Соглашатель

5

Оказавшись у себя, Павел первым делом сжег в домашнем кремарии всю одежду, которая была на нем, включая нижнее белье, потом принял душ и остаток вечера занимался ладонями: обрабатывал антисептиком маникюрные щипчики и вынимал одну за одной занозы.

В этот раз перед сном обычный порядок мыслей заместили воспоминания обо всем произошедшем в Луже. Почему такие места, как Лужа, еще существовали вокруг города Павел понимал. В этом была целесообразность. Правительство мирилось с ними ведь там оседали всяческие маргинальные элементы. Благодаря этому Город очищался. Это был Anus Urbis. В городе оставались только те, кому по силам было проживать прозрачную и чистую жизнь, не обремененную смутной сложностью или нелепой инаковостью.

Но какое же выморочное это оказалось место! Какой убогий грязный быт! Какие несчастные люди, не сознающие глубокого ничтожества своей жизни! А эти жалкие старики, которым конечно было бы намного легче прекратить свое существование (слава богу, давно были легализованы средства для безболезненной эвтаназии), чем длить эту физическую и моральную пытку ежедневного угасания. В голове проносились темные, затхлые, набитые рухлядью, дурно пахнущие барачные комнаты и под стать им — их обитатели. И тут же в противовес этому перед глазами вставал горделивый властный образ Александры Егорьевны. С ее глубоким осмысленным взглядом и яркими отсветами просвещения на ясном спокойном лице. Таких захватывающих лиц в своей жизни Павел встречал не много. Отчего же и она там? Отчего? Не находя ответа, мысль перепрыгивала на другое. Аня. В Ане было не меньше влекущего, но оно было другого свойства. Александра Егорьевна была похожа на темный хвойный лес, мшистый, с опадом бурых иголок и прохладой укрытой в зеленой пугающей глубине. Аня была похожа на поле полное медоносных трав, беспрестанно оплодотворяемое и родящее, его хотелось сгрести в охапку, в него хотелось проникнуть, достав журчащие в глубине ручьи, и упиться. Павел ухмыльнулся, заметив среди своих мыслей эту дурацкую поэзию, взявшуюся из какой-нибудь старой книжки. (Он посмотрел на высокий стеллаж весь уставленный последним стотомным изданием мировой классики, которое ежегодно обновлялось).

Ни в поле, ни в лесу Павел не бывал лет с шести.

Представляя Аню, ее податливую трепещущую плоть он ощущал, как низ живота становится теплым и как постепенно, с приливами крови, пробуждается желание. Павел не любил этого требовательного до чужого тепла и тела чувства и поскорее подавил его рассудочной характеристикой случившегося между ними, употребив слово coitus.

Павел прекрасно понимал, что после того, как его задачу признают выполненной (а горизонт этот ему казался близким), он вряд ли когда-нибудь еще встретится с Аней. Конечно, она может вдруг встать на самый разумный жизненный путь и после года проживания в фильтрационном, а затем индоктринационном лагерях войти в число горожан. И тут Павел мог бы нечаянно столкнуться с ней как исполняющий свои обязанности в ходе циркулярного изъятия. Рисовавшаяся картина нравилась Павлу: он был бы очень вежлив, подробно объяснял все права, по-дружески подсказывал какие вещи и почему лучше выбрать для удержания и т. п. Все это было замечательно. Грудь Павла вздымалась ровно и все тише, дыхание успокаивалось, постепенно уступая тело сну.

И все-таки что-то еще липло к сознанию, еле заметное, но ощущаемое, как паутинка на лице, откуда-то принесенная ветром, как неподдающаяся до мучения, до пытки, никому не нужная загадка. Это Лена. Из-за которой на судьбе Павла было поставлено некрасивое пятно. Случались в городе и такие случаи, как у него с Леной. Их разлучили не так уж давно, еще не прошло и трех месяцев. И он не переживал острого чувства утраты, болезненного ощущения отсеченной конечности. («Тоже откуда-то из книжки?» - тут же поймал себя Павел.) В последний год ее заблуждения стали особенно навязчивы, они поедали ее, и растущее между ним и Леной напряжение постоянно прорывалось в ссоры, в тягостные, ни к чему не ведущие препирания. Беда была даже не в том, что она позволила себе быть захваченной этой сектантской заразой (в конце концов сколько ни муштруй сознание — оно нет-нет да и выкинет шутку), а в том, что она не ушла, как другие, в один из этих лепрозориев (навроде Лужи), она стала проповедовать. Здесь! В городе! Переписывать от руки и распространять какие-то листовки с крамольными цитатками. В общем, она исключительно свихнулась. Хотя Павел и не мог нести полной ответственности за свою жену, которая была самостоятельным существом, но все же он выбрал эту женщину, он просвещал ее (по крайней мере так ему казалось). И теперь, косвенно поучаствовав в чем-то не ясном и спутанном, в чем-то что он наблюдал конечно со стороны, но никогда не мог допустить в себе и рядом с собой, — теперь он должен был сотрудничать с дознавателями и цензорами из Депертамента правопорядка — людьми, сознание которых было настолько чистым и высветленным, что оказавшись там внутри, как в помещении, скорее всего оставалось бы только ослепнуть. А слепнуть Павлу не хотелось. Превыше всего он ценил целостность и благополучие своей телесной и умственной формы.

Так воспоминания о Лене, с которой он прожил несколько лет, с которой они уже строили планы на всю будущую жизнь и мыслями об участи которой он должен был бы изводиться, всегда в итоге приводили его к сожалению о собственной надломленной судьбе.

И все-таки где она сейчас? В каком-нибудь изоляторе? Спецлагере? Психиатрической лечебнице? Участвует ли она в качестве подопытной в каком-нибудь исследовании, цель которого понять природу подобных отклонений, неуместных, неприличных желаний и проч.?

Пора было засыпать. Павел запил водой две белых таблеточки. Отдал голосовой приказ закрыть шторы (в комнате было слишком светло из-за яркой подсветки агитационного мурала на противоположной стене). И, накрывшись любимым байковым одеялом, которое неизменно удерживал от изъятия (оно хранило воспомининание о матери), уснул.

6

Весь следующий день Павел провел за сверкой отчетов с последнего изъятия. Район, где он получил долгожданную руководящую должность, был очень спокойным: сплошная интеллигенция, взрослые семейные пары, чаще без детей. Люди с уравновешенным, трезвым взглядом на Город и на себя. Изъятия (и все им сопутствующее) превращались тут в подобие товарищеской игры, где все происходит без напряжения: ведь от результата ничего не зависит. Редко-редко Павел улавливал признаки отвращения к своей предельно учтивой манере выражаться и держать себя так, чтобы ничем ни чуточку не выдать своей власти. Но на это совсем не сложно было не обращать внимания. Суть городского мировоззрения была в том, что все вещественное — не стоит суеты и перееживаний. Еще рядовым сотрудником, когда он служил в менее благополучном месте, осуществляя опись изымаемого, фиксируя нарушения, выписывая штрафы, иногда давая разрешение санитарной группе на применение силы, он становился порой свидетелем эмоций, захлестывавших рабочих людей, которые просто-напросто были морально истощены в конце очередного производственного цикла. Да, случались некрасивые, стыдные эксцессы. С тех самых пор Павел терпеть не мог практически любого внезапного проявления эмоций, их вид вызывал в нем нечто вроде зубной боли и искреннее недоумение.Закончив, Павел заглянул в календарь. Сегодня он должен был присутствовать на казни одного из старших деструкторов Службы исполнения и своего непосредственного начальника. А перед этим у него была запланирована встреча с курирующим его старшим дознавателем из Департамента правопорядка, который ждал его отчета о посещении Лужи.Павел стал обдумывать свое поведение и слова, которыми ему нужно будет воспользоваться в течение дня. Он стал вспоминать о жене, Лене — намеренно — потому что знал, что о ней зайдет разговор у дознавателя, и хотел подготовиться: он боялся показаться незаинтересованным, даже равнодушным и тем навлечь подозрение в неблагонадежности: разве может быть благонадежным муж, который равнодушен к жене?На самом деле, наблюдая в себе это равнодушие, даже бесчувствие он одновременно сознавал и свою благонадежность — противоречия тут не было. Но Павел прекрасно понимал, что есть некоторые условности, благодаря которым формировалось поле гармоничных жизненных отношений, именно: отношений благонамеренных и благонадежных друг для друга людей, — так иногда пустота рождала из самой себя смысл. Бесчувствие было одним из обязательных атрибутов прозрачности.Чтобы успокоить небольшое волнение, он принял успокоительные капли. А через час уже стоял в кабинете старшего дознавателя.Иван Августович, так его звали, был немолод и лицом напоминал иконных аскетов, лики которых Павел видел в хранилищах архаики, удерживаемой в образовательных целях. Высокий круглый лоб пересекали три длинные морщины, под нависшими бровями темнели большие страдальческие глаза, рот был маленький, как у младенца, а заостренный подбородок подчеркивала клиновидная бородка. Он перелистывал скудные виртуальные странички Павлова доклада, где текст перемежался немногочисленными фотографиями и в процессе комментировал:

— Вы поступили благоразумно, когда не стали врать о месте своей службы. Возможно благодаря этому к вам и проявили интерес и в конечном итоге — выпустили.

Сказав это, Иван Августович улыбнулся, соединив в одно насмешку, немного сочувствия и еще что-то зловещее, но на этой глубине Павел уже был бессилен что-либо прочесть. Павел скромно кивал. Он догадывался, что именно хотел сказать дознаватель, но как-то так, будто говорили не о нем, не о его жизни и смерти. Он был будто загипнотизирован.

— Некоторые наши сотрудники, — продолжал Иван Августович, — пытались изображать желающих обратиться. Но по-настоящему безумие не сыграешь. Любая имитация, даже очень тонкая копия — отталкивает знатока. Это как если вы увидите человека очень похожего на кого-то хорошо вам знакомого и дорогого, но с еле уловимой разницей в интонациях и мимике — вам тут же станет не по себе, даже жутко, и в конце концов подобный субъект не вызовет у вас ничего кроме отвращения.

Иван Августович помолчал, посмотрел внимательно на Павла и подытожил:

— Думаю, интерес этой женщины к вам вызван ровно теми же стремлениями, что и наши. Узнать друг о друге больше.

Павел кивал. Не пропуская слов, он оглядывал кабинет, в очередной раз поражаясь функциональности и необходимости всякой присутствовавшей здесь вещи. От спинок кресел, жесткую целесообразность одной из которых он чувствовал, до линий стола — где-то прямых, где-то плавно изогнутых (именно там, где они охватывали сидящего напротив Ивана Августовича посетителя). Источники рассеянного света были расположены так, чтобы исключить любую тень.

— Мы никогда не были заинтересованы в их уничтожении — это неэффективно, — голос Ивана Августовича, упругий и строгий в интонациях, проникал в сознание будто хорошо приточенный штифт. — Нам нужна их тайна. То, что привлекает в них людей. Нам нужен ответ на вопрос: почему эта зараза распространяется, несмотря на наше явное практическое преимущество и жизненное торжество во всем.

Единственное, что в кабинете как будто ничему не служило, — было вот что. Павла беспокоило это до некоторой степени, как мелкая соринка попавшая в глаз. У закрытого черными ставнями окна за спиной Ивана Августовича стоял специальный столик с изящной из черного стекла подставкой с круглыми углублениями, в которых покоились одинакового размера прозрачные колбы. В них был насыпан обыкновенный фундук. Но от колбы к колбе ядра его темнели. Так что в первой они были изжелта-белыми, а в последней почти шоколадными.Иван Августович закрыл цифровую голограмму доклада и сразу заметил любопытствующий взгляд Павла. Он встал (в руке его тут же оказалась черная блестящая трость) и подошел к столику. Он стал доставать из каждой колбы по орешку, используя особые щипчики и складывая орехи в небольшой конверт из тонкого картона. При этом Иван Августович говорил следующее:

— Знаете ли вы, Павел, что разные степени обжарки ореха раскрывают иначе его вкус, вплоть до полной неузнаваемости. Я могу бесконечно наслаждаться этими нюансами. Аскетизм, отказ от разнообразия — учат ценить тонкие различия. Вот, например, — Иван Августович достал щипчиками орешек из первой колбочки, — совсем сырой орех А вот, — он достал орешек из той, что была посередине, — уже средней обжарки, прямо как вы.

Тут Павел невольно улыбнулся, метафора была очевидна и ему пришло в голову, что дознаватель — конечно обжарен до черноты. Хотя и был очень бледен, с нездоровой синевой во впадинах щек и глаз.Павел с некоторым внутренним удовлетворением начинал понимать, что и у этого элемента обстановки есть свое служебное назначение. Тем временем дознаватель наполнил конверт и протянул Павлу. Павел подошел и принял подарок.

— Мы разумно воздерживаемся от лишнего: в еде, питье, сексуальной жизни.

Тут дознаватель выразительно посмотрел на Павла. Павел простодушно не понял намека. Дознаватель рассмеялся по-отечески.

— Что же вы не сказали, что вы такой охотник до девиц? Почему же вы не упомянули в докладе про чудный эпизод с малышкой Аней там, на чердаке? Вы ведь и здесь проявили себя очень самоотверженно.

Павел понял, что краснеет. По голосовой команде дознавателя над столом появилась волновая голограмма, визуализирующая звуковую запись. Тут же началось воспроизведение и Павел услышал свой разговор с Александрой Егорьевной за столом. А затем голос Ани и всю сцену на чердаке.

— Вы все слышали?

Павел ощупал себя, потом вспомнил, что сжег все, что на нем было.

— Передающее устройство вмонтировано в ваше обручальное кольцо, Павел. Это для безопасности. И... вы не совершили ничего предосудительного.

Иван Августович достал из кармана небольшую синего цвета коробочку, вроде портсигара, но дознаватель конечно никогда не курил. Из коробочки, приятно, не звонко, очень мягко щелкнувшей, он достал сверкающий диск размером с ноготь большого пальца.

— Как вы думаете, женщина, с которой вы разговаривали, Верховная Мать?

— Не исключаю. — Павел пытался принять серьезный невозмутимый вид. — Это даже вероятнее всего, судя по тому уважению, которым она пользуется.

— Какое впечатление она на вас произвела?

— Это умная... образованная... знающая себе цену женщина.

Иван Августович посмотрел на трость в своей руке и трижды мелко постучал ей по полу.

— Хорошо. Идите... И отдохните хорошенько, у вас много дел, завтра вам необходимо будет посетить Музей Лужи. Наблюдайте, вы наши глаза, — речь дознавателя зазвучала неожиданно мягко.

Иван Августович протянул Павлу крохотный сверкающий диск.

— Посмотрите перед сном, думаю это немного успокоит вас. Вы, кажется, сильно переживаете из-за жены?

Павел опустил глаза. Мотнул головой. Выглядеть со стороны это могло как крайняя степень подавленности.

— Идите...

Павел уже обернулся к выходу, но его остановил прежний жесткий, проворачивающийся в голове как стальной штифт голос.

— Вы, кажется, сегодня присутствуете на экзекуции? Казнят вашего непосредственного начальника. Но место его не останется пустовать...

7

Казнь через удушение азотом — практически безболезненна. Она гуманна. Это одна из вершин городской цивилизации. Твердил про себя Павел.

В этом тихом диковатом уголке парковой зоны гуляли редко. Узкая тропинка бежала между крупных вязов и дубов к всхолмленному берегу озера. Недалеко от воды над стеклянной полусферой холла уходил в небо массивный, выполненный из серого камня монолит здания Последнего вдоха. Солнечные блики играли на стекле и, преломляясь, падали слепящими пятнами на черный отполированный до блеска мраморный пол холла. Задрав голову, можно было увидеть толстую закопченную трубу, которая венчала монолит. Вечер был свеж как утро. Глядя на воду, Павел испытывал легкую растерянность: казни были редкостью. До сих пор он не видел ни одной. Те, кому было предписано присутствовать, не торопясь собирались рядом с монолитом или в холле, все были как на ладони и многих он узнавал.

Потом все занимали места в просмотровой комнате, которую отделяло от комнаты экзекуции непроницаемое с той стороны стекло. В основном зрителями были деструкторы среднего звена, почти все ровесники Павла. Но рядом место занял человек лет шестидесяти. Павел видел его только боковым зрением, стараясь не крутить головой. От него пахнуло свежей влажной землей и еще чем-то сладковато-гнилостным

Наконец в комнату для экзекуции медленно ввели бледного безвольно повисшего на собственных костях человека. Кит (так его называли за глаза) — это было спокойное, огромное, способное подавлять одной своей нависшей над собеседником массой млекопитающее. Но сейчас на лице его было выражение детского испуга и беспомощности. Павел заметил и мелко трясущиеся руки и крупные капли пота, проступившие на висках приговоренного. Павлу было известно, что было причиной казни. Кит удерживал у себя некоторые изъятые вещи. Неблагонадежные горожане умудрялись втайне хранить их многие годы, а иногда — десятилетия. Говорили, что он использовал эти вещи в корыстных целях, иногда дарил другим высокопоставленным чиновникам (в связи с этим параллельно велось еще несколько судебных дел), иногда возвращал владельцам за определенные услуги. Но Кит отрицал все это. И на первом же заседании суда на вопрос о цели хранения преступно удержанных вещей — он отвечал только: «Они прекрасны». Конечно, в итоге, все порочащие Кита свидетельства были прояснены. Наказание было справедливым.

«В смертной казни, а равно и в эвтаназии, нет ничего ни постыдного, ни ухудшающего посмертную память о человеке». «Преступление отделяется от совершившего его — посредством правосудного наказания». «Очищенное через казнь сознание возвращается в Единое так же как и сознание самого безупречного горожанина». Павел вспоминал строки из городского Катехизиса. И наблюдал как пот выступает на висках Кита. Волосы его некрасиво слиплись — как сосульки шерсти на встреченной Павлом перед Лужей собаке.

Кита облачили в резиновый, полностью герметичный комбинезон. Затем надели маску, вроде подводной. Осталось надеть только шлем, к которому был присоединен в области рта серый, похожий на узорчатую змею, шланг (вдыхать рекомендовалось через рот). Тут Кит посмотрел перед собой — Павлу показалось, что прямо ему в глаза, хотя это было невозможно — и его губы прошептали что-то. И снова. И снова. Павел присматривался, стараясь прочитать, что шепчет Кит. Губы его двигались медленно. Павлу стало казаться, что он повторяет раз за разом: «Не хочу... не хочу... не хочу... не хочу...». Пока наконец на него не надели шлем, не уложили на специальный стол, не закрепили руки и ноги стяжками, так что он принял образ распинаемого. «Сейчас все закончится...» — выдохнул Павел. Когда азот стал поступать в костюм, тот раздулся, как тело утопленника, выловленное из реки. Сама смерть должна была наступить за считанные секунды. Это было как вдохнуть морозный воздух, от которого тут же останавливалось сердце (так это представлялось).

Но тело Кита содрогалось и содрогалось. Павел понял, что это продолжается уже десять... пятнадцать... двадцать секунд. Тело Кита не успокаивалось. Павел невольно оглянул присутствующих — лица их были проницаемы как вода, в которую глядел перед экзекуцией Павел, и в каждом, чудилось ему, плавали поблескивающие чешуей рыбы, откуда ни возьмись, вынырнувшего страха. Заметив в Павле легкую нервозность, сосед, от которого пахло землей, спокойно заговорил:

- Некоторые рефлекторно задерживают дыхание, пытаясь прожить еще одну-две минуты. - Сосед продолжал, склонившись практически к Павлову уху, - бывали даже случаи, что казнь за это время успевали отменить: судебные ошибки, - развел руками он. - Не волнуйтесь — как только он совершит самый малый вдох — все будет тут же кончено. Без мучений.