Проект "Короли". Часть вторая

Сороковая глава

«Подкрепление лесных тварей»

Подкрепление не вырвалось из двери.

Оно потекло из темноты по краям логова, из щелей между корнями, из чёрных нор под камнем, из провалов, которых я раньше даже не замечал. На миг мне показалось, будто сам лес открыл пасть и выплюнул их в сердце этого проклятого логова.

Они отличались от тех, кого мы только что перебили.

У многих на головах были полуразрушенные черепа — не маски, а скорее обломки древних трофеев, приросшие к плоти. У кого-то не хватало половины лба, и сквозь трещины в кости светилась гнилая зелень. У крыс морды были перетянуты ремнями и костяными пластинами, у оленей рога — обвиты высохшими кишками, у кабанов — плечи вросли в старые доспешные скобы. Это были не просто новые бойцы.

Это были те, кого поднимали уже не раз.

Их вёл кабан со шрамом на глазу. Половины черепа у него не было, и там, где должна была быть кость, тянулась рваная мясная полоса, будто смерть уже однажды сорвала с него лицо, но не сумела дожрать до конца.

По правую руку от него бежал ещё один кабан — тот самый, со спицей. Он волочил её по камню, и чёрное железо скрежетало так громко, что резало слух сильнее визга крыс. Слишком громко. Слишком нарочно.

Тогда я этого ещё не понял.

— М-ы г-о-т-о-в-ы у-б-и-т-ь в-а-ш-е-г-о в-р-а-г-а, — прохрипел кабан со шрамом, не сводя с меня мутного, злого глаза.

Олень с бородкой стоял на пьедестале, на фоне четвёртого корня, и тонко улыбался. Слишком спокойно для того, кто только что потерял всё своё стадо.

— П-р-и-н-е-с-и м-н-е е-г-о г-о-л-о-в-у, — ответил он.

— В-ы в-с-ё с-л-ы-ш-а-л-и. Н-и-к-о-г-о н-е щ-а-д-и-т-ь, — рявкнул кабан со шрамом, и элита лесных тварей хлынула на нас.

Мои слуги встретили их сталью и криком, но уже через несколько ударов стало ясно: это не обычная волна.

Крысы исчезали в земле почти мгновенно. Не ныряли, не зарывались, а будто проваливались сквозь камень. Мой бурый рубил воздух перед собой — и в тот же миг крыса вылезала из-под ног у другого, вонзая нож в бедро. Зелёный прыгал на неё сверху — а из-под его колена уже выскакивала вторая.

Я вскинул меч, пытаясь достать ближайшую тварь, но острие только чиркнуло по пустоте.

— Не гнаться! — заорал я. — Держать строй! Не расползаться!

И в тот же миг понял ещё кое-что.

Олень с бородкой не бесился из-за потерь.

Он голодал.

Каждый раз, когда кто-то умирал под четвёртым ярусом — крыса, кабан, мой слуга, всё равно кто, — от тела к посоху тянулась тонкая зелёная нить. Едва заметная. Почти прозрачная. Но я видел её. Смерть вокруг пьедестала всё ещё кормила его.

Вот почему он не берег своих.

Вот почему ему было всё равно, сколько ещё трупов ляжет под корень.

— Всем в оборону! — крикнул я. — Не рваться вперёд! Пусть сами лезут!

Мои бурые сомкнулись плотнее, зелёные ушли в полутени по краям, и на несколько ударов сердца это даже сработало. Крысиные стрелы застучали по оружию и обломкам костей. Несколько тварей свалились на подступах к нам, и я уже подумал, что поймал их темп.

А потом один из кабанов шагнул вбок и вынул из-за спины не топор.

Цветок.

Точнее, что-то, что когда-то было цветком.

Чёрный, мясистый бутон размером с человеческую голову, весь в шипах и вздутых жилах. Кабан хмыкнул, крутанул лапой — и швырнул его, как мяч.

Я успел только крикнуть:

— Назад!

Поздно.

Бутон врезался в грудь моему слуге, лопнул, и в воздух брызнули ядовитая слизь, пыльца и тонкие хлёсткие корни. Бурый рухнул сразу. Две крысы рядом с ним тоже забились в судорогах. Кабан уже швырял второй, третий, четвёртый. Он не целился по-солдатски — он забрасывал нас гнилыми, ядовитыми комьями, как сумасшедший мясник на бойне.

Лесные твари дохли вместе с моими.

Оленю с бородкой было плевать.

Лишь бы вокруг корня становилось больше смерти.

— В стороны! — рявкнул я. — Цветки не рубить! Уходить от траектории!

Один зелёный толкнул меня в плечо, спасая от следующего броска. Цветок пролетел там, где секунду назад была моя голова, врезался в камень и разлетелся облаком зелёной гнили. Крыса, выскочившая из-под земли прямо под ним, захрипела и сдохла на месте.

Теперь я видел весь рисунок боя.

Кабан со шрамом давил фронт.

Крысы ломали строй наскоками из-под земли.

Олени шли следом и шептали что-то новое, не то в корень, не то в камень под ногами.

А кабан со спицей всё время крутился у двери и колеса, гремя железом так, будто вот-вот вставит спицу в паз и откроет нам новую беду.

Он хотел, чтобы я смотрел туда.

Я всё ещё смотрел.

И этим он уже выигрывал мне секунды.

— Бурые, на оленей! — приказал я, увидев, что заклинатели снова выходят ближе.

Горстка уцелевших бросилась вперёд. Не глупо, не в лоб — по моему приказу, ровным срезом, как мы уже делали раньше.

Но эта элита ждала именно этого.

Олени опустили рога.

И бурые замерли.

Не от страха. Не от нерешительности.

Их ноги словно вросли в камень. Пятки прибило к земле зелёным светом, как гвоздями. Один попытался рвануться — и под кожей у него от ступни до колена вспыхнули тонкие корни. Второй заорал, когда из трещины в плите вокруг его сапога полез мох и мгновенно стянул ногу.

Олени шагнули вперёд и зарезали их почти без боя.

Меня захлестнула ярость.

Я уже не отдавал приказ. Я сам рванулся в их строй.

— За мной!

Зелёные двинулись следом.

Мы врезались в оленей раньше, чем они закончили следующее слово своего шёпота. Один зелёный проскочил почти по земле и вспорол ближайшему колено. Я срубил рог второму, а следом раскроил горло. Третий успел поднять руки — меч вошёл ему между ключиц. Зелёные не дрались красиво. Они били коротко, тихо, под рёбра, в пах, в шею, так, будто сами были порождением этого места, только однажды отвернувшимся от хозяина.

Через несколько мгновений все олени второй волны лежали мёртвыми.

Но цена была такой, что внутри всё скрутило.

Из бурых рядом со мной осталась только горсть.

Из зелёных — тоже не все.

И кабаны продолжали швырять ядовитые цветки.

Теперь зелёные начали ловить их собой.

Один прыгнул под летящий бутон, принял удар в грудь и, уже падая, успел отбросить его в сторону от меня. Цветок лопнул вместе с ним. Другой подставил плечо. Третий поймал в живот. Каждый такой удар отнимал у меня ещё одну тень, ещё одно тихое лезвие, ещё одного из тех, кто прикрывал меня там, где бурый бы уже не успел.

Я стискивал зубы и шёл вперёд.

К вождю.

Не к двери.

Не к колесу.

Не к спице.

К нему.

Кабан со шрамом понял это и сам рванул мне навстречу.

Он не был тупой тушей, как многие до него. Он не сорвался в бездумный разбег, не кинул топор сразу. Он держал дистанцию, заставляя меня подставиться под ещё одну крысу, вылезшую из земли справа, а потом ударил резко, с бедра. Я поймал лезвие на меч, но руки отозвались болью. Кабан навалился всем весом, давя сверху. Из пасти у него воняло кровью, плесенью и чем-то давно сгнившим.

Слева выскочила вторая тварь.

Справа — третья.

И за их спинами снова мелькнул кабан со спицей, будто всё ещё собирался к двери.

Вот тогда меня наконец прошибло.

Слишком много шума.

Слишком много показухи.

Слишком явная угроза.

Он не открывал дверь.

Он заставлял меня верить, что откроет её с секунды на секунду.

План «Б» был не в воротах.

План «Б» был в том, чтобы я сам разорвал своё внимание между дверью, колесом, элитой и вождём — и дал бородатому оленю время.

— Это обманка! — заорал я. — Не смотреть на дверь! Убить их! Всех здесь!

Словно в ответ на мой крик, кабан со спицей развернулся не к колесу, а ко мне и, вскинув чёрное железо двумя лапами, пошёл в атаку.

Не ключ.

Копьё.

Вот чем была для него эта спица.

Он ткнул ей так быстро, что я едва успел отвести корпус. Остриё чиркнуло по наплечнику и сорвало его окончательно. Второй выпад уже летел мне в горло, но зелёный, весь в крови и с пробитым боком, прыгнул на древко, повис на нём всем телом и увёл удар вниз. Кабан заревел. Я шагнул внутрь и распорол ему брюхо по диагонали.

Он ещё держался.

Тогда тот же зелёный, уже падая, полоснул его по сухожилию.

Кабан рухнул на одно колено.

И я добил его ударом сверху.

Спица выскользнула у него из лап, со звоном ударилась о ступени и прокатилась к колесу.

Так и не встав в паз.

Кабан со шрамом увидел это и в ярости всё-таки метнул свой топор.

Я уклонился на одном только инстинкте. Лезвие пронеслось у виска, рассекло воздух и врезалось в каменный столб за спиной. В следующее мгновение я уже был рядом. Он попытался ударить клыками, но я знал кабанов слишком хорошо. Подсёк ногу, ушёл вбок, полоснул по шее. Один из зелёных вцепился ему в спину. Кабан вслепую отмахнулся, но только открыл грудь сильнее.

Меч вошёл под ключицу.

И на этот раз остался там до конца.

Оставшиеся твари дрогнули.

Зелёные молча дорезали последних крыс. Один бурый, весь в слизи и чужой крови, поднял выпавший кинжал и добил раненого кабана у стены. На площадке перед пьедесталом наконец стало тихо.

Слишком тихо.

Я шагнул к колесу.

Чёрная спица лежала рядом.

Ни в пазу.

Ни в механизме.

Ни даже рядом с тем местом, куда её можно было бы вставить одним движением.

И только теперь, глядя на неё в тишине после бойни, я понял до конца, как просто меня провели.

Он не собирался открывать дверь.

Он собирался заставить меня в это поверить.

Я резко поднял голову.

Оленя с бородкой на пьедестале не было.

Холодок прошёл по спине раньше, чем я услышал голос.

— Т-е-п-е-р-ь... т-ы п-о-н-я-л, — прошипело у меня за спиной.

Я обернулся слишком поздно.

Удар ноги пришёлся мне в грудь.

Я слетел с нижней ступени пьедестала, ударился спиной о камень и на мгновение потерял дыхание. Мир вспыхнул белым. Мои уцелевшие слуги метнулись ко мне, но я уже видел его.

Олень с бородкой стоял не там, где я ждал.

Он был у самого корня.

Одной рукой он вырвал статуэтку Оберона из ритуального углубления между костями и мхом, второй поднял посох. Его глаза светились тускло, глубоко, злобно. Но страшнее всего была не сила.

Страшнее всего была его улыбка.

Тонкая.

Усталая.

Совсем не испуганная.

Вокруг него лежали горы трупов. Его стадо. Его элита. Его правая рука. Всё, что мы убили с начала бойни.

А он улыбался так, будто только теперь дошёл до нужного места.

Я поднялся, хватая воздух ртом, и, опираясь на меч, рванул обратно наверх.

— Стоять! — крикнул я, сам не зная кому.

Олень не побежал.

Он даже не отшатнулся.

— К-л-а-н л-е-с-н-ы-х т-в-а-р-е-й... б-у-д-е-т ж-и-т-ь в-е-ч-н-о, — прохрипел он и вогнал посох в четвёртый корень.

Камень дрогнул.

Не как от удара.

Как от судороги.

Зелёный свет рванулся по коре, по ступеням, по трупам, по луже крови у моих ног. Корень загудел низко, тяжело, будто в глубине дерева завелось что-то огромное и голодное. Статуэтка в лапе оленя вспыхнула мутным огнём, и я понял: он ждал не подкрепления.

Он ждал достаточного количества мёртвых.

Позади меня кто-то дёрнулся.

Потом ещё один.

Я обернулся — и увидел, как мёртвый кабан, тот самый, которому я только что вспорол брюхо, снова упёрся копытами в камень. Крыса без нижней челюсти подняла голову. Олень с разрубленной шеей вцепился пальцами в землю. Твари, лежавшие вокруг пьедестала, вокруг двери, у корня, на всех ярусах логова, начали возвращаться.

Не медленно.

Не тяжело.

Жадно.

Как будто смерть для них действительно была только короткой остановкой.

— Нет... — выдохнул я и бросился к бородатому оленю.

Но он уже уходил назад, сквозь поднимающееся мясо своего войска, легко, почти плавно, сжимая статуэтку у груди. Я почти достал его. Почти увидел, как лезвие войдёт под рёбра.

И тут мне в ногу вцепилась ожившая крыса.

Потом другая.

Кабан с разорванным боком поднялся мне наперерез.

Олень с бородкой отступил ещё на шаг — и всё так же улыбался.

— Я д-а-р-о-в-а-л в-а-м... в-т-о-р-у-ю ж-и-з-н-ь, — прокричал он.

— М-ы у-б-ь-ё-м и-х! — взревели восставшие.

Они пошли на нас снова.

Я сжал меч и увидел, как мои зелёные, израненные, редкие, оставшиеся, снова встают рядом. Бурый с разбитым шлемом сплюнул кровь. Кто-то из тварей уже лез по ступеням. Кто-то вырывался из-под других тел. Всё логово опять наполнялось визгом, рыком, треском костей и тем мерзким зелёным светом, который я начинал ненавидеть почти так же сильно, как самого вождя.

И только теперь я до конца понял, почему олень с бородкой не испугался, когда остался один.

Один он был только для меня.

Сорок первая глава

«Восставшие из смерти»

Сначала мне показалось, что я выиграл хотя бы несколько вдохов.

Не победу. Не перелом. Только короткую щель между смертью и следующей смертью.

Зелёный свет над четвёртым корнем начал гаснуть. Он уже не рвался из коры толстыми жилами, не бил по ступеням, не пульсировал в лужах крови так яростно, как мгновение назад. Купол над логовом дрогнул, стал мутнее, просел, словно с него разом сняли тяжёлую ладонь.

Я стоял посреди площадки перед пьедесталом, в порванной, кое-как возвращённой броне, с мечом в руке и с кровью на зубах. Полноценной защиты на мне всё ещё не было. Куски железа висели на ремнях, часть груди закрывала чужая пластина, чужая кровь засохла на коже коркой. Каждый вдох царапал рёбра. Каждый шаг отдавался в спине и в обожжённых мышцах.

Но свет угасал.

И я почти улыбнулся.

Почти.

Потому что в следующее мгновение понял: угасал не ритуал. Менялся его цвет.

Мерзкая зелень, к которой я уже успел привыкнуть и которую ненавидел всем телом, ушла глубже, под камень, под кору, под трупы. А сверху проступило другое сияние — холодное, сине-зелёное, мёртвое. Оно не било наружу. Оно смотрело.

Будто у самого корня открылись глаза.

Олень с бородкой стоял у подножия живого узла и улыбался. Не широко, не по-звериному. Тонко. Спокойно. Так улыбается тот, кто дал врагу самому дойти до нужной мысли и теперь наслаждается последней секундой до понимания.

В его лапе всё ещё была статуэтка Оберона. Посох он держал не высоко, не грозно — почти лениво. Конец посоха касался корня. Оттуда по древку шли тонкие синие прожилки, будто дерево внутри него наполнили ледяной кровью.

Позади меня что-то хрустнуло.

Я обернулся слишком резко и увидел, как мёртвый кабан со вспоротым брюхом снова упёрся копытами в камень. Из разреза у него вываливалось то, что должно было больше не держаться внутри, но зелёно-синие нити подхватили кишки, втянули их обратно и стянули рану грубым светящимся швом. Кабан поднял голову. В его глазах уже не было прежней ярости. Только голод.

Чуть дальше крыса без нижней челюсти задёргалась, вцепилась пальцами в камень и поднялась на локти. Она не могла рычать. Из развороченного горла вырвался мокрый свист, но лапы уже искали оружие.

Олень с разрубленной шеей, тот самый, которого мои зелёные положили почти у ступеней, сел. Голова держалась на обрывках мышц и корнях света. Он не пытался поправить её. Просто повернул её рукой, как маску, и посмотрел на нас.

Они возвращались.

Не медленно, как мертвецы из сказок. Не тяжело, не растерянно. Они возвращались жадно. Будто смерть для них и правда была только короткой остановкой, глотком воздуха под водой, после которого можно снова рвать, жрать и убивать.

— Строй! — выдохнул я. Голос сорвался. Я ударил себя кулаком в грудь, чтобы вернуть в лёгкие воздух. — Ко мне! Не расходиться!

Мои уцелевшие слуги послушались не сразу. Не потому что боялись. Потому что их осталось мало, и каждый стоял среди слишком многих мёртвых. Зелёные, израненные, редкие, почти голые в своей крови, снова встали рядом. Бурый с разбитым шлемом сплюнул красным, вытер рот тыльной стороной ладони и поднял топор двумя руками. У другого бурого дрожала левая нога, но он всё равно шагнул вперёд и закрыл брешь плечом.

Я увидел их лица и впервые за весь бой понял, что они тоже устали умирать рядом со мной.

Но отступать было некуда.

Лесные твари пошли на нас снова.

Сначала — крысы. Они вырвались из-под тел, из трещин, из-под собственных мёртвых. Несколько ещё тащили за собой внутренности, но это не мешало им прыгать. Одна бросилась на бурого сбоку. Он успел развернуть щит и размазал её о камень. Череп треснул. Тело рухнуло.

Через миг крыса снова поднялась и вцепилась ему в икру.

Бурый закричал.

Я рубанул вниз и отсёк ей обе лапы. Она всё равно пыталась ползти зубами, пока зелёный не вогнал кинжал ей в глазницу и не провернул клинок. Свет под её кожей вспыхнул, погас, потом снова загорелся.

— Они не держатся на ранах! — крикнул зелёный. — Хозяин, они уже не держатся на ранах!

Я сам это видел.

Раньше олень с бородкой поднимал их через жест, через посох, через прямой приказ корня. Теперь мёртвые вставали сами. Посох больше не звал каждую тварь отдельно. Он открыл для них дорогу назад, и дорога оставалась открытой.

Кабаны ударили второй волной.

Они не бежали красиво. Их не интересовал строй. Один прыгнул прямо на копья зелёных, позволил двум древкам войти себе под рёбра, а потом просто продавил их весом. Сломал. Вдавил зелёного под себя. Тот успел вытащить короткий нож и вскрыть кабану горло, но кабан даже не заметил. Из горла хлынула кровь, смешанная с синим светом, а пасть всё равно сомкнулась на лице зелёного.

Я рванулся туда, но справа уже лез олень с развороченной грудью. Его рога были обломаны, шея почти перерублена, но руки двигались точно. Он бил не меня — моих. Он бил по тем, кто ещё мог держать линию.

Я встретил его мечом Одноглазого. Огненное лезвие вошло в ключицу и вышло под лопаткой. Тварь вспыхнула изнутри, рухнула на колени, на секунду стала просто мёртвым мясом.

А потом синий свет пополз по её позвоночнику.

— Нет, — сказал я тихо.

Слишком тихо для такого места.

Олень на коленях поднял голову.

Я ударил ещё раз, уже не по телу, а по шее. Отрубил голову полностью. Череп покатился по ступени, ударился о камень и застыл возле моей ноги.

Тело всё равно дёрнулось.

Пальцы скребанули по плите.

Голова раскрыла рот.

И тогда меня прошило пониманием сильнее любого удара: пока посох цел, им больше не нужна целость тела. Им нужна только связь.

Я поднял взгляд.

Олень с бородкой не участвовал в бою. Он стоял у корня, чуть склонив голову, будто слушал музыку. Под его копытами камень мелко дрожал. Посох сиял уже ярче, чем сам корень. Статуэтка Оберона в его лапе горела мутным внутренним огнём.

Он увидел, что я смотрю на посох, и улыбка стала глубже.

— Убейте его! — рявкнул я, показывая мечом. — Посох! Любой ценой сломать посох!

Зелёные услышали первыми. Трое сразу сорвались с места. Один скользнул под брюхом кабана, второй прыгнул через спину мёртвой крысы, третий побежал по краю ступеней, почти сливаясь с тенью.

До посоха не добрался ни один.

Из земли перед первым вылезли руки — не целая тварь, только руки, синие, мёртвые, с обломанными когтями. Они схватили зелёного за голень и вжали его в плиту. На него сверху тут же упали две крысы.

Второго перехватил олень с разорванным животом. Они сцепились так близко, что я видел, как зелёный вонзил зубы твари в щёку. Олень не вскрикнул. Просто прижал его к себе, и из груди оленя полезли корни света, прошили зелёному бок и пригвоздили его к чужим рёбрам.

Третий почти успел.

Почти.

Его сбил кабан без одного глаза. Кабан был мёртв уже дважды. Во второй раз ему раскроили череп, и половина головы висела набок. Но он всё равно ударил плечом, как тараном. Зелёный отлетел в сторону и исчез под копытами.

Я выругался и поднял с земли камень.

Не думал. Не целился долго. Просто вложил в бросок всю злость, весь страх, всю ненависть к этому посоху, к этому свету, к этому бесконечному возвращению мяса.

Камень полетел точно.

И не долетел.

Три крысы прыгнули разом. Одна поймала его грудью, другая мордой, третья лапами. Камень раздробил им кости, но сбился в сторону и ударил в ступень, не задев древко.

Олень с бородкой даже не моргнул.

— К-л-а-н... л-е-с-н-ы-х т-в-а-р-е-й... — протянул он, и его голос прошёл через весь бой, будто шёпот внутри черепа. — Н-е у-м-и-р-а-е-т.

Я почувствовал, как внутри меня поднимается не ярость даже. Холод.

Если бы я продолжал рубить их, мы все умерли бы здесь. Не сразу. Через десять вдохов, через сотню, через час — неважно. Они поднимались быстрее, чем мы успевали их добивать. Каждый наш удар становился только задержкой. Каждая их смерть — очередным вдохом для корня.

Оставался один шанс.

Самый плохой.

Я поднял меч вверх и выпустил огненный шар не в тварей, а в воздух.

Пламя рванулось под купол и взорвалось над нами короткой бело-оранжевой вспышкой. На мгновение все повернули головы: живые, мёртвые, те, кто снова поднимался, и те, кто ещё не успел упасть.

Мне нужна была именно эта доля внимания.

Я вспомнил голос Паши. Его мерзкую уверенность. Его слова, которыми он когда-то хотел убить меня на кухне.

И повторил их уже своим голосом.

— Остановка, второе сияние!

Мир остановился не сразу.

Сначала он захлебнулся.

Крики вытянулись в одну тонкую нить. Кровь, летевшая из раскрытого горла, зависла в воздухе красными бусинами. Осколки зубов, капли зелёной слизи, синий свет в трещинах — всё стало неподвижным. Даже пламя над нами замерло, будто кто-то схватил его за горло.

Только я мог двигаться.

И двигался плохо.

Тело не хотело. Правая сторона горела болью, ноги вязли, дыхание рвалось. Остановка времени не делала меня богом. Она просто заставляла каждый шаг стоить вдвое дороже. Я чувствовал, как что-то внутри черепа скрипит от напряжения, как кровь стучит в висках, как сердце пытается пробить грудь изнутри.

Но я бежал.

Мимо крысы с раскрытой пастью. Мимо кабана, зависшего в прыжке. Мимо бурого, чей топор застыл в ладони на полпути к чужой морде. Мимо зелёного, прижатого к камню мёртвыми руками.

Я добрался до ступеней.

Олень с бородкой стоял почти неподвижно, но не полностью.

Это было хуже всего.

Его глаза двигались. Медленно. С трудом. Но двигались. Он видел меня даже в остановленном мире.

Улыбка не исчезла.