Охотница на Печати

— Всё, что я знаю, — это кличка и то, что Меченый из подвала регистрационного пункта произносил его с такой интонацией, с которой произносят что-то необратимое. Пауза. — И то, что написал Веррис. Нулевой знает про Осколочных больше, чем он. Веррис знал достаточно, чтобы бежать.

— Значит, Нулевой знал достаточно, чтобы Веррис боялся оставаться.

— Да.

— Он работает внутри Дома?

— Веррис написал: его называют Нулевым. Это должность. — Кэйн чуть наклонил голову. — Должность предполагает структуру. Структуру, внутри которой есть ноль — начало отсчёта. Выше всех остальных позиций.

— Или до всех остальных, — сказала Рейн.

Он посмотрел на неё.

— Это другое, — сказал он медленно. — Ты имеешь в виду — не иерархия. Хронология.

— Первый. Нулевой — это тот, кто был раньше Дома. До того, как Дом стал тем, что он есть сейчас.

Молчание.

— Основатель, — сказал Кэйн.

— Или тот, кто основателей создал.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Рейн думала о том, что версия складывается слишком легко, а версии, которые складываются легко, обычно неполные. Но направление было. Это уже что-то.

— Нам нужен другой источник, — сказала она. — Веррис был единственным твоим контактом в Четвёртом?

— В Четвёртом да. В Третьем есть человек. Бывший регистратор Дома ушёл сам, три года назад, по причинам, которые он называет личными, а я называю умными. Торгует информацией. Дорого, но честно.

— Имя?

— Джейра. — Пауза. — Она тебя не любит.

Рейн приподняла брови.

— Она меня знает?

— Знает про тебя. У неё хорошая сеть. — Кэйн смотрел ровно. — Ты сдала троих её людей три года назад. По контракту.

— Это была работа.

— Она так не считает.

— Тогда придётся убедить её пересмотреть точку зрения.

— Или, — сказал он, — придётся убедить её, что ты теперь не та, которая сдаёт людей по контракту.

Рейн посмотрела на него.

— Я та же самая, — сказала она. — Просто контракт сменился.

Что-то в его лице быстро, почти незаметно изменилось.

— Это честно, — сказал он.

— Я знаю.

Она отвернулась к окну. Во дворе внизу хозяйка развешивала бельё — методично, без спешки, с видом человека, у которого в жизни есть порядок и этим порядком он дорожит. Рейн смотрела на неё и думала о Джейре, о Третьем Поясе, о записке Верриса. О последней строке.

Проверь её происхождение.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Кэйн за её спиной.

— Мне нужно думать.

— Это не взаимоисключающие вещи.

— Для меня — иногда да.

Пауза.

— Рейн.

— Что.

— Последняя строка Верриса, — сказал он тихо. — Я не буду спрашивать, что ты знаешь. Но я скажу одно: если ты что-то скрываешь… то, что касается нашего маршрута или безопасности остальных — мне нужно знать.

Она обернулась.

Он смотрел на неё прямо, без давления, без обвинения, с той же ровной внимательностью, с которой смотрел всегда. Но в этот раз под ней было что-то ещё. Не угроза. Что-то, что было хуже угрозы: понимание, что он спрашивает по-настоящему.

— Если то, что я знаю, будет касаться маршрута или безопасности, — сказала она, — я скажу.

— Хорошо.

— Это не значит, что я скажу сейчас.

— Я понял.

Молчание растянулось. За окном хозяйка закончила с бельём и ушла. Двор опустел. Рейн смотрела на пустой двор и чувствовала резонанс — на пяти метрах расстояния, тихий, привычный, как чужое дыхание в темноте.

— У нас ещё не было всех правил, — сказал он вдруг.

Она обернулась снова.

— Ты сказала три, — продолжил Кэйн. — Первое — ты не инструмент, решения твои. Второе — я говорю всё заранее. Третье — резонанс не обсуждается.Пауза. — Три правила мало для маршрута такой сложности.

— У тебя есть предложения?

— Есть одно. — Он смотрел на неё ровно. — Если кто-то из нас решает уйти, говорит прямо. Не исчезает. Не придумывает причин. Просто говорит.

Рейн смотрела на него несколько секунд.

— Ты ожидаешь, что я уйду, — сказала она.

— Я ожидаю, что ситуация будет становиться сложнее, — поправил он. — И хочу, чтобы у нас был честный выход, если кому-то он понадобится.

— Включая тебя.

— Включая меня.

Она думала. Потом кивнула.

— Принято. Четвёртое правило.

— Есть пятое, — сказал он.

— Уже?

— Короткое. Пауза. — Не лгать о том, что важно. О мелком, как угодно. Но если что-то важно для маршрута, для безопасности или для... — он чуть запнулся, — для того, что между нами. Не лгать.

Рейн смотрела на него долго.

— Это сложное правило, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Ты сам его будешь соблюдать?

— Стараюсь, — сказал он. — Это честный ответ.

— Лучше, чем постараюсь.

— Немного, — согласился он.

Рейн отвернулась к окну снова. Пустой двор, серое небо, запах готовящейся еды из нижнего этажа. Пятое правило висело в комнате как что-то физическое, тяжёлое, неудобное, необходимое.

Не лгать о том, что важно.

Она уже нарушила его. Дважды — если считать молчание ложью. Три раза — если считать честно.

— Принято, — сказала она.

Вечером она нашла их.

Не Осколочных, просто Меченых. Двое, где-то на расстоянии квартала, сигнал средней силы. Не угроза, просто присутствие. Она отметила направление, интенсивность, потом отпустила. Фон. Город был полон фоновых сигналов, она научилась их сортировать.

Кэйн сидел за столом с бумагой и что-то чертил схему, маршрут, она не спрашивала. Она устроилась на стуле у окна с ножом и точильным камнем. Привычное занятие для рук, пока голова работала.

Они не разговаривали.

Это снова было странно, в том же смысле, что вчера в красильне. Тишина не требовала заполнения. Он чертил, она точила нож, за окном темнело, хозяйка внизу гремела посудой. Всё обычное.

Рейн думала о правиле пять.

О том, что оно направлено против неё не намеренно, но объективно. Потому что у Кэйна не было тайн, которые могли изменить расклад. У неё была. И она не собиралась её раскрывать. Не потому что не доверяла ему, хотя и это тоже. А потому что восемь лет молчания создают свою гравитацию, и нарушить её в съёмной комнате над прачечной казалось неправильным.

Ещё она думала о том, что Веррис написал проверь её происхождение. Не её Печать. Не её силу. Происхождение.

Значит, дело было не в том, что она умеет. А в том, откуда она.

Рейн никогда не знала своего происхождения. Детский дом на Шестом Поясе, запись в регистре: найдена у ворот, возраст предположительно два-три года, без документов. Имя дали воспитатели. Фамилии не было, она взяла её сама, в шестнадцать, когда уходила. Придумала из воздуха.

Она всегда думала, что это просто биография. Одна из многих на Шестом Поясе.

Сейчас думала иначе.

— Ты умеешь читать старые карты? — спросил Кэйн, не поднимая головы от бумаги.

— Зависит от карты.

— Архивные. Дом Надзора использует систему обозначений, которой лет двести. — Он развернул листок к ней. — Веррис успел передать кое-что раньше, чем ушёл. Не мне, через третье лицо, неделю назад. Я получил только сегодня утром, пока ты выбирала маршрут.

Рейн встала и подошла к столу.

Листок оказался копией — не оригинал, перерисованный от руки, но аккуратно. Схема, похожая на карту, но не совсем. Семь Поясов угадывались в концентрических кольцах, но поверх них была нанесена другая сетка. Точки, линии, символы, которые она не знала.

— Что это?

— Веррис называл это Сетью Истока, — сказал Кэйн. — Места, где фрагменты звезды упали в первую ночь. Не все четыре тысячи — только Первые Восемь.

Рейн смотрела на карту.

Восемь точек. Разбросаны по всем Поясам, она узнала примерное расположение. Одна точка в Первом Поясе, две в Третьем, одна в Пятом...

— Пятый Пояс, — сказала она.

— Да.

— Это где ты был.

— Это где меня нашли. В три года. — Он произнёс это ровно, без интонации. — Недалеко от портовых складов. Там же, где ты меня нашла сейчас.

Рейн подняла взгляд на него.

— Ты думаешь, Осколочные рождаются рядом с местами падения.

— Я думаю, это не случайность. — Он указал на другую точку. — Это Шестой Пояс. Нижний квартал, ближе к внешней стене.

Рейн смотрела на точку.

И что-то холодное прошло по позвоночнику, не резонанс, не тепло под Печатью. Что-то, похожее на то, когда начинаешь понимать ответ на вопрос, который боялся задавать.

Детский дом на Шестом Поясе. Нижний квартал. У ворот — найдена в два-три года.

— Что там? — спросила она. Голос ровный. Она следила за голосом.

— По данным Верриса место падения одного из Первых Восьми, — сказал Кэйн. — Носитель так и не был идентифицирован. Дом искал, безуспешно. Это единственный из восьми, про которого ничего не известно.

Молчание.

Рейн смотрела на точку на карте. На кружок карандаша над Шестым Поясом, нижний квартал, ближе к внешней стене.

Охотница — тоже не то, чем кажется. Проверь её происхождение.

Восемь лет она не искала ответа потому что боялась его найти.

Вот он.

Она не нашла его сама. Он лежал на столе в съёмной комнате над прачечной, нарисованный рукой мёртвого архивариуса, и смотрел на неё с бумаги так спокойно, как будто всегда знал, что она придёт.

— Рейн, — сказал Кэйн.

Она подняла взгляд.

Он смотрел на неё внимательно, ровно. Без вопросов. Но она видела: он видит. Не знает что именно, но видит, что что-то произошло. Что что-то изменилось в её лице, хотя она держала его ровным.

— Ты знаешь этот район? — спросил он осторожно.

— Нет, — сказала она.

Вторая ложь сегодня. Или продолжение первой — она больше не считала.

— Хорошо, — сказал он. И отвёл взгляд обратно к карте.

Не поверил. Она знала, что не поверил. Но принял. Так же, как принял её ответ утром. Без давления.

Это снова было хуже, чем если бы он настаивал.

Ночью она не спала.

Лежала на кровати, смотрела в потолок, слушала ровное дыхание Кэйна с топчана. Он спал или делал вид, что спал, хотя она помнила, что он говорил про сон. Неважно.

Она думала.

Если она Осколочная, первая из восьмая, единственная неидентифицированная, то всё менялось. Не просто её тайна, не просто вопрос безопасности. Дом Надзора искал её всю её жизнь. Просто не знал, кого именно искать. Тот, кто нанял её через конверт без герба мог знать. Мог использовать не только как живой маяк для поиска Кэйна.

Мог использовать для сбора всех восьми.

Включая её саму.

Она думала о тепле под Печатью. О светящейся комнате восемь лет назад. О том, что её Печать всегда казалась ей слишком чувствительной, слишком глубокой для простого восприятия. Она думала, что это индивидуальная особенность носителя. Теперь думала иначе.

Осколочные несут в себе что-то от сути звезды. Что-то глубже просто силы.

Тепло под Печатью — это и было глубже.

— Ты не спишь, — сказал Кэйн в темноте.

— Ты тоже.

— Я говорил, я почти не сплю, — напомнил он. — Ты — другое. У тебя дыхание рабочее.

— Рабочее?

— Ровное, но не расслабленное. Человек во сне дышит иначе.

Рейн смотрела в потолок.

— Я думаю, — сказала она.

— Знаю. — Пауза. — Рейн.

— Что.

— Я не буду спрашивать, о чём ты думаешь.

— Хорошо.

— Но если тебе нужно поговорить — можно поговорить. Я слушаю хорошо. Это одно из немногих, что Истирание пока не забрало.

Молчание.

Рейн думала о правиле пять. О том, что не лгать о том, что важно — это правило, которое она приняла час назад и уже нарушила дважды. О том, что лежит карта на столе, и на ней точка над Шестым Поясом, и она знает, что это значит, и он не знает, и это расстояние между знанием и незнанием было самым безопасным расстоянием, которое у неё сейчас было.

— Я знаю, откуда я, — сказала она.

Тишина.

Не объяснение. Не признание. Просто три слова в темноту, в потолок, в пространство между ними.

Она не знала, почему сказала это. Может быть, потому что восемь лет — это долго держать что-то одной. Может быть, потому что правило пять было умным правилом, и она это признавала. Может быть, потому что темнота делала слова дешевле.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Не расскажи. Не я так и думал. Просто — хорошо.

— Я не скажу тебе, — добавила она. — Пока.

— Я не прошу.

— Пятое правило.

— Пятое правило говорит не лгать о важном, — сказал он. — Ты не солгала. Ты сказала, что знаешь. И что пока не скажешь. Это честно.

Рейн молчала.

— Спи, — сказал он. — Завтра Третий Пояс и Джейра, которая тебя не любит. Нужны силы.

— Она тебя тоже не особенно любит?

— Меня она терпит, — сказал он. — Разница есть.

— Большая?

— Средняя. Достаточная, чтобы она не выставила нас сразу.

— Обнадёживает.

Что-то в темноте — не смех, но около того. Живое, тихое.

Рейн закрыла глаза.

Тепло под Печатью было спокойным, фоновым, привычным. Резонанс с топчана через всю комнату был таким же. Она лежала между двумя источниками тепла, своим собственным и чужим. И думала о том, что это странно. Что она никогда раньше не думала о резонансе как о тепле. Обычно, как о помехе. Как о профессиональном риске.

Сейчас — просто как о тепле.

Это было неправильно.

Это было очень неправильно.

Она уснула раньше, чем успела додумать. И во сне комната не светилась. Просто темнота и ровное дыхание, и чужая Печать через всю комнату, тихая как второе сердце.

Утром она вспомнила об этом первым делом.

И не знала, что с этим делать.

Глава 5. Рынок Четвёртого

Джейра жила над табачной лавкой. Не над книжной, Рейн отметила это сразу, когда Кэйн остановился у нужного дома. Табак, не книги. Это говорило кое-что о характере человека или о том, как сильно характер меняется за три года после ухода из Дома Надзора.

— Она знает, что мы придём? — спросила Рейн.

— Нет.

— Ты предупреждаешь людей заранее.

— Обычно — да. Джейру — нет. Она лучше реагирует на сюрпризы, чем на ожидание. Когда она ждёт успевает придумать причины отказать.

Рейн посмотрела на него.

— Ты хорошо её знаешь.

— Достаточно. Пауза. — Мы работали вместе однажды. Два года назад. Она помогла мне найти одного из Осколочных раньше, чем его нашёл Дом.

— Нашли?

— Нашли. — Что-то в его голосе стало тяжелее. — Но не успели. Дом знал маршрут. Кто-то слил, мы так и не выяснили, кто. После этого Джейра перестала работать в группах и только продаёт информацию одиночкам.

Рейн обдумала это.

— Она думает, что утечка была от тебя?

— Она не исключает такой возможности.

— А ты?

— Я не исключаю ни одной возможности, — сказал он ровно. — Это осторожность, не самокритика.

Они стояли у двери. Третий Пояс просыпался вокруг них, богаче Четвёртого, спокойнее Пятого, с той специфической ухоженностью кварталов, где деньги есть, но не кричат об этом. Мостовая чистая. Вывески читаемые. Патрулей Дома Надзора здесь было больше. Рейн насчитала двух за то время, пока они шли от ночлега. Оба прошли мимо без интереса.

— Иду первой, — сказала она.

— Я думал…

— Ты думал, что пойдёшь первым, потому что она тебя знает. Но она меня не любит, значит, среагирует ярче. Яркая реакция — это информация. — Рейн поправила куртку. — Мне интересно, как именно она меня не любит.

Кэйн смотрел на неё несколько секунд.

— Хорошо, — сказал он.

Рейн постучала.

Тишина. Потом шаги, быстрые, лёгкие, человек, который не тратит движения зря. Дверь открылась на треть, на цепочку.

Джейра оказалась меньше, чем Рейн ожидала. Невысокая, плотная, с короткими тёмными волосами и лицом человека, который давно решил, что вежливость — это ресурс, и тратить его на незнакомцев неразумно. Лет сорока, может чуть больше. Глаза быстрые, оценивающие, остановились на Рейн и сразу стали холоднее.

— Нет, — сказала она.

— Здравствуй, Джейра, — сказала Рейн.

— Я знаю, кто ты. Ответ — нет.

— Я ещё ничего не спросила.

— Ты пришла с ним, — Джейра кивнула за плечо Рейн, — значит, я знаю достаточно. Ответ нет.

— Джейра, — сказал Кэйн из-за плеча Рейн.

— И тебе нет. — Голос у неё был ровный, без злости — что было хуже злости. — Уходите.

— Веррис мёртв, — сказала Рейн.

Пауза.

Маленькая, почти незаметная, но Рейн видела, как что-то изменилось в лице женщины. Не горе. Не страх. Что-то, что бывает, когда слышишь новость, которую уже ждал, но всё равно не был готов.

— Когда, — сказала Джейра. Не вопрос.

— Вчера утром. Успел уйти сам — или почти сам. Оставил записку.

— Что в записке.

— Нулевой, — сказал Кэйн.

Цепочка с двери слетела быстро.

Комната над табачной лавкой была неожиданно большой. Джейра убрала перегородки между двумя смежными помещениями и получила пространство, которое было одновременно рабочим кабинетом, кухней и, судя по узкому дивану в углу, спальней. Стены в картах, схемах, списках, написанных мелким почерком на листках, которые крепились булавками в несколько слоёв. Рейн смотрела на них краем внимания, пока Джейра ставила на огонь небольшой медный котелок.

— Садитесь, — сказала она. — Чай будет через пять минут. И не трогайте стены.

— Я не собиралась, — сказала Рейн.

— Ты смотришь на них с профессиональным интересом. Это хуже, чем трогать.

Рейн села. Кэйн сел рядом, стол был небольшой, три стула, расстояние между ними привычное уже, почти незаметное. Почти.

Джейра работала у плиты молча несколько минут. Потом поставила три кружки, села напротив, скрестила руки.

— Записка полная, — сказала она. — Слово в слово.

Кэйн достал листок. Прочитал вслух — всё, включая последнюю строку.

Джейра слушала не двигаясь. Когда он закончил, она смотрела на Рейн.

— Охотница не то, чем кажется, — повторила она медленно. — Веррис не писал того, в чём не был уверен. Что ты такое?

— Меченая, — сказала Рейн.

— Это я вижу. — Джейра кивнула на позвоночник — точнее, на место вдоль позвоночника, которое под одеждой никак не выдавало себя. — Позвоночник. Восприятие. Хороший инструмент для охотника. Но Веррис не стал бы писать про охотницу с Печатью восприятия так, как будто это важно. Таких сотни.

— Может, он имел в виду что-то другое, — сказала Рейн.

— Может, — согласилась Джейра. Тон ровный, не настаивающий. — Но я работала с Веррисом семь лет. Он имел в виду именно то, что написал. Всегда.

Молчание.

Рейн держала кружку двумя руками. Чай был горьким, крепким, без ничего. Именно таким, каким бывает у людей, которые пьют его чтобы думать, а не чтобы наслаждаться.

— Нулевой, — сказала она, уводя разговор. — Веррис написал, что тот знает про Осколочных больше, чем он. Ты что-нибудь знаешь?

Джейра смотрела на неё ещё секунду, давая понять, что манёвр замечен, потом перевела взгляд на Кэйна.

— Нулевой, — повторила она. — Значит, Веррис всё-таки докопался.

— Ты знаешь это имя, — сказал Кэйн.

— Я знаю это обозначение. — Джейра встала, подошла к стене, нашла нужный листок, быстро, без поиска, память на собственный архив абсолютная. Сняла, положила на стол. — Три года назад, когда я уходила из Дома, я забрала кое-что. Не документы, документы они отслеживают. Только то, что было у меня в голове. — Она указала на листок. — Это я записала по памяти в первую неделю. Внутренняя структура Дома Надзора, верхний уровень.

Рейн смотрела на схему. Иерархия — несколько уровней, имена и обозначения. Верхний уровень был закрашен, просто прямоугольник с вопросительным знаком.

— Ты не знала, кто наверху, — сказал Кэйн.

— Никто не знал. На том уровне, где я работала — Третий административный — верхушка была просто директорат. Безликий, безымянный. Приказы приходили через посредников. Я никогда не видела живого человека оттуда. Пауза. — Но однажды — за два месяца до того, как я ушла, я видела документ. Не полностью, краем, случайно. На нём было обозначение: Нулевой отдел. Исток.

— Исток, — повторила Рейн.

— Именно. — Джейра вернулась на стул. — Я тогда не придала этому веса, думала, архивное обозначение. Старый отдел, давно расформированный. Потом начала копать, осторожно, по чуть-чуть. И поняла, что Нулевой отдел не расформирован. Он просто не виден. Работает параллельно основной структуре Дома. Без отчётности, без регистрации, без следов в официальных архивах.

— Автономно, — сказал Кэйн.

— Полностью. — Джейра посмотрела на него. — Когда я поняла, что начинаю видеть слишком много, я ушла. По собственной инициативе, раньше, чем они успели заметить, что я вижу.

— Умно, — сказала Рейн.

— Необходимо, — поправила Джейра. — Умно было бы не начинать копать вообще. Она помолчала. — Нулевой отдел занимается Осколочными. Не регистрацией, не наблюдением — сбором. Они работают иначе, чем основной Дом. Тоньше. Дом использует патрули, регистрационные пункты, грубую силу. Нулевой отдел использует людей.

— Каких людей, — сказал Кэйн.

Джейра посмотрела на Рейн.

— Охотников, — сказала она.

Тишина.

Рейн поставила кружку на стол. Медленно. Голос ровный, когда она заговорила:

— Ты хочешь сказать, что Нулевой отдел использует независимых охотников как инструмент сбора.

— Я хочу сказать, — произнесла Джейра, — что контракты на Осколочных в последние два года приходят через каналы, которые невозможно отследить. Без герба. Без посредников. Серая бумага, чёрный воск просто вмятина от большого пальца.

Рейн не изменилась в лице.

Но внутри что-то стало очень холодным и очень чётким — как всегда бывало, когда несколько кусков информации одновременно вставали на свои места и картина, которая раньше была размытой, приобретала контуры.

Серая бумага. Чёрный воск. Вмятина от большого пальца.

Её контракт.

— И охотники выполняют контракты, — сказала она.

— Охотники находят цели, — поправила Джейра. — Сдать успевают не всегда. Иногда цель уходит раньше. Иногда охотник меняет решение. — Она смотрела на Рейн прямо, без обвинения. — Но Нулевой отдел всё равно получает то, что хочет. Потому что охотник с Печатью восприятия — это живой маяк. Находит цель и передаёт местоположение самим фактом присутствия рядом.

— Как, — сказала Рейн.

— Резонанс, — ответила Джейра. — Когда два Осколочных оказываются достаточно близко — Нулевой отдел это чувствует. У них есть свои носители. Настроенные на резонанс Первых Восьми как на сигнал.

Молчание растянулось.

Кэйн сидел неподвижно. Рейн не смотрела на него — смотрела на схему на столе, на закрашенный прямоугольник с вопросительным знаком.

— Значит, — сказал он наконец, тихо, — когда Рейн нашла меня.

— Нулевой отдел получил сигнал, — закончила Джейра. — Да. Скорее всего — сразу.

— Они уже знают, где мы, — сказала Рейн.

— Они знали вчера. — Джейра была спокойна — спокойствием человека, который давно живёт с неприятными знаниями и научился с ними существовать. — Двое в переулке у книжной лавки — это не Дом. Это были люди Нулевого отдела.

— Ты знала, что они там будут, — сказал Кэйн.

— Я знала, что они следят за лавкой Верриса. Я не знала, что вы туда пойдёте — и не могла предупредить. — Я слежу за их активностью в Третьем и Четвёртом Поясе уже год. У меня есть несколько точек наблюдения. Двое в переулке появились утром того же дня, что вы пришли к лавке.

— То есть они опередили нас, — сказал Кэйн.

— Они опередили Верриса. А Веррис ушёл раньше, чем они успели его взять. — Что-то в её голосе стало чуть тише. — Старый был умный.

— Был, — сказал Кэйн.

— Был, — согласилась Джейра.

Рейн встала. Подошла к окну. Привычка, дать голове пространство, пока тело занято простым движением. Третий Пояс внизу — тихий, ухоженный, утренний. Никого подозрительного у входа. Позвоночник чист.

Она думала.

Нулевой отдел знал о ней, или знал о контракте, что равнозначно. Контракт был от них. Они использовали её как маяк, как Кэйн и сказал с самого начала. Но теперь она знала больше: они использовали её не просто чтобы найти его. Они использовали резонанс двух Осколочных как сигнал, чтобы засечь сразу обоих.