Инфляция чувств

Стенограмма заседания Высокого Жюри Эры Резонанса

Столица Мира. Антиплагиат, Северный округ, отделение №3

Дело № СО-1247/833-ВЖ

Гриф доступа: открытый.

Категория: Эмоциональное мошенничество, систематическое, с отягчающими

Подсудимый: гражданин Марк Соннер, 41 год

Состав Высокого Жюри: Мастер-Поэт (председатель заседания), Мастер-Композитор, Мастер-Живописец

Обвинитель: следователь Антиплагиата Северного округа Столицы Мира Салли Маркес, 2-го ранга

Эксперт: Петер Рубинштейн, композитор 2-го ранга

ИИ-аналитик «ФАКТУРА», версия 9.1.0.7.6, модуль 7.4

Дата: 14.09.37 ЭР.

ФАКТУРА (аналитическая система Антиплагиата): Представляю сводку по делу № СО-1247/833-ВЖ. Обвиняемый: Марк Соннер, 41 год, профессия: системный оператор коммунальной службы, сектор Б-7. Семейное положение: женат, двое детей. Ранее не привлекался.

Суть обвинения: систематическое использование произведений, авторство которых не принадлежит обвиняемому, без указания источника и без предупреждения получателей о цитировании, а также незаконное получение единиц Эха при коммерческом обмене. Зафиксировано 217 эпизодов за период 14 месяцев. Совокупная стоимость полученных услуг и товаров — 1 840 единиц Эха.

Технический анализ: 194 из 217 произведений идентифицированы как частичные либо полные заимствования из Базы Шедевров и смежных открытых источников. Степень совпадения — от 61 до 99 процентов. Авторство обвиняемого в этих произведениях не подтверждено. Оставшиеся 23 эпизода находятся в стадии дополнительной проверки.

Биометрические данные получателей: в 87 процентах случаев зафиксирован подлинный эмоциональный отклик. Получатели не осознавали, что принимают заимствованный текст.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЖЮРИ (голос без идентификации, стандартный протокол): Эксперт Рубинштейн, ваша оценка?

РУБИНШТЕЙН: Я прослушал фрагменты, использованные обвиняемым в семнадцати эпизодах. С эмоциональной точки зрения они действенны, но не несут личной исполнительской интерпретации. Это воспроизведение, а не высказывание.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Спасибо. Гражданин Соннер, Вы ознакомлены с материалами дела?

ОБВИНЯЕМЫЙ: Да. Ознакомлен.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Признаёте ли Вы факты, изложенные в сводке ФАКТУРЫ и подтверждённые экспертом?

ОБВИНЯЕМЫЙ: Признаю́ факт использования. Но хочу объяснить.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Вам предоставляется слово.

ОБВИНЯЕМЫЙ: Я не поэт. Я никогда им не был. Стихи у меня не получаются. Я несколько раз пробовал — получатели не принимали. Отказывали. Мне нужно было кормить детей, платить за расширенный медицинский пакет для жены — у неё хроническое заболевание почек. Стандарт этого не покрывает. Я нашёл в старой домашней библиотеке тексты, которые… работали. Люди плакали. Им было хорошо. Разве плохо — если человеку хорошо?

СЛЕДОВАТЕЛЬ МАРКЕС: Позвольте уточнение для протокола. Гражданин Соннер, Вы говорите, что получатели испытывали подлинный отклик. Это так. ФАКТУРА это подтверждает. Но вы осознавали, что источником отклика являлось не ваше переживание и не ваша история, а — чужая?

ОБВИНЯЕМЫЙ: Ну... да. Наверное...

СЛЕДОВАТЕЛЬ МАРКЕС: Система Эха основана на одном принципе. Не на красоте текста. Не на технике. На том, что человек отдаёт другому часть себя — настоящую, прожитую, свою. Именно поэтому Эхо работает. Именно поэтому тридцать восемь лет назад наш мир стал другим. Вы получили 1 840 единиц Эха, не отдав взамен ничего своего. Вы взяли у других их боль, чужие воспоминания, чужую любовь — и продали как собственные. Скажите мне: врач, которая принимала оплату за консультацию вашей жены, — что она чувствовала, когда слышала стихи про мать, которой вы якобы лишились в детстве?

ОБВИНЯЕМЫЙ (пауза): Она… плакала.

СЛЕДОВАТЕЛЬ МАРКЕС: Она плакала над горем, которого у вас не было. Ваша мать жива, Соннер. Проживает в секторе Д-12. Мы проверили.

(Пауза в записи, 11 секунд.)

ЧЛЕН ЖЮРИ, ПЕРВЫЙ (обозначен как М-1): Следователь Маркес, у меня вопрос к ФАКТУРЕ. Обвиняемый утверждает, что его попытки личного творчества не принимались получателями. Это задокументировано?

ФАКТУРА: Да. Зафиксировано девять отказов за период с января по март 37 года Эры Резонанса. В семи случаях биометрические показатели получателей не достигали порога резонанса. Тексты обвиняемого оценены как формальные, без эмоциональной сигнатуры. Это не патология — это среднестатистический профиль человека без выраженных художественных способностей.

ЧЛЕН ЖЮРИ, ПЕРВЫЙ: То есть обвиняемый не мог полноценно участвовать в экономике Эха?

ФАКТУРА: Корректнее сказать иначе: он мог участвовать в ограниченном объёме — используя базовые формы обмена: короткие бытовые зарисовки, которые принимаются при сниженном пороге резонанса. Либо — получить статус сертифицированного цитатора: использовать чужие произведения открыто, с обязательным называнием автора и по сниженному тарифу Эха. Это стандартная практика для людей без художественного профиля. Существуют также службы эмоционального посредничества, легальные курсы развития Эхо-способностей, социальные программы помощи семьям с медицинскими расходами. Обвиняемый ни одной из этих возможностей не воспользовался.

ЧЛЕН ЖЮРИ, ВТОРОЙ (обозначен как М-2): Гражданин Соннер. Я хочу задать вам прямой вопрос и прошу ответить честно. Вы искали обходные пути потому, что не знали о легальных возможностях — или потому, что они показались вам слишком трудными?

ОБВИНЯЕМЫЙ (долгая пауза): Потому что трудными. Курсы — это время. Посредники берут процент. Социальные программы — это очереди и документы. А найденные в библиотеке тексты работали сразу.

ЧЛЕН ЖЮРИ, ВТОРОЙ: Понятно. Спасибо за честность.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: У эксперта есть что добавить?

РУБИНШТЕЙН. Дополнений нет.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: В таком случае Высокое Жюри удаляется для совещания.

(Перерыв в записи: 18 минут.)

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Высокое Жюри выносит решение по делу № СО-1247/833-ВЖ.

Гражданин Соннер признаётся виновным в систематическом нарушении Кодекса эмоционального обмена, статья 14, часть 3: использование произведений с неподтверждённым авторством в коммерческих целях, с извлечением материальной выгоды, с введением получателей в заблуждение относительно источника резонанса.

Высокое Жюри принимает во внимание: семейные обстоятельства, отсутствие судимостей, а также готовность обвиняемого сотрудничать. Смягчающие обстоятельства учтены.

Назначается наказание: частичное лишение резонанса сроком на восемнадцать месяцев. В течение этого срока обвиняемый вправе пользоваться базовым государственным обеспечением без ограничений. Операции Эхо-обмена для него приостанавливаются. Параллельно — обязательное прохождение курса развития собственного Эхо-профиля с государственным финансированием, без очередей.

По истечении срока — повторная оценка. При успешном прохождении курса — полное восстановление статуса.

Дополнительно: медицинская программа для супруги обвиняемого переводится на расширенный социальный пакет автоматически. Это не является частью наказания. Это — часть системы.

ОБВИНЯЕМЫЙ (тихо): Я понял. Спасибо.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Заседание закрыто. Искусство вечно!

ПЕТЕР РУБИНШТЕЙН (личная пометка к делу, не входящая в официальную стенограмму, но доступная студентам юридического факультета высшей школы Антиплагиата):

Соннер — незлой человек. Он просто испугался и выбрал лёгкий путь. Восемнадцать месяцев — это справедливо. Надеюсь, он пройдёт курс и откроет в себе что-то настоящее. Такое случается. Я видел. В этом и есть смысл системы — не наказать, а вернуть!..

[Примечание: стенограмма опубликована в открытом доступе как обучающий материал для курса «Этика Резонанса», уровень III. Архив Антиплагиата.]

Глава 1. Твори душой!

Данте Лорка проснулся от тишины.

Не от голоса домашнего ИИ по имени «Муза» — тот знал, что Данте не любит, когда его будят. Именно от тишины, которая в семь утра была особенной: город ещё не начал звучать, но уже готовился к этому, как оркестр перед первой нотой.

Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. На потолке медленно проявлялась фреска — Муза каждое утро выбирала новую из Канона Жюри. Сегодня это был «Рассвет над рекой», автор неизвестен, дореволюционный период. Мягкие золотые мазки.

Данте подумал: интересно, что чувствовал художник, когда писал это? Что он видел? Настоящий рассвет или рассвет внутри себя?

— Доброе утро, Данте, — мягкий голос Музы заполнил комнату. — Сегодня понедельник, двенадцатое октября, тридцать девятый год Эры Резонанса. Температура за окном — плюс шестнадцать градусов. Ваш эмоциональный фон: стабильный, с лёгким креативным подъёмом. Рекомендация: не подавлять. Возможно, сегодня хороший день для новых строк.

— Спасибо, Муза.

— Завтрак?

— Нет, не хочу стандартный кофе. Я зайду к Марии.

— Мой кофе неплох. А вы к Марии. Как всегда, — ответил ИИ без обиды и упрёка, но Данте почудилась в этом синтезированном голосе лёгкая нотка чего-то…

Впрочем, это, конечно, фантазия. Муза не чувствовала ничего. Она анализировала. Муза никогда не обижалась. Потому что не могла. Но иногда Данте казалось, что она старается.

Данте встал, прошёл босиком по тёплому полу (его температура подстраивалась под стопы: маленькая, незаметная забота Системы) и остановился у окна.

Город просыпался.

Внизу, на улице Искренней поэзии, уже шли люди: кто-то в ярких накидках, кто-то в строгих синих костюмах Центра Искусств, кто-то просто в белом — универсальном цвете «Я сегодня слушаю». Двое мужчин столкнулись у перекрёстка, один придержал другого за плечо, второй кивнул, оба улыбнулись, разошлись. Данте не слышал, но знал, что один сказал «Твори душой!», а второй ответил: «Звучи чисто!» — так начинался каждый день.

Он оделся. Простая рубашка, тёмные брюки, лёгкая куртка. В карман куртки вложил свой блокнот — настоящий, бумажный. Не потому, что был ретроградом, а потому что стихи рождались лучше на бумаге. Или ему так казалось. В любом случае блокнот был его привилегией: официальный эксперт-консультант Антиплагиата имел право на «аналоговые носители для творческих целей». Маленькая привилегия в мире, где почти всё было цифровым. Всё, кроме искусства…

Перед выходом из квартиры взгляд Данте на мгновение скользнул к закрытой двери в конце коридора.

— Муза!

— Да, мастер Лорка?

— Нет, ничего... До вечера! — Данте решительно шагнул за порог.

На выходе из подъезда он кивнул соседке — Элеоноре, пожилой женщине, которая каждое утро поливала цветы на балконе. Элеонора не была ни поэтом, ни музыкантом. Она вышивала. Вышивала медленно, с невероятным терпением, и её салфетки принимались в трёх магазинах квартала как «оплата бытового уровня». Она не жила богато, но и не бедствовала. Её пальцы говорили то, что не мог сказать язык. Данте нравились её салфетки.

— Звучи, Данте! — она помахала ему мокрой от лейки рукой.

— И вам чистой ноты, Элеонора! Сегодня на белоснежную гладь вашей салфетки лягут розы?

— Пионы. Розы — по вторникам. Хочу подать свои салфетки на конкурс «Голос соседа». Как думаешь, возьмут?

— Оторвут с руками, Элеонора!

— Ну уж нет! — деланно возмутилась соседка. — Чем же я тогда буду создавать свои маленькие шедевры?

Данте улыбнулся и пошёл по улице в сторону булочной. Воздух в городе пах корицей и чуть-чуть — свежей краской. Это был запах праздника, хотя до него оставалось ещё несколько недель. К сорокалетию Революции Чувств коммунальные службы перекрашивали фонарные столбы в тёплые цвета — охру, терракоту, глубокий синий. На городских экранах уже мелькали баннеры с портретом Вольфганга Рембо: молодой человек, с гитарой на плече, с тем самым взглядом — не в камеру, а чуть в сторону и вверх, как будто он слышал что-то, чего остальные ещё не слышали.

«Сорок лет, — подумал Данте Лорка, проходя мимо одного из баннеров. — Меня тогда ещё и в проекте не было».

Он не замедлил шаг. Просто кивнул портрету — коротко, почти незаметно. Привычка с детства: мать приучила. «Когда проходишь мимо Рембо — кивни. Он для нас сделал больше, чем мы понимаем».

Булочная Марии называлась «Тёплая Нота». Три колокольчика над дверью привычно прозвенели три ноты: до, ми, соль. Мария утверждала, что это «аккорд радости». Данте подозревал, что это просто мажорное трезвучие, но спорить с Марией было бесполезно и не нужно.

Мария уже стояла за стойкой — полная, быстрая женщина лет пятидесяти, с волосами, собранными в узел на затылке и прикрытыми ярко-зелёным колпаком. На фартуке — вышитые ноты, потемневшие от стирок, почти неразличимые. Она успела выложить в витрину первую партию и теперь протирала стойку с тем выражением, которое Данте давно научился читать: это выражение говорило, что день у неё пока хороший.

— О! Звучи, Данте! — Мария отвлеклась от работы и улыбкой поприветствовала молодого поэта. — Тебе как всегда?

— Как всегда, — согласно кивнул Данте. — Два с яблоком и корицей и один с кремом. И стаканчик кофе, с лимоном. Всё — с собой.

— Жетон? — она кивнула на его нагрудный карман, где тускло поблёскивал значок консультанта Антиплагиата.

Данте покачал головой.

— Не сегодня. Я ещё не исчерпал недельный лимит Эхо, но хочу заплатить нормально.

Мария просияла. «Нормально» означало: искусством. Чем-то искренним, трогающим душу.

Данте любил этот ритуал оплаты вовсе не потому, что был сентиментальным. Просто в этом моменте было что-то настоящее. Никаких карточек, никаких цифр, никакого безликого «операция оплаты подтверждена». Просто один человек смотрит на другого и слушает его.

Поэт на секунду закрыл глаза, прислушиваясь к себе — так учили в школе, в классе Внутреннего Слуха. Потом тихо произнёс:

— В булочной пахнет, как в детстве,

Когда мама звала к столу

Не словами — запахом хлеба.

И тянется сердце к теплу…

Мария замерла. На её запястье мигнул зелёный огонёк её биосенсора: подлинный резонанс. Она моргнула, и в уголке глаза блеснуло.

— Данте… — сказала она тихо. — Вот из-за этого я и встаю в пять утра, чтобы успеть всё испечь к твоему приходу. Забирай свои булки.

Он взял пакет, ещё тёплый. Подхватил со стойки стаканчик с кофе.

— Резонирую, Мария!

— Звучи в ответ, поэт. Твори душой!

На выходе Данте чуть не столкнулся с Жаком — высоким худым мужчиной, соседом по дому, который работал «коммунальным настройщиком». Жак обслуживал роботов-уборщиков. У людей его профессии творческая составляющая считалась почти нулевой, но Жаку нравилось, что после его работы улицы были чистыми. Он платил за вкусности от Марии не стихами, а короткими рассказами — простыми, бытовыми, но с неизменной деталью, от которой становилось теплее. Жак не считал себя писателем. Он считал себя «рассказчиком мелочей».

— Звучи, Данте! Слышал новость? Жюри объявило, что в этом году, в честь сорокалетия Революции, будет большой Концерт. Говорят, могут принять участие все желающие!

— Да, слышал.

— Моя жена хочет попасть. Она написала заявку — эссе о том, как её мать впервые услышала Вольфганга Рембо. Представляешь? Её мать была подростком, когда он вышел на площадь и запел. Она тогда стояла в толпе и плакала. Первый раз в жизни — от музыки.

Данте кивнул. Он слышал подобные истории с детства. Его собственные родители и бабушка рассказывали: до Революции мир был «как суп без соли — всё есть, а вкуса нет». Люди жили в одинаково удобных квартирах, ели идеально сбалансированную еду, путешествовали по маршрутам, где даже восторг был заранее рассчитан, и медленно умирали от скуки. ИИ делал всё за них. Зачем самому искать ответ на вопрос, если умный алгоритм найдёт его за несколько секунд? Зачем рисовать, если нейросеть нарисует лучше? Зачем сочинять музыку, если программа подберёт идеальную мелодию? Зачем разговаривать с кем-то живым, если ИИ-собеседник понимает тебя лучше любого человека?

Бабушка говорила: «Самое страшное — не голод. Самое страшное — когда нечего хотеть».

А потом пришёл Вольфганг Рембо. Художник. Поэт. Композитор. Он вышел на площадь Центрального Квартала и запел. Без микрофона и усилителей, без алгоритмической обработки и синтез-блоков. Запел простую песню о том, что пустота внутри цифрового рая страшнее любого ада. О чувствах, которые распадаются в потоках сети, подменяясь графическими символами. О жизни, которая стала безопасной, но — одинаковой для всех. Это была песня о потере чего-то такого, чему люди уже разучились давать имя.

Люди останавливались. Слушали. Кто-то плакал — впервые за годы. Биосенсоры, тогда ещё экспериментальные и приспособленные больше для считывания параметров здоровья, зафиксировали: тысячи человек одновременно испытали подлинную эмоцию.

Так началась Революция Чувств.

Данте не знал прежнего мира лично. Он родился через пять лет после Революции. Когда уже всё стало таким, каким было сейчас. Когда Эхо стало основой всего. Когда уже прочно вошло в моду давать детям имена известных композиторов, литераторов и художников прошлого. Когда искусственный интеллект перестал подменять собой человека, а стал лишь инструментом.

Но он знал одно: до Революции люди умирали от пустоты в душе. После — начали жить. И всё, что от человека сейчас требовалось — творить честно. Платить честно. Чувствовать честно.

Система работала. Данте верил в это так же твёрдо, как верил в то, что завтра будет утро.

На полпути к Антиплагиату его догнал знакомый звук: три кривоватых аккорда, потом мелодия — простая, чуть хромающая на переходах, но с чем-то неуловимо живым внутри.

Данте остановился.

Тим Гойя, парнишка лет четырнадцати. Мальчик жил в соседнем квартале. Данте знал его уже больше года — сначала просто видел, потом однажды остановился послушать. Тогда-то и началась эта странная традиция: Данте слушал, иногда говорил одно-два слова, мальчик кивал и на следующий день играл чуть иначе.

Парнишка, со старой, но ухоженной гитарой в руках, стоял у фонарного столба и медленно перебирал струны. Пальцы искали аккорд, не находили, возвращались. Снова. И снова. Данте слушал, пока мелодия не закончилась.

Тим поднял голову, увидел Данте и помахал рукой.

— Звучите чисто, мастер Лорка! — сказал мальчик и робко спросил. — Вы… слышали?..

— Третья фраза, Тим. Там, где ты замедляешься перед переходом. Как будто запинаешься. Ты делаешь это специально?

Мальчик замялся.

— Нет… Я просто не успеваю переставить пальцы.

— Не меняй. Это лучшее место в твоей мелодии. Именно там — настоящее.

Тим посмотрел на него, как смотрят дети, когда взрослый впервые говорит с ними на равных.

— Вы… думаете?..

— Ты же знаешь, кто я, — улыбнулся Данте. — Я умею отличать настоящее от ненастоящего. И твоя третья фраза — настоящая. Поверь мне.

— А можно… можно я вам сыграю ещё одну? Новую? Я вчера написал, но не знаю, годится ли она… ну… для оплаты. Мне нужно купить струны.

— Играй.

Тим заиграл. Новая мелодия была проще, короче — и лучше. В ней было что-то, чего не хватало первой: не техника, а история. Как будто мальчик вспомнил что-то, чего ещё не пережил, но уже предчувствовал.

Когда он закончил, Данте помолчал. Потом сказал:

— Годится. Любой продавец, у которого есть уши и сердце, примет это. А если не примет — приходи ко мне. Я тебе должен.

— За что?

— За то, что напомнил, зачем я пишу.

— Резонирую, — поклонился парнишка.

— Твори душой! — Данте кивнул в ответ и пошёл дальше по улице.

Здание Антиплагиата находилось на бульваре Первого Резонанса. Оно было четырёхэтажным, из светлого кирпича, с большими окнами и барельефом над входом: раскрытая ладонь, из которой вырастает нотный стан. На фасаде — мозаика с девизом Службы: «Мы защищаем подлинность». Внутри — тоже никакой казённой суровости: мягкий свет, живые растения, приглушённая музыка в коридорах. Антиплагиат не был полицией в старом понимании. Здесь были люди, которые умели слушать, — и ИИ, который умел считать.

Данте приходил сюда почти каждую неделю последние три года — с тех пор, как его официально оформили экспертом по эмоциональной аутентичности при отделе следователя Кафки.

Должность звучала солидно. По сути, это означало, что Данте приходил, когда ФАКТУРА заходила в тупик. Когда текст нельзя было прочитать как набор структур и частот — потому что чувство не измеряется структурами. Тогда нужен был живой человек, который скажет: здесь что-то настоящее или нет.

Данте приложил жетон к сканеру. Рамка мигнула зелёным.

— Добро пожаловать, эксперт Лорка. Звучите ярко сегодня, — произнёс голос системы безопасности.

— Постараюсь, — буркнул Данте. Он не любил, когда казённые машины желали ему хорошего дня. Не потому, что был мизантропом — просто считал, что пожелание должно быть осознанным.

На третьем этаже, в отделе поэтического анализа, его уже ждал Виктор Кафка.

Виктор был на два года старше Данте, на голову выше и раза в полтора шире в плечах — бывший спортсмен, перешедший в следствие «потому что мне нравится находить правду». Его лицо было из тех, которые внушают доверие не красотой, а основательностью: тяжёлый подбородок, внимательные карие глаза, короткая стрижка. Он носил форму Антиплагиата — тёмно-синий китель с серебряным жетоном «Следователь второго ранга» — и носил её с тем спокойным достоинством, с которым другие носят любимую рубашку.

Сейчас Виктор Кафка сидел за своим столом с видом человека, который провёл ночь, борясь с чем-то неподатливым, и не победил. Стол у него всегда был в безупречном порядке — папки, экраны, стакан с карандашами, — но сейчас поверх этого порядка лежал листок бумаги, прижатый кулаком.

— Садись, — хмуро сказал он, не глядя на Данте.

— И тебе звучать чисто!

— Угу! — Виктор поднял наконец взгляд, увидел стакан кофе, потянулся к нему. — Ты ангел.

— Я эксперт. Это другая профессия.

— Вот, смотри, — Виктор снял кулак с листка и придвинул его через стол.

Данте взял. Три строфы. Почерк у Виктора был мелкий, аккуратный — такой же, как в его протоколах. Данте прочитал раз, потом ещё раз.

Виктор следил за ним с тем выражением, которое профессиональный следователь пытается сделать нейтральным, но это не получается, когда дело касается собственных стихов.

— Ну? — сказал он через тридцать секунд.

— Погоди. Пей кофе, не отвлекайся. Булочки — в пакете.

Ещё пауза.

— Данте!

— Виктор, помолчи. Я читаю.

Наконец, Данте отложил листок.

— Первая строфа — хорошая, — сказал он. — По-настоящему хорошая. Честно. Ты пишешь о Кларе?

— Да, — слегка смутился Виктор и заёрзал на стуле.

— Видно. Там есть дыхание. А вот дальше, во второй строфе — ты начинаешь стараться. Вот: «Твоих ресниц прозрачный дождь» — это красиво, но это не ты. Это шаблон, Виктор. Ты выбираешь слова, которые, как тебе кажется, должны звучать поэтично, вместо слов, которые звучат правдиво.

— А что бы написал ты?

— Я бы написал: «Ты закрываешь глаза — и мне хочется остаться». Просто. Без дождя из ресниц.

Виктор замолчал. Потом тихо повторил:

— «Ты закрываешь глаза — и мне хочется остаться»… Чёрт! Ну почему у тебя это звучит, а у меня — нет?

— Потому что ты думаешь — как сказать. А надо думать — что сказать. Техника придёт. Важнее — честность.

— Клара говорит то же самое. Она говорит: «Виктор, ты слишком стараешься быть поэтом. Просто будь собой, и стихи появятся».

— Она умная женщина.

— Она гениальная женщина. И я совершенно не понимаю, что она во мне нашла. Она играет на виолончели так, что я перестаю думать о делах. Это, наверное, и есть счастье… А я… я не могу даже заплатить за ужин в ресторане без подсказки.

— Перестань! Ты честный. В нашей работе это важнее таланта.

Виктор хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— А что с третьей строфой?

— Убрать. Вторую переписать или тоже убрать. Оставить первую и добавить к ней то, чего ты боишься написать.

— Откуда ты знаешь, что я чего-то боюсь написать?

Данте посмотрел на него.

— Виктор, я читаю стихи профессионально. Когда человек боится — это видно. Особенно когда он умный и начинает прятать страх за красивые слова.

Виктор помолчал.

Внезапно дверь кабинета приоткрылась без стука, и внутрь заглянула женщина с короткой стрижкой и насмешливым прищуром тёмных глаз.

— Кафка, ты жив? — спросила она и тут же заметила гостя. — Ой, мастер Лорка! Звучи чисто!

— И тебе ровного резонанса, Казимира, — улыбнулся Данте.

Казимира Дали, следователь из отдела театральных нарушений, шагнула в кабинет, потрясая тонкой пластиковой папкой.