Охотница на Печати

И глаза.

Тёмно-карие, почти чёрные в этом свете, но светящаяся кайма по краям радужки делала их странными. Не пугающими. Странными, как что-то красивое, что одновременно является предупреждением.

ейн убрала взгляд.

— Покажи плечо, — сказала она.

Он чуть приподнял бровь.

— В переулке кто-то достал тебя ножом, — пояснила она. — Я видела.

Секунда паузы. Потом он потянул ворот рубашки в сторону и она увидела порез. Неглубокий, но длинный, уже запёкшийся по краям.

— У тебя есть бинт? — спросила Рейн.

— В узле.

Она нашла бинт сама, небольшой свёрток чистой ткани, рядом маленький флакон с чем-то прозрачным. Взяла оба, вернулась к нему.

— Руку.

Он протянул. Без комментариев.

Рейн развернула ткань, взяла флакон. Антисептик дешёвый, но рабочий, она такой использовала сама. Намочила край ткани, начала обрабатывать порез. Кэйн не поморщился, смотрел в сторону, в окно, с видом человека, привыкшего к подобным процедурам.

Вот тогда она это поняла.

Расстояние между ними сейчас было меньше полуметра. Она держала его руку, правую, с Печатью по всей длине и чувствовала узор под пальцами: не просто кожа, что-то чуть теплее, чуть плотнее, как шрам, который никогда не остынет до конца. И резонанс, тот самый, который она успела немного игнорировать за сорок минут ходьбы и разговора, на таком расстоянии превратился в нечто совершенно другое.

Не болезненное. Не неприятное. Хуже.

Глубокий, ровный гул, как будто что-то внутри неё вибрировало на частоте, которую она не выбирала. Он шёл от позвоночника наружу, к рёбрам, к коже, и Рейн поняла, что держит его запястье на секунду дольше, чем нужно для перевязки.

Она продолжила бинтовать. Ровно. Методично.

— Ты давно охотишься? — спросил он. Тихо, не глядя на неё.

— Шесть лет.

— Одна?

— Всегда.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Она затянула узел — чуть сильнее, чем нужно. Он не поморщился и на этот раз.

— Рейн.

— Что.

— Ты чувствуешь, что происходит сейчас.

Не вопрос.

— Резонанс, — сказала она. — Я знаю, что это такое.

— Нет. — Он наконец повернул голову и посмотрел на неё прямо, без обиняков, с той же ровной внимательностью, с которой смотрел у склада. — Резонанс я чувствовал раньше. С другими Мечеными. Это другое.

Рейн не убрала руку с его запястья. Она сама не понимала почему.

— Осколочные резонируют сильнее, — сказала она. — Логично.

— Не настолько, — возразил он спокойно. — Не так.

Молчание.

За грязным стеклом серело небо, день клонился к вечеру, хотя они пробыли здесь меньше часа. Где-то далеко, на уровне порта, кричала чайка. Рейн слышала своё дыхание, ровное, она следила за этим. И его, чуть медленнее, и этот гул между ними, который становился громче с каждой секундой, пока она не отодвигалась.

Она должна была отодвинуться.

— Не надо, — сказала она.

— Я ничего не делаю.

— Именно поэтому — не надо.

Что-то изменилось в его лице. Не улыбка, она уже знала, что улыбки у него почти не бывает, но живое, настоящее. Он смотрел на неё так, как смотрят на что-то неожиданное. Не неприятное. Просто неожиданное.

— Ты боишься резонанса, — сказал он наконец.

— Я боюсь того, что резонанс делает с суждением.

— С чьим?

— С моим.

Пауза. Он опустил взгляд на её руку, всё ещё на его запястье. И снова поднял на неё. Ничего не сказал. Не нужно было.

Рейн убрала руку.

Отступила на шаг. Ещё один. Гул в позвоночнике стал тише — совсем немного, но ощутимо, как когда зажимаешь уши и звук не исчезает, просто меняет характер.

— Значит, суждение всё-таки страдает, — сказал он тихо. Без торжества. Просто констатация.

— Замолчи.

— Хорошо.

Она подошла к противоположной стене, прислонилась спиной, скрестила руки. Смотрела на него с расстояния в четыре метра и думала о том, что это правильное расстояние. Рабочее. Безопасное.

Кэйн остался на подоконнике. Смотрел на свои руки — на узор Печати, на свежий бинт поверх пореза.

— Мне нужно знать твой предел, — сказала она наконец. Деловым тоном. Рабочим.

Он поднял взгляд.

— Предел чего.

— Истирания. Сколько ты можешь использовать Печать за один раз, прежде чем начнётся скачок? — Она кивнула на кайму у его радужки. — Судя по этому — уже немало потрачено. Мне нужно знать, с чем я работаю.

Долгая пауза.

— Пять полных применений подряд, — сказал он. — Потом час отдыха, или следующее применение даст скачок Истирания.

— А сегодня в переулке?

— Три.

— Значит, ещё два в запасе.

— В теории.

— Практика отличается?

— Практика всегда отличается, — сказал он. — Но в целом верно.

Рейн кивнула. Убрала информацию туда, где хранится рабочее.

— Теперь ты, — сказал он.

— Что — я?

— Твой предел.

Она смотрела на него несколько секунд.

— Моя Печать пассивна. Я не включаю её намеренно — она работает постоянно, фоном. Истирание идёт, но медленно. Пауза. — Намного медленнее, чем у тебя.

Что-то мелькнуло в его взгляде, быстро, почти незаметно. Она не успела понять, что именно.

— Тогда ты ценный человек для этого маршрута, — сказал он ровно.

— Я знаю, — сказала Рейн. — Именно поэтому у нас будут правила.

— Ты упоминала.

— Первое: я не инструмент. Я принимаю решения сама. Ты можешь предлагать маршруты, я выбираю, идти или нет.

— Принято.

— Второе: ты говоришь мне всё заранее. Не в тот момент, как мы уже в ситуации. До.

— Постараюсь.

— Это не ответ.

— Это честный ответ, — сказал он. — Я не всегда знаю заранее сам.

Рейн смотрела на него. Потом кивнула — неохотно, но кивнула.

— Третье.

— Слушаю.

— Резонанс — это физиология, — сказала она ровно. — Это не обсуждается, не используется и не становится аргументом ни в одном разговоре. Ни в каком контексте.

Долгое молчание.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Хорошо.

Она оттолкнулась от стены.

— Нам нужна еда и новое укрытие. Этому месту четыре дня, значит уже небезопасно. — Она застегнула куртку. — У тебя есть деньги?

— Немного.

— У меня есть. Значит, я иду за едой. Ты остаёшься здесь и не трогаешь ничего, что светится.

Он посмотрел на неё и на этот раз она точно увидела это. Не улыбку. Что-то живее улыбки.

— Договорились, — сказал он.

Рейн развернулась и пошла к лестнице.

— Рейн.

Она остановилась. Не обернулась.

— Ты рыжая, — сказал он. Просто. Как будто это была рабочая информация.

— Снова наблюдательно, — сказала она и спустилась вниз.

На улице она остановилась на секунду и выдохнула.

Серый вечер Пятого Пояса, запах дождя и жареного лука из ближайшей харчевни, холодный ветер с порта. Всё обычное, всё на своих местах.

Рейн поправила куртку и пошла к рынку.

Она была среднего роста, жилистая, не хрупкая, но такая, что в одежде её размер не угадывался. Двигалась легко, почти бесшумно, привычкой человека, который давно предпочитает не быть замеченным. Тёмно-рыжие волосы, не яркие, скорее цвета старой меди — убраны назад и стянуты на затылке чем-то простым. Несколько прядей выбились за день, она не замечала. Лицо — острые черты, высокие скулы, тонкий нос, рот с привычкой поджиматься чуть влево, когда она думала. Глаза светло-серые, почти прозрачные в пасмурную погоду, и в них та самая внимательность, которую люди иногда принимали за холодность, а иногда за что-то другое, более неудобное.

На левой скуле старый шрам, тонкий, белый, старый. Она никогда о нём не рассказывала.

Печать вдоль позвоночника не была видна под одеждой. Это было удобно. Рейн купила хлеб, сыр, что-то горячее в жестяном контейнере и бутылку воды. Заплатила не торгуясь, не время для торговли. На обратном пути проверила, нет ли хвоста. Не было.

Поднимаясь по лестнице красильни, она думала о правилах, которые только что озвучила. О том, что третье из них самое важное. И о том, что важность правила прямо пропорциональна тому, насколько сложно его соблюдать.

Кэйн сидел там, где она его оставила. Смотрел в окно. При звуке её шагов повернулся.

— Хвоста нет, — сказала она, не ожидая вопроса.

— Я знаю. — Он кивнул на стену рядом с собой. — Я бы почувствовал.

— Ты пользовался Печатью?

— Пассивно. Это не считается.

— У тебя тоже есть пассивный режим?

— Небольшой. — Он принял контейнер с едой, который она протянула. — Не такой, как у тебя. Скорее фоновый контроль того, что я касаюсь.

— И что ты касаешься прямо сейчас?

— Подоконник, — сказал он серьёзно. — Дерево. Сухое. Никакой угрозы.

Рейн хмыкнула коротко, почти беззвучно и села на ящик напротив. Открыла свою часть еды. Они ели молча несколько минут.

Это было странно, не неприятно, просто странно. Она не помнила, когда последний раз ела в тишине с кем-то другим. Обычно тишина с чужим человеком требовала заполнения. Здесь — нет. Он ел и смотрел в окно. Она ела и думала о завтрашнем маршруте. Гул резонанса на четырёх метрах расстояния был ровным и почти привычным. Почти.

— Ты сказала была, — произнёс он наконец.

— Что?

— Когда я спросил, ты охотница. Ты сказала: была. Пауза. — Ты уже тогда решила.

Рейн посмотрела на него.

— Я сказала, что думаю.

— Я знаю, что ты сказала, — ответил он спокойно. — Я говорю о том, что ты имела в виду.

Долгое молчание.

— Ешь, — сказала Рейн.

Он ел. И больше не говорил ничего, но когда она посмотрела на него снова, светящаяся кайма в его глазах в темноте казалась чуть ярче. Не от Истирания.

Просто темнело.

Она легла спать у противоположной стены и слушала его дыхание дольше, чем следовало.

Глава 3 — Нулевой

Рейн проснулась раньше рассвета.

Это была старая привычка, не будильник, не тревога, просто тело, которое за шесть лет охоты научилось выходить из сна раньше, чем опасность успевала материализоваться. Она лежала на спине, смотрела в потолок красильни. Тёмные балки, паутина в углу, серый прямоугольник окна, через которое едва намечался рассвет и слушала.

Дыхание Кэйна. Ровное, глубокое. Спит.

Тишина снаружи, портовая, живая, с далёкими криками чаек и плеском воды о сваи. Никаких шагов, никакого скрипа лестницы, никакого предупреждения от позвоночника. Чисто.

Рейн выдохнула.

И почувствовала это — как всегда в первые секунды после пробуждения, когда контроль ещё не включился полностью. Тепло. Не резонанс, другое. Глубже резонанса, старше его, живущее в ней столько, сколько она себя помнит.

Она немедленно зажала его. Привычным движением, как зажимают кран. Резко, до конца, не думая.

Тепло ушло.

Рейн села, обхватила колени руками и посидела так минуту, пока пульс не вернулся к рабочему ритму.

Никто не должен знать. Никто — никогда.

Это правило было старше всех остальных её правил. Старше охоты, старше Пятого Пояса, старше шрама на скуле. Оно появилось раньше, чем она поняла, что именно скрывает, просто как инстинкт, как что-то, что тело знало прежде, чем голова успела сформулировать.

Она встала тихо, подошла к окну. Порт просыпался внизу. Первые рыбаки, первые лодки, серое небо, обещающее ещё один пасмурный день. Рейн смотрела на воду и думала о том, как давно это началось.

Восемь лет. Ей было двадцать, и она только-только стала охотником, и однажды ночью во сне что-то случилось, она не помнила деталей, только пробуждение: комната вокруг тихо светилась, и тепло шло от неё, изнутри, и Печать вдоль позвоночника пульсировала так, как никогда не пульсировала раньше.

К утру всё прошло. Больше не повторялось — не так явно.

Но иногда, в момент сильного стресса или сразу после сна, она чувствовала это. Что-то под Печатью. Что-то кроме Печати.

Рейн не знала, что это такое. Она очень старательно не искала ответа. Потому что боялась его найти. Потому что в мире, где Меченых ловили, изучали и использовали, человек с чем-то сверх Печати был не просто ценной мишенью.

Он был катастрофой.

— Ты рано встаёшь.

Она не вздрогнула, услышала его дыхание раньше, чем он заговорил. Обернулась. Кэйн сидел, опершись спиной о стену, смотрел на неё. Волосы после сна, тёмные, немного растрёпанные, один завиток упал на лоб. Он не заметил.

— Ты тоже, — сказала она.

— Я почти не сплю.

— Истирание?

— Отчасти. — Он потёр лицо ладонью, механически, привычно. Узор Печати в слабом рассветном свете казался темнее, чем вчера. — В какой-то момент перестаёшь видеть смысл во сне. Мозг продолжает работать, тело лежит. Эффективность сомнительная.

Рейн смотрела на него несколько секунд.

— Это поздняя стадия, — сказала она осторожно.

— Средняя, — поправил он. Спокойно, без защиты. — Не поздняя. На поздней перестаёшь чувствовать необходимость разговаривать с людьми.

— Ты много разговариваешь с людьми?

— Нет. Пауза. — Но пока ещё хочу.

Рейн убрала это в ту часть головы, где хранились вещи, которые нужно обдумать позже. Повернулась к узлу с едой, осталось немного от вчерашнего, хватит на утро.

— Нам нужен информатор, — сказала она, протягивая ему хлеб. — Кто-то, кто знает структуру Дома Надзора изнутри. У тебя есть контакты в Четвёртом Поясе?

— Был один. — Кэйн взял хлеб, не глядя. — Архивариус. Работал с Домом десять лет, потом ушёл не по своей воле. Знает про Осколочных больше, чем большинство людей внутри структуры.

— Имя?

— Веррис. Старый, лысый, злой как брошенная кошка. — Что-то мелькнуло в его лице, почти тепло. — Живёт над книжной лавкой на Рыночной улице Четвёртого. По крайней мере, жил три месяца назад.

— Три месяца — большой срок.

— Поэтому я и сказал был.

Рейн кивнула. Четвёртый Пояс — два часа пешком, меньше если через портовые переходы, но там больше патрулей Дома. Нужно было выбрать маршрут.

— Выходим через час, — сказала она.

Четвёртый Пояс был богаче Пятого. Не намного, но ощутимо. Здесь мостовые были ровнее, дома выше, вывески читаемее. Дом Надзора держал здесь три регистрационных пункта — места, где Меченые обязаны были отмечаться раз в месяц, сдавать данные об использовании Печати, проходить осмотр. Теоретически это была забота о носителях. Практически, Рейн знала достаточно людей, которые перестали отмечаться и перестали существовать в поле зрения вообще.

Она сама последний раз отмечалась семь месяцев назад.

Они шли раздельно, на расстоянии полквартала, Кэйн впереди, она сзади. Договорились заранее: если кто-то из двоих замечает слежку, останавливается у лотка с едой. Если опасность — сворачивает в ближайший переулок налево.

Рейн шла и краем внимания отслеживала его силуэт в толпе. Высокий, темноволосый, двигается слишком уверенно для человека, который хочет быть незаметным. Она сделала мысленную пометку: сказать ему об этом. Позже.

Позвоночник фонил тихо. Фоновые Меченые города, слабые, далёкие. Ни одного сигнала, похожего на угрозу.

Рыночная улица Четвёртого была именно тем, чем называлась. Шумной, тесной, пахнущей специями и свежей кожей. Книжная лавка обнаружилась в середине квартала: узкий фасад, тёмная витрина, над дверью, потёртая вывеска с изображением открытой книги. Рейн догнала Кэйна у входа.

— Ты заходишь первым, — сказала она тихо.

— Он меня знает.

— Именно поэтому.

Кэйн толкнул дверь.

Внутри было темно и пахло старой бумагой. Ггусто, почти осязаемо. Стеллажи от пола до потолка, узкие проходы между ними, в глубине тусклый огонёк лампы. Никакого движения.

— Веррис, — сказал Кэйн негромко.

Тишина.

Рейн шагнула внутрь и сразу почувствовала что-то не то. Не сигнал от Печати — просто воздух. Тот специфический неподвижный воздух, который бывает в помещении, где давно никто не открывал окон и не двигал предметов.

— Подожди, — сказала она.

Она прошла вглубь, между стеллажами, к лампе. За стеллажами обнаружился маленький закуток. Стол, кресло, рассыпанные бумаги. Лампа горела. Чай в кружке на столе был холодным — несколько часов, не меньше. Кресло пустое.

На краю стола лежала книга, раскрытая на середине. Рейн посмотрела на страницу. Ничего значимого, обычный исторический текст. Но рядом с книгой, прижатый к краю стола маленьким медным пресс-папье, лежал листок. Мелкий почерк, несколько строк.

Она взяла его. Прочитала.

Потом окликнула Кэйна.

Он появился в проходе, увидел её лицо и сразу стал другим. Собранным, без лишних вопросов.

— Что?

Рейн протянула листок.

Он читал несколько секунд. Потом поднял взгляд.

— Когда это написано?

— Чай холодный три-четыре часа. Значит — ранним утром.

Листок был написан рукой Верриса — Кэйн сказал это сразу, без сомнений. Несколько строк, без приветствия и подписи: Они знают про лавку. Ухожу сам, пока не забрали. Если придёшь не ищи меня. Ищи того, кто пришёл за мной первым. Он знает про Восьмерых больше, чем я когда-либо знал. Его называют Нулевым. Это не имя — это должность. Берегись Нулевого.

И последняя строка, написанная быстрее, с нажимом:

Охотница — тоже не то, чем кажется. Проверь её происхождение.

Рейн перечитала последнюю строку. Почувствовала, как что-то холодное прошло вдоль позвоночника, не резонанс. Что-то старше.

— Что это значит — охотница не то, чем кажется? — спросил Кэйн. Ровно. Без обвинения.

— Не знаю, — сказала она.

Это была ложь. Первая. Она считала.

Она смотрела на него прямо, без изменений в лице, и думала о том, что Веррис человек, который работал с Домом Надзора десять лет, написал это имея в виду что-то конкретное. Что он знал. Что её тайна не была такой тайной, какой казалась?

Никто не должен знать. Никто — никогда.

— Нам нужно уходить, — сказала она. — Если они пришли за ним утром, могли оставить наблюдение.

— Согласен. — Кэйн сложил листок, убрал в куртку. — Веррис упомянул Нулевого. Я слышал это название один раз, два года назад, от Меченого, которого вытащил из подвала регистрационного пункта. Он был в плохом состоянии и говорил не очень связно. Я не придал этому веса.

— А теперь?

— А теперь думаю, что зря.

Они вышли из лавки быстро и без спешки. Два человека, зашедших за книгой и не нашедших нужного. Рейн закрыла за собой дверь.

На улице было шумно и обычно. Никого подозрительного у входа. Она проверила переулок слева — пусто. Позвоночник молчал.

— Нулевой — это человек или структура? — спросила она, когда они отошли на квартал.

— Не знаю. Тот Меченый говорил он — значит, человек. Или по крайней мере носитель.

— Носитель Печати?

— Возможно. — Кэйн шёл рядом — они больше не держали дистанцию, ситуация изменилась. — Веррис написал: знает про Восьмерых больше, чем он. Веррис знал очень много.

— Значит, Нулевой — это кто-то с доступом к информации, которой нет у Дома.

— Или кто-то, кто и есть Дом, — сказал Кэйн. — Только та его часть, о которой знают единицы.

Рейн думала на ходу. Рыночная улица осталась позади, они вошли в более спокойный квартал, жилой, малолюдный, запах готовящейся еды из окон.

Охотница — тоже не то, чем кажется. Проверь её происхождение.

Откуда Веррис знал. Что именно знал. Знал ли он про тепло под Печатью, про ночь восемь лет назад, про светящуюся комнату или знал что-то другое, что Рейн сама не знала про себя.

Последнее было самым страшным вариантом.

— Стой, — сказал Кэйн.

Она остановилась.

Он смотрел в конец переулка неподвижно, с тем выражением, которое она уже научилась читать: когда Печать давала сигнал. Ладони у него, она заметила, чуть светились сквозь ткань карманов.

— Сколько? — спросила она тихо.

— Двое. За углом. Стоят, не двигаются, ждут.

— Меченые?

— Нет. — Пауза. — Обычные. Но вооружённые.

Рейн быстро оценила переулок. Тупик справа, выход слева, откуда они пришли открытый, но длинный. Двое за углом впереди, значит, знают маршрут. Значит, следили от лавки, только не снаружи.

— Изнутри, — сказала она вслух.

— Что?

— Наблюдатель был внутри лавки. Среди стеллажей, мы не проверили все проходы.

Кэйн посмотрел на неё.

— Ты права, — сказал он. Без упрёка. — Моя ошибка.

— Наша, — поправила Рейн. — Считай до трёх.

— Зачем?

— Потому что на три я пойду влево, а ты вперёд. Они рассчитывают на двоих вместе. По одному мы быстрее.

— Это разумно, — сказал он. — Или это способ от меня избавиться.

Она посмотрела на него.

— Если бы я хотела от тебя избавиться, — сказала она, — я бы не стала тратить на это бинт.

Что-то живое снова — быстро, как всегда.

— Один, — сказал он.

— Два, — сказала она.

— Три.

Она пошла влево. Быстро, но не бегом, вдоль стены, в тень. Услышала за углом движение, голос, потом резкий звук, который бывает когда что-то твёрдое встречается с чем-то мягким. Кэйн. Она не оглянулась.

Переулок вывел её на параллельную улицу — пустую, тихую. Она прижалась к стене и ждала.

Тридцать секунд.

Кэйн появился из-за угла. Без крови, без видимых повреждений. Правая ладонь светилась слабо, затухая.

— Двое, — сказал он. — Живые. Без сознания.

— Хорошо. — Она оценила его руку. — Это было применение Печати?

— Контролируемое.

Они пошли быстро, плечом к плечу, дистанция в три шага осталась где-то в красильне, ситуация изменила правила раньше, чем она успела это сформулировать. Рейн чувствовала резонанс на этом расстоянии. Ровный, глубокий, ставший за сутки почти фоновым. Почти.

— Веррис знал про тебя что-то конкретное, — сказал Кэйн. Не глядя на неё. — Последняя строка.

— Я поняла.

— Ты сказала, что не знаешь, что это значит.

— Я так сказала.

Пауза.

— Хорошо, — произнёс он наконец.

Рейн посмотрела на него быстро, сбоку. Он шёл прямо, смотрел вперёд. Принял её ответ без давления. Без вопросов.

Это было неожиданно. И от этого, почему-то хуже, чем если бы он настаивал.

Она думала о последней строке Верриса всю дорогу обратно. О том, что тайна, которую она берегла восемь лет, возможно, никогда не была только её тайной. О том, что кто-то — Веррис, Нулевой, кто-то ещё, знал про неё что-то, чего она сама не знала.

И о том, что человек, идущий рядом с ней, с Истиранием в глазах и Печатью на руках, последний, кому она могла это рассказать.

Именно поэтому она не расскажет.

Никогда. Никому.

Особенно ему.

Глава 4 — Правила на двоих

Новое укрытие нашла Рейн.

Не через контакты, контакты после истории с Веррисом она решила пока не трогать. Просто прошла нужный квартал дважды, оценила переулки, запасные выходы, плотность патрулей Дома, расстояние до ближайшего регистрационного пункта. Выбрала дом на углу Третьей Портовой и безымянного переулка, который на картах Четвёртого Пояса числился тупиком, но на самом деле выходил через полуразрушенный забор на параллельную улицу — это она проверила лично, пока Кэйн ждал у условленного места.

Дом был жилым, нижние два этажа, верхний пустовал. Хозяйка, пожилая женщина с руками прачки и взглядом человека, который давно перестал задавать лишние вопросы, взяла деньги вперёд за три дня и показала комнату. Одну.

Рейн заплатила не торгуясь.

Комната оказалась небольшой, стол, два стула, узкая кровать у стены и топчан под окном, набитый чем-то, что когда-то было соломой. Окно выходило во двор. На противоположной стене дверь в крошечный смежный закуток с умывальником. Всё чистое, всё ветхое, всё достаточное.

Кэйн осмотрел комнату молча. Потом посмотрел на кровать. Потом на топчан.

— Я возьму топчан, — сказал он.

— Знаю, — сказала Рейн. — Кровать моя.

Он чуть приподнял бровь и ничего не ответил.

Она бросила свой мешок на стул, сняла куртку, повесила на спинку. Под курткой рубашка с закатанными рукавами, перевязи с ножами крест-накрест. Кэйн смотрел на перевязи секунду, не оценивающе, просто отмечал. Она привыкла к такому взгляду. Оружие всегда вызывало реакцию.

— Нам нужно поговорить про Нулевого, — сказала она.

— Нам нужно поговорить про многое.

— Начнём с Нулевого.

Он сел на топчан, тот скрипнул, но выдержал, и скрестил руки. Узор Печати на запястьях в тусклом дневном свете выглядел спокойным, тёмным, неактивным.