Проект "Короли". Часть вторая

Я понял, что он ждал и этого тоже.

Тогда я не стал хватать посох руками. Не стал тянуться к статуэтке. Не стал пытаться отнять у него всё сразу.

Я ударил.

Огненный меч Одноглазого вошёл в древко посоха у самого навершия. Дерево не перерубилось сразу. Оно завизжало. Не затрещало — именно завизжало, живым тонким голосом, как существо, которому раскрыли позвоночник. Синий свет взбесился, пошёл по лезвию к моей руке. Я почувствовал, как холод кусает пальцы даже через рукоять.

Я ударил второй раз.

Древко треснуло.

Третий удар я нанёс уже не мечом, а всем телом. Врезался плечом в посох, прижал его к камню и сломал через колено ступени.

Мир сорвался с места.

Время ударило обратно так резко, что меня едва не вывернуло наизнанку. Все звуки рухнули разом: рёв, крики, визг, хруст костей, треск камня, вой корня.

Посох взорвался.

Не огнём. Светом.

Сине-зелёная энергия рванула вверх столбом, прошила купол и разлетелась по нему тысячами тонких трещин. Корень за спиной оленя выгнулся, как раненая змея. Ступени под ногами пошли волнами. Трупы, которые уже успели подняться, разом захрипели.

Крыса у ноги бурого осыпалась в серую мокрую пыль.

Кабан с зашитым брюхом открыл пасть, но вместо рёва из него вылетел свет. Он упал, и на этот раз уже не пытался встать.

Олень с отрубленной головой дёрнулся всем телом. Голова у моей ноги раскрыла рот, словно собиралась договорить чужую молитву, но из пасти потекла чёрная жижа. Потом и голова, и тело обмякли.

По всему логову смерть догоняла тех, кого у неё только что украли.

Они падали один за другим. Некоторые успевали сделать шаг. Некоторые — броситься. Некоторые — вцепиться в наших и умереть уже на них. Но свет уходил из их тел. Кости переставали держаться. Раны снова становились ранами. Мёртвое мясо наконец вспоминало, что оно мёртвое.

Через несколько мгновений на площадке стало тихо.

Не спокойно.

Тихо, как бывает в пасти зверя перед тем, как она сомкнётся.

Я поднялся с колена и посмотрел на оленя с бородкой.

Он стоял передо мной без посоха.

В его лапе всё ещё была статуэтка Оберона, но её свет потускнел. Трещины пошли по его пальцам, по запястью, по старой высохшей коже. Он уже не казался всемогущим. Без посоха он снова стал телом. Старым. Израненным. Сгорбленным. Почти настоящим.

Почти.

Я сделал шаг к нему.

За моей спиной кто-то из бурых тяжело застонал. Зелёные поднимались медленно, проверяя, кто ещё жив. Их осталось совсем мало. Слишком мало. Но они видели то же, что и я: армия лесных тварей наконец лежала.

— Всё, — сказал я.

Голос вышел хриплым, но спокойным.

Я хотел, чтобы он услышал именно спокойствие.

— Теперь я заберу статуэтку. Потом разрушу корень. Потом убью тебя. И на этот раз, олень, никто из твоих не поднимется следом.

Он склонил голову набок.

Борода, мокрая от крови и зелёной слизи, липла к груди. В глазах уже не было прежнего синего сияния. Только тусклый огонёк, глубоко-глубоко, как уголь под пеплом.

— К-л-а-н... л-е-с-н-ы-х т-в-а-р-е-й... б-у-д-е-т... ж-и-т-ь... в-с-е-г-д-а, — прохрипел он.

А потом бросил себе под ноги ядовитое растение.

Я узнал эти лепестки слишком поздно.

Цветок лопнул без звука. Жёлто-зелёный туман хлынул наружу, густой, масляный, с запахом сырой плесени и старой желчи. Он не поднялся вверх, как обычный дым. Он расползся по ступеням, облепил ноги, щели между камнями, трупы у пьедестала. Мир передо мной исчез за один вдох.

Я отскочил, зажимая рот рукавом.

— Зелёные! — рявкнул я. — Внутрь! Найти его! Не дать уйти к корню!

Они пошли без спора.

Трое нырнули в туман сразу. Для них яд был не безвреден — я уже знал это, — но они держались в такой мерзости дольше бурых. Их тени растворились в жёлтом мареве. Я слышал, как они шуршат по камню, как коротко переговариваются щелчками, как один кашляет и тут же глушит кашель ладонью.

— Нет его! — донеслось изнутри.

— Ни у ступени!

— Ни у тела!

Я почувствовал, как холод ползёт по позвоночнику.

Не от яда.

Я обернулся.

Олень с бородкой стоял не в тумане.

Он был у корня.

Снова.

Не знаю, как он прошёл. Не знаю, когда. Может, в момент взрыва посоха. Может, пока я смотрел на умирающую армию. Может, он вообще не уходил от корня полностью и всё это время держал рядом с ним свою тень.

Но теперь он стоял у самого живого узла, положив обе лапы на кору.

И в его руках не было статуэтки.

— Статуэтка! — крикнул я. — Где статуэтка?!

Из тумана выбежал зелёный. Он шатался, глаза слезились, кожа на шее покрылась тёмными пятнами. В обеих руках он держал маленькую фигуру Оберона. Статуэтка была липкой от яда, но целой.

— Нашёл, хозяин, — прохрипел он. — Бросил. Как приманку.

Конечно.

Я вырвал статуэтку из его рук, и на мгновение мне показалось, что она тяжелее, чем должна быть. Тёплая. Пульсирующая. Словно внутри неё билось чужое сердце.