если честно, я вообще ничего о них не знаю. Они редко повторяются, так что о систематизации речи не идет. Как я дам характеристику организму, если мне не с чем сравнить? Я доктор, а не волшебник. Здесь справится только Проявитель.
— Проявители — не волшебники.
Грегори не видел большой разницы, но спорить совсем не хотел.
— Если не разрежете это сегодня, возможно, в следующий раз на этом столе будете лежать вы, — Эсхекиаль говорил правду. Кто виноват, что правда из его уст звучит как угроза?
— Что-то меня тошнит...
— Понимаю. Уборная у вас за спиной, — кивнул Эсхекиаль. — Я подожду. А потом приступайте к работе.
От двери тянулись большие следы армейских ботинок. Вечно за ним следует какая-то мерзость — слизь, содержимое кишок, разводы копоти. Таким должен быть Проявитель? Грегори не раз чертыхался, оттирая после него глянцевый пол. Все твердят, что Пламя очищает, а тем временем после храмовника не остается ничего, кроме грязи.
В большом медицинском блоке стояло множество приборов, только не все они пережили испытание временем. Операционная капсула вышла из строя сразу, как только они оказались в космосе. Прочную стеклянную крышку пробила нога гигантского членистоногого, так что его пришлось снять. Грегори жаловался, что не работает программа наложения швов. Аппараты диагностики работали как им вздумается, на информационных блоках, стоящих вплотную к стене, виднелись глубокие борозды. Пахло едкой дезинфекцией и Лукасом, начавшим разлагаться до того, как тот испустил дух.
Скорбел ли он когда-нибудь? Глядя на Лукаса, Эсхекиаль лишь хмурил брови. Многие хмурят брови, это вовсе не значит, что они страдают от утраты. Иногда Грегори казалось, что эмоции храмовника застряли между мирами так же, как монстры, которых он проявлял. Эсхекиаль легко разделывался с чудовищами и так же легко таскал на себе мертвых соратников — без малейшей эмоции скорби. Только сводил брови и о чем-то думал.
Хотя храмовник все-таки обронил однажды: "Наши планы не всегда совпадают с реальностью. В этом году больше, чем я планировал", — и положил на стол двоих детей. Поэтому Грегори все-таки решил, что тот ведет счет.
И все же, кто знает, что у него на уме? Грегори промокнул белым платочком вспотевший лоб. Где-то глубоко в горле застрял большой ком, мешавший дышать от страха и еще немного от отвращения. Выглядел он, конечно, по-дурацки.
— Запаха гари совсем не чувствуется, да и копоти на простыне я не вижу. Вы не поджигали его?
— Монстр получил столько Пламени, сколько необходимо.
Очевидно, это было не так — Лукас не был обуглен даже наполовину.
— Обычно вы выжигаете все дотла. Запах паленой плоти, знаете ли, успокаивает...
— Пламени хватило, чтобы проявить все ткани и не повредить системы жизнеобеспечения. В медицинском блоке все еще тепло, есть вода. Вы дышите.
— Дышать хотелось бы немного глубже, — в отсеке повис стойкий смрад.
— Жизнь на корабле учит терпению, — Эсхекиаль подошел ближе. — Когда я проявляю монстра, он выходит из пограничного мира и становится полностью видимым. Как мы с вами. Обретает плоть и кровь. Ну, хорошо. Пусть не кровь, а что-то другое, но он становится уязвимым для оружия точно так же, как любое живое существо в этой вселенной. Его можно убить. Вы понимаете, что я хочу сказать?
— Вы хотите меня успокоить.
— Когда я пронзил тело Лукаса, тварь умерла вместе с ним. Гнездо я выжег. В этом помещении нет ничего опасней вашего страха.
— Не думайте, что я такой трус. Просто... немного удивлен.
За десять лет он так и не привык.
На теле Лукаса проступали шипастые жилы, несколько вросших клешней и круглые маслянистые волдыри с серыми мелкими крапинками — в общем все то, что Грегори не любил и решительно не выносил. По телу несчастного рассыпались белые зубы с длинными алыми корнями, вероятно, принадлежащие ему же. Грегори насчитал не более тридцати, поэтому предположил, что монстр вытащил их у него изо рта.
— Думал, докторов трудно чем-либо удивить, — Эсхекиаль следил за дрожащими пальцами Грегори. Рука доктора ходила ходуном — не слишком полезный навык для патологоанатома. — Я видел, как вы штопали моих бойцов. Великолепные операции, аккуратные швы. После таких и шрамов не остается. Кажется, вы видели очень много. Тогда что вас так пугает? То, что вы увидели чуть больше, чем все?
— Можете говорить как угодно, — пробурчал Грегори. — Но то, что я вижу мне совсем не нравится.
— Таков новый мир.
— Отвернитесь, пожалуйста. Я позову, если замечу что-нибудь необычное, — доктор не хотел, чтобы Эсхекиаль видел, как дрожат его руки.
Низкий и худощавый, Грегори никогда не снимал своего медицинского халата и почти никуда не выходил, за исключением столовой. Когда-то он был очень толстым. Он убеждал себя, что жир не сходит с его боков из-за генетического нарушения лептинового обмена, но на самом деле просто очень любил поесть. Лечение не помогло, и между жестокой правдой и жесткой диетой Грегори выбрал правду. Временами он мечтал, глядя в ночные небеса, что когда-нибудь станет легким как перышко и полетит к звездам. Мечта его сбылась, когда он оказался на корабле. Правда, сначала он полетел, и только потом стал легким — корабельная диета высушила его до стандартных размеров медицинского халата. С тех пор Грегори заправлял отвислые щеки в воротничок, чтобы они не сильно бросались в глаза.
Эсхекиаль направился к раковине, включил воду и окатил разгоряченное лицо водой. Ледяная в ладонях таяли маленькие льдинки, острые, словно иголки, ранившие кожу. Корабль дрейфовал по ту сторону Плутона, далекий от солнца и всякой надежды. Львиная доля энергии уходила на обогрев. Замерзающая вода — недобрый знак. Сражение на нижнем ярусе всё-таки повлияло на системы жизнеобеспечения. Рядом располагался технический отсек, но монстр только частично глушил систему, он не мог вывести ее из строя. Сжечь оборудование способно только Пламя. Значит, он виноват. Не рассчитал силы. Нужно быть осторожней...
После того, как «Гофору-3» посчастливилось покинуть Землю, он лишился части жизненно-важных систем, одного двигателя и половины мыслящего ядра корабля. Кое-что погрызли монстры, где-то постаралась кислота, вытекающая из ядовитых голов. Монстры слепли от боли, когда Эсхекиаль проявлял их, вспышка за вспышкой, волна за волной, они бились хитиновыми головами о стены и в воздухе стоял треск и вой. Яд проедал металл, добираясь до схем и энерго-кабелей.
Знал ли он, когда принимал постриг, что его монашеская жизнь будет так далека от тишины и молитвы?
"Выбери себе имя. Николай, как Чудотворец, Иоанн, как Креститель или Сергий — к этому приглянись особо, — говорил ему настоятель монастыря. — Обычно я сам раздаю имена, но советовать воину, видавшему виды мне несподручно".
После первой же исповеди игумен понял, что ни одно из имён ему не подходило. Слишком святые, чтобы он был достоин носить хоть одно из них. Сергий... звучало, как обещание. Будто пригоршня благодати, брошенная к ногам в счёт будущих заслуг. "Не все, что творится на поле боя претендует на славу", — сказал тогда Эсхекиаль, теперь настоятель и сам это знал.
И все же имя взять пришлось — не ходить же ему безымянным, словно голым, без рясы. Но стоило принять постриг, как пригоршня благодати тут же превратилась в яд. Такова уж была его натура — морить все, к чему прикасается.
"Вы обманули меня, — говорил иеромонах Эсхекиаль, которого уже несколько лет почему-то называли Сергием. Его охватила пламенная лихорадка, и теперь это имя казалось ему чужим. — Сказали, что все поменяется. Обещали другую жизнь. Я пришел в монастырь за спокойствием, а обрёл новую войну. Ничего не изменилось. Ничего".
"Ты слишком молод", — ответил ему игумен.
И это все? Попытайся настоятель соврать, он бы поверил, как верил все эти годы, пока не получил Пламя. Разве он так много просил? Всего лишь немного лжи.
«Все пройдет, сын мой. Ты не первый. Каждый что-то искал, и каждый получил то, за чем сюда приходил. Спокойствие уже на пороге. Нужно только немного потерпеть», — скажи он это, Эсхекаиль не сопротивлялся бы Пламени. Он принял бы его со всеми грехами, что нажил, пока его носил.
Но даже лжи он не заслуживал. А ведь с ней легче засыпать и легче просыпаться. Человеку нужно во что-то верить, а верить в ложь слаще всего. Между тем его пытаются выставить сосунком. Ему уже исполнилось сорок два, и Эсхекиаль не знал, когда по мнению настоятеля он должен повзрослеть.
"Ты слишком молод", — повторял игумен раз за разом, изо дня в день, из года в год. Каждый раз, когда Эсхекиаль приходил с битвы, перевязывая свои ранения. Боль Пламени плавила ему кости, раздирала в клочья грудь, Эсхекиаль валился от усталости прямо посреди боя, не в силах даже произвести молитвы, а он все твердил: "молод, молод...". Будто это не он благословлял его на сражения, потому что Эсхекиаль умел убивать. В последнее время он делал это лучше всех.
Стирались воспоминания об атомных снах, дни и ночи сливались воедино, порой перед глазами не было ничего, кроме Пламени и гримас разъярённых монстров. Однажды Эсхекиаль пришел на пепелище, где раньше располагался его монастырь, и понял, что повзрослел. Не потому, что некому стало напоминать, что он все ещё молод — где-то там, под обломками, среди мертвых тел покоился его настоятель. Просто в тот момент Эсхекиаль обрел спокойствие. Не совсем то, за которым он приходил сюда, но как часто сбываются наши ожидания?
И все-таки игумен не соврал ему. Что-то, да посетило его душу. Не безмятежность, не тишина, о которых он мечтал пьяными осоловелыми вечерами, но хладнокровие.
Хладнокровие — все, чего он оказался достоин. Вот такая правда ожидала его спустя долгие годы соседства с Пламенем.
На том пепелище он не почувствовал ничего. Смерть казалась уже настолько привычной, что Эсхекиаль без скорби проводил игумена к его вечной жизни, о которой тот так часто говорил. Вряд ли они встретятся.
Хладнокровие упрочнялось в Эсхекиале изо дня в день, из года в год, пока намертво не вросло в характер. Многие вещи уже не трогали его как прежде, или он не позволял им воздействовать на себя больше, чем то было необходимо. Чем хладнокровнее он становился, тем больше они с Пламенем понимали друг друга.
Острый скальпель проходится по хлюпким покровам, мягкая грудная клетка разошлась — все это можно было увидеть на большом мониторе, но Эсхекаиль не смотрел. Сейчас он разглядывал большие банки с органами, выставлеными стройным рядом вдоль белоснежных полок медицинского блока. С каждой новой смертью количество таких банок увеличивалось. И все же есть у этого Грегори странность — так любить препарировать людей, и ненавидеть разделывать монстров