Инфляция чувств
— Виктор, мне нужен твой бюрократический мозг, — с ходу заявила она. — У нас там режиссёр переставил акценты в классической пьесе, добавил две паузы в монологе и теперь требует зарегистрировать это как новую эмоциональную сигнатуру. ФАКТУРА выдаёт сорок процентов оригинальности, актёры жалуются, что он украл их сценические находки... Как мы это оформляем? Как соавторство или как интерпретацию?
Виктор профессионально вздохнул, мгновенно переключаясь со своих стихов на работу.
— Если концептуальный каркас был зарегистрирован им до премьеры — это интерпретация, и Эхо делится согласно договору. Если нет — актёры забирают единицы Эха за живое исполнение. Отклоняй его заявку.
— Блестяще! — просияла Казимира. — Бюрократия спасает искусство. Спасибо, Кафка. — Она повернулась к поэту. — Данте, заходи к нам как-нибудь, у нас в театральном весело.
Она махнула рукой и исчезла в коридоре так же стремительно, как появилась. Виктор покачал головой, но на губах его играла лёгкая улыбка.
— Она когда-нибудь ходит шагом? — спросил Данте.
— Только когда преследует подозреваемого, — ответил Виктор. — И то, чтобы тот не умер от страха раньше времени.
Они рассмеялись.
— Как дела на службе? — спросил Данте, откусывая булочку.
— Да как обычно. — Виктор последовал примеру друга и тоже, выудив из пакета булочку, впился в неё зубами. — Попытки получить услуги и товары за заимствованные стихи и музыку. И как всегда — без оповещения о цитировании и отсылки к авторам. Ничему их жизнь не учит! Студенты с плагиатом на зачётах. ФАКТУРА их пачками ловит. Скука. Вчера был один интересный случай: художник пытался заплатить за аренду студии картиной, которую он написал при помощи ИИ, скопировав стиль Мастера-Живописца из Жюри. ФАКТУРА выдала 98% совпадения по мазкам. Пришлось отклонить. Парню теперь грозит стирание творческой подписи на полгода.
— Сурово.
— Это да. Полгода он не сможет регистрировать новые работы под своим именем. Всё, что создаст — либо анонимно, либо ему придётся работать через посредника.
— Для художника это почти как запрет дышать.
— Но если каждый начнёт оправдываться вдохновением, мы утонем в подделках!
— Согласен, — кивнул Данте.
Они ещё немного поговорили о пустяках: о погоде, о том, что Клара готовится к отбору на Юбилейный концерт, что в Академии Данте уже начались занятия на Кафедре Искреннего Слова.
— Ладно, друг, — поэт посмотрел на свой завибрировавший наручный биосенсор. — Мне пора! Лекция в Академии уже через полчаса.
— Заходи ещё! И спасибо за… ну, ты понял.
— Твори душой, Виктор.
— Искусство вечно!
Они пожали друг другу руки, и Данте вышел из кабинета приятеля.
Выйдя из Антиплагиата, Данте направился в сторону Академии Искусств. Это было самое красивое здание в городе — белое, воздушное, с огромными окнами, из которых лился свет и музыка. Здесь готовили будущих творцов — тех, кто будет поддерживать эмоциональный баланс общества.
Он преподавал на Кафедре Искреннего Слова. Его курс назывался «Анатомия подлинности». Он учил студентов не рифмам и размерам — этому учил ИИ. А Данте учил их слушать себя.
— Мастер Лорка, — подняла руку девушка с первого ряда. — Мы всё время говорим о «чистоте» и «искренности». Но если спуститься с Парнаса на землю… как именно это работает? Технически. Почему моё вчерашнее стихотворение — это просто буквы, а ваше — это ужин в ресторане?
Данте прислонился к краю стола, чуть прищурившись. По аудитории пролетел легкий смешок.
— Вы хотите поговорить о физиологии кошелька, Лиза? — он улыбнулся. — Что ж, давайте. Представьте, что наше общество — это огромный рояль, который долго стоял в сыром подвале. Он расстроен. Ноты фальшивят. Мы с вами — те, кто пытается выбить из него чистый звук.
Он прошелся вдоль доски, на которой мелом была нарисована схема человеческого сердца, переплетенная с цифровым кодом.
— Когда вы создаете что-то — стих, мелодию, даже просто честную зарисовку в блокноте — вы посылаете сигнал. Но сам по себе сигнал — это еще не Эхо. Это просто шум в эфире. Чтобы он превратился в валюту, нужен резонанс. Кто-то должен вас услышать. И не просто услышать, а «провалиться» в вашу интонацию.
— И тут в дело вступает браслет? — подал голос парень с задней парты.
— Именно, Марк. Биосенсор — это самый беспристрастный критик. Он не слушает ваши оправдания. Он считывает пульс, проводимость кожи, гормональный всплеск. Если получатель вашего творчества действительно что-то почувствовал — сенсор мигает зеленым. Это «квитанция». Подтверждение того, что в мире стало чуть меньше пустоты.
Данте сделал паузу, обводя студентов взглядом.
— В этот момент и рождается единица Эха. Она уходит в Банк Системы. И Система фиксирует: «Автор Х создал подлинный момент для Слушателя Y». Автор получает вознаграждение на счет, а излишки Эха…
— Уходят тем, кто ничего не сочиняет? — с легким вызовом спросила Лиза. — Тем, кто просто чинит роботов-уборщиков или управляет дронами-курьерами?
— Именно им, — спокойно подтвердил Данте. — И в этом величайшая справедливость Эры Резонанса. Чтобы вы могли писать стихи, кто-то должен выпекать хлеб и следить, чтобы в ваших квартирах было тепло. Ты же не хочешь мёрзнуть, Лиза?
Студенты опять засмеялись.
— Простой рабочий — это идеальный приемник, — продолжил Данте. — Своим трудом он обеспечивает нам тишину, в которой мы можем творить, а своим искренним откликом на наше творчество — он делает Эхо легальным. Мы генерируем топливо, Система распределяет его так, чтобы мир не заглох. Без них мы — соловьи в вакууме. Нам нечего будет есть, а им — не о чем будет плакать.
— Но как Система понимает, сколько Эха дать за одну строчку? — не унималась Лиза. — Ведь чувства у всех разные.
Данте подошел к окну и указал на один из городских экранов, где мерцал портрет Вольфганга Рембо.
— Для этого и существует Эталон, друзья мои. Вы это проходили еще в школе, на уроках Истории Чувств. Песня Пробуждения — это и есть наш «золотой метр». Идеальный резонанс. ФАКТУРА сравнивает с ней вашу эмоциональную сигнатуру. Насколько вы близки к абсолютной искренности? Насколько ваш «голос» чист от алгоритмических помех?
Он иронично приподнял бровь.
— Так что, Лиза, если ваше вчерашнее стихотворение не оплатило вам ужин — значит, в нем было слишком много вас и слишком мало правды. Или вы просто пытались казаться поэтом, вместо того чтобы им быть. Эхо не обманешь. Оно — как зеркало: если рожа кривая, цифры в браслете не выправят макияж. — Данте замолчал, переждав очередную волну смешков, и только потом закончил свою мысль. — Даже одна честная строка об усталости тронет сильнее, чем фальшивая поэма о любви.
— А если честная строка никого не тронет? — задала свой очередной вопрос Лиза.
— От этого она не перестанет быть честной, — улыбнулся Данте. — Не всякая правда обязана быть принятой с первого раза.
Девушка задумалась, кивнула, и что-то записала в свою тетрадь. Потом подняла глаза и тихо спросила:
— А вы сами так делали, мастер Лорка? Писали что-то, что никто не принял?
Данте ненадолго замолчал. Потом ответил:
— Да. И это были мои лучшие строки.
Вся аудитория изумлённо замерла. А Данте с улыбкой оглядел притихших первокурсников и продолжил.
— Еще вопросы? Или попробуем создать что-то, что хотя бы потянет на чашку кофе?..
Студенты зашуршали тетрадями, задвигали планшетами. Данте смотрел на них — молодых, немного наивных, но при этом пытливых и настырных — и вспоминал себя в их возрасте. Когда-то он тоже задавал вопросы своим преподавателям. Много вопросов… Он искал себя.
А сейчас… Сейчас он чувствовал себя на своём месте. Он верил в то, что говорил. Он верил в Систему, которая дала ему возможность говорить об этом.
После ухода Данте Виктор снова взял в руки сложенный листок со своими стихами, развернул его и прочитал свои строфы ещё раз. Повторил вслух совет Данте:
— Добавить то, чего боишься написать…
Виктор взял ручку. Попробовал переписать вторую строфу. Зачеркнул. Написал заново. Снова зачеркнул. Третья строфа упорно лезла обратно, хотя он её уже вычеркнул.
«Твоих ресниц прозрачный дождь…» Действительно, бред…
Виктор перечеркнул её и написал сверху: «Ты закрываешь глаза — и мне хочется остаться».
Перечитал её. Строка была хорошей. Правильной. Но она была не его. Она принадлежала Данте.
Он откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.
— Следователь Кафка! Вам вызов! — голос ИИ-помощника выдернул Виктора из мыслей.
На экране монитора высветилось: «Стеклова Н. В. Старший куратор отдела»
Виктор посмотрел на экран, потом на свои неудавшиеся стихи. Вздохнул ещё раз, глубже. И нажал кнопку приёма.
— Слушаю, Нора Валерьевна.
Голос начальницы был ровным, деловым:
— Виктор, зайдите ко мне. Прямо сейчас.
Видимо, вопрос был важный и конфиденциальный, раз Старший куратор решила не обсуждать это по связи.
— Иду!
Он отключил связь, аккуратно сложил листок со стихами и убрал его в верхний ящик стола. Мечтательное выражение уже исчезло с лица Виктора, сменившись профессиональной маской следователя.
Он встал, поправил китель и вышел из кабинета.
Глава 2. Новое дело
Кабинет Старшего куратора находился на четвёртом этаже, в самом конце коридора — там, где здание Антиплагиата переставало быть приветливым.
На первых этажах были мягкие кресла для посетителей, живые растения, светлые стены, тихая музыка в холлах. Всё это должно было напоминать людям: Антиплагиат не карает — Антиплагиат защищает подлинность. Здесь не ломают судьбы, а возвращают их в честное русло.
На четвёртом этаже музыка уже не звучала. Только длинный коридор, узкое окно в торце и одна-единственная дверь без таблички. Всё остальное пространство этажа занимало серверное оборудование, где жила ФАКТУРА.
Виктор прошёл идентификацию, приложив свой браслет к консоли, и вошёл в кабинет куратора. Дверь с тихим жужжанием закрылась за его спиной. Послышался звук закрывающегося замка — кабинет Стекловой был полностью автоматизирован.
Браслет-контроль на запястье следователя вздрогнул и погас. Это означало, что в кабинете заблокированы все ИИ и любые устройства записи и связи. Был запущен режим «Тишина». Виктор сразу напрягся. Такое на его памяти было лишь один раз, несколько лет назад — при прорыве в сеть исходных файлов одного из пре-революционных ИИ-систем, подменяющих истинное творчество результатами творчества нейросетей. Преступника тогда так и не нашли…
Сама Стеклова стояла у одного из окон спиной к Виктору. Седые волосы собраны в тугой узел, тёмно-синий костюм без единой складки, руки сцеплены за спиной. Она всегда казалась Виктору человеком, который даже молчать умеет по инструкции. В Антиплагиате её боялись все, включая, наверное, даже саму ФАКТУРУ. Нора Стеклова была легендой. Она стояла у истоков Антиплагиата, лично знала всех Мастеров Высокого Жюри и реализовала систему синтеза творческой интуиции с аналитическим инструментарием следствия.
Виктор быстро осмотрелся. Всякий раз, когда он бывал в этом кабинете, его поражал здешний минимализм. Вот и сейчас на столе Старшего куратора лежала лишь одна закрытая серая папка без какой-либо маркировки, рядом — тонкий экран лэптопа, чашка остывшего чая и маленький горшок с фикусом, который тоже выглядел так, словно живёт по протоколу. Чуть в стороне стоял большой круглый стол на шестнадцать мест — как раз по количеству следователей Антиплагиата столичного округа.
На стене за столом Старшего куратора висел портрет Вольфганга Рембо. Не парадный цифровой холст, что светился сейчас на каждом уличном экране к сорокалетию Революции, а карандашный набросок. Молодой мужчина с гитарой в руках задумчиво смотрит вдаль — как будто слышит звук, до которого остальным ещё предстоит дорасти.
— Нора Валерьевна?
— Подойдите сюда, Кафка, — не оборачиваясь, пригласила Виктора к окну куратор.
Следователь подошёл, встал рядом со Стекловой.
— Что вы видите, Кафка? За окном.
Виктор посмотрел в окно. Оно выходило на Проспект чувств, вдоль которого стояли невысокие здания ведомств: Дома творчества, концертные залы, библиотеки. Разнообразный архитектурный стиль, но всё выглядело очень гармонично.
Проспект был широким, и по нему вдоль красивых аллей сейчас двигались десятки людей. Где-то играла музыка, возле фонтанов стояли кучки молодых людей. Недалеко от небольшой скульптуры — переплетённые с виноградной лозой скрипка и кисть, разрывающие путы колючей проволоки, — расположились уличные художники.
Не давая Виктору времени сформулировать ответ, Стеклова продолжила.
— Люди живут. Кто-то спешит по своим делам. Кто-то делится результатами своего творчества. Кто-то просто гуляет и наслаждается общением. Люди живут, пока всё остальное за них делают ИИ и автоматика. Как вы думаете, Кафка, почему раньше люди не могли жить так, как сейчас? Ведь у них и до Революции было всё то же самое.
Виктор задумался. Меньше всего ему сейчас хотелось ляпнуть что-то не то. А нынешняя обстановка в кабинете куратора была далека от обычной: «я говорю, а ты слушаешь и исполняешь».
— У них не было... нас?
— Эха… — мягко поправила его куратор. — Искреннего эмоционального отклика на искреннее… Того, что делает нас людьми… А я ведь хорошо помню прежний мир. Не из хроник. Мне было десять лет, когда грянула Революция. А в этом возрасте всё начинает восприниматься острее…
Старший куратор сделала паузу, а потом продолжила.
— Помню, как мои родители сидели друг напротив друга и не разговаривали. У каждого был свой экран. У отца — ИИ-собеседник, который понимал его «глубже, чем семья». У матери — персональная сеть заботы, которая подбирала ей общение по эмоциональному фону. Они не ссорились. Им просто не о чем было говорить.
Она говорила ровно. Без надрыва. Почти равнодушно.
Виктор слушал её растерянно. Он впервые видел своего начальника таким… живым. Несмотря на отрешённость в голосе Стекловой, она сейчас не была той колючей железной леди, какой её все знали. И это напрягало Виктора. Зачем она его вызвала? Не для того же, чтобы рассказать о своей семье?
— Моя старшая сестра была чувствительнее меня, — продолжала рассказывать Стеклова. — Она первая поняла, что этот комфорт не лечит её одиночество, а делает его удобным. Написала своей нейросети письмо. Длинное. Очень красивое, как потом сказали эксперты. Нейросеть ответила сочувственно: предложила дыхательные упражнения, мягкий плейлист и план выхода из душевного кризиса. Сестра поблагодарила её. А утром её не стало…
Виктор невольно переступил с ноги на ногу. Гравийная тишина кабинета давила на уши. Стеклова никогда раньше не позволяла себе подобных откровений.
— Мне жаль… — выдавил Виктор.
— Это было давно, — Стеклова развернулась к нему, и на лацкане её мундира блеснула серебряная спираль — символ высшего чина в Антиплагиате. — Нейросеть не была виновата. Она сделала всё по протоколу. В этом и был ужас. Весь мир делал всё по протоколу. И всё равно люди исчезали… изнутри.
Она обошла замершего в ступоре Виктора, подошла к своему столу и чуть повернула чашку на столе, хотя вовсе не собиралась пить. Посмотрела на портрет Рембо.
— А потом появился он. Сейчас в учебниках пишут, что после его песни все сразу стали счастливы. Но это не так. Была ломка. Тяжёлая, кровавая ломка. Люди не знали, как дышать без подсказки ИИ, как чувствовать без фильтров. Было много ошибок.
— Но оно того стоило, — осмелился сказать Виктор.
— Стоило, — Она, наконец, посмотрела на него прямо. — Рембо не дал людям счастья. Это было невозможно. Но он вернул им право быть живыми. А всё живое нуждается в защите. Для этого мы и существуем. Верно, Кафка?
Дождавшись его утвердительного ответа, куратор кивнула в сторону стола для совещаний.
— Садитесь, следователь Кафка.
Виктор послушно сел в одно из кресел.
— Прежде чем я скажу что-либо по существу, вы должны принять решение.
Она достала из ящика стола лист бумаги и положила перед Виктором. Настоящий, плотный, с водяным знаком Высокого Жюри в правом углу.
— Вам предлагается временное повышение допуска до категории три-А по делу с грифом «Альфа», — Стеклова говорила ровно, но Виктор почувствовал, что воздух в комнате стал плотнее. — Доступ ограничен одним расследованием. Обязательство о неразглашении — бессрочное. До подписи вы можете отказаться. После — нет.
Виктор замер, недоверчиво глядя на лежащий перед ним документ. Категория «три-А» была не просто допуском — это был шаг в круг избранных, в те самые закрытые залы, о которых не спрашивают. Что же это за дело такое, если для него требуется такой допуск?
— А… если я откажусь?
— Дело передадут другому следователю, — отчеканила Стеклова, продолжая сверлить его взглядом. — Кому именно — вы не узнаете.
— Ясно, — Виктор взял в руки лист.
Протокол требовал читать текст вслух, что он и сделал.
— «Я — нижеподписавшийся сотрудник Антиплагиата, подтверждаю добровольное согласие на получение допуска категории три-А по делу с грифом «Альфа». Мне разъяснено, что материалы дела относятся к сведениям особого хранения. Запрещается передача содержания материалов лицам без соответствующего допуска, включая других сотрудников Антиплагиата, членов семьи, творческих партнёров и ИИ-системы бытового класса».
Он чуть замедлился.
— «Нарушение режима секретности влечёт отстранение от службы, отзыв профессионального Эхо-доступа, служебное расследование и направление на курс глубокой гармонизации».
При слове «гармонизация» Виктор невольно сглотнул. Он видел нескольких людей после этой процедуры. Они возвращались спокойными, вежливыми, работоспособными. Но разговаривать с ними было как пить воду, из которой убрали вкус.
— Продолжайте, — сухо бросила Стеклова.
— «Согласие подтверждается биометрией. Отказ от участия в деле не освобождает от обязательств».
Виктор выдержал небольшую паузу, пытаясь унять сердцебиение, а потом поднял глаза на куратора. Он принял решение.
— Я согласен.
Стеклова равнодушно кивнула, словно другого ответа и не ждала, и придвинула к нему тонкий планшет. Виктор приложил палец к световому полю. Под кожу вошёл короткий укол биомаркера. На мгновение рука стала словно чужой, по венам разлился холод.
— Я, Виктор Кафка, принимаю допуск категории три-А. Последствия понимаю. Согласие даю добровольно.
Планшет мигнул зелёным.
— Хорошо. — Стеклова убрала планшет в стол и снова посмотрела на портрет Рембо.
— Вы родились уже после Революции, Кафка. — Стеклова не задавала вопрос, а констатировала факт, потому Виктор промолчал. — Вам повезло. Вы не знаете, каков на вкус заменитель жизни… А теперь к делу!
Она присела в кресло рядом со следователем. Положила перед собой ту самую папку — без маркировки — и открыла её.
На первой странице была только надпись: «СО-1391/918-А. Категория: «Альфа». Предварительная проверка».
Виктор пробежал надпись глазами и вопросительно уставился на Стеклову.
— Несколько месяцев назад ФАКТУРА начала фиксировать аномалии в районе Е-9 и смежных кварталах, — начала размерено пояснять Стеклова. — Сначала ничего, что требовало бы особого внимания. Стихийный вечер в подвале бывшего Дома быта. Около двадцати слушателей. Женщина читает стихотворение. Текст не зарегистрирован в Базе Шедевров. У слушателей — глубокий резонанс выше среднего уровня.
Старший куратор замолчала, ожидая комментарий следователя.
— Незарегистрированные вечера самодеятельных авторов там проходят постоянно, — заметил Виктор. — Незначительное нарушение административного характера. Это дело муниципальных властей.
— Верно. Поэтому этот эпизод ушёл в текущий мониторинг, — она достала второй лист. — Но через три недели — второй эпизод. Другое место, другой текст, похожая исполнительница. И уже сорок один подтверждённый резонанс.
Виктор нахмурился, но промолчал.
— Затем, — Стеклова вынула из папки третью страницу, — третий эпизод — семьдесят девять подтверждённых резонансов. Новое место, но женщина, судя по описанию одежды — та же. И вчера — четвёртый.
Она достала четвёртый лист.
— Но вчера она не читала. Она пела. Колыбельную. На площади у фонтана Согласия, среди бела дня. Кто-то записал фрагмент на личный браслет и выложил в сеть.
— Сколько запись была доступна?
— Одиннадцать минут. ИИ-инспекторы удалили её, когда уровень распространения превысил критический порог.
— Основание для удаления?
— Формальное: незарегистрированное распространение неизвестного системе творческого продукта с неустановленной эмоциональной сигнатурой. Вопросы не к содержанию.
— Сколько было прослушиваний?
— Семнадцать тысяч четыреста тридцать два.
Виктор ничего не сказал, но цифра его впечатлила. Это был охват, соответствующий произведению сертифицированного мастера! А Стеклова между тем продолжала вводить его в курс дела.
— У двенадцати процентов слушателей — глубокий отклик. У трёх процентов — повторное воспроизведение в течение часа.
— Повторное воспроизведение? — удивился Виктор. — Эффект Усиленного Эха?
— Да. Люди напевали эту колыбельную. Переписывали слова. Пытались восстановить мелодию на музыкальных инструментах. ФАКТУРА нашла два бумажных фрагмента: один на салфетке в кафе, другой на обороте квитанции за ремонт обуви. И это только начало.
Виктор непонимающе посмотрел на куратора. То, что она рассказывала ему сейчас об этом деле, имело отношение к абсолютно рядовому событию.
— Нора Валерьевна, но ведь это не запрещено, — осторожно проговорил следователь. — Каждый человек имеет право делиться результатами своего творчества абсолютно бесплатно. Об этом говорится в Кодексе Рембо. Вы сказали, что тексты не зарегистрированы в Базе Шедевров… Я думаю, что ФАКТУРА наверняка проверила их и во всех остальных базах — в открытых источниках, в библиотеках учебных корпусов Академии, в реестрах бытового творчества…
— Проверила, — кивнула Стеклова. — Продукт нигде не зарегистрирован, чужого авторства не установлено.
— Тогда почему столько внимания? — ещё больше растерялся Виктор. — Ведь эта женщина вполне может быть автором. К тому же как я понимаю, она не брала за свои выступления единицы Эха. И не расплачивалась творчеством за услуги и товары. Нет никакого умысла. Мы не можем говорить о мошенничестве или воспроизведении украденного. Нет оснований.
Глаза Стекловой сузились. Виктор замер, ожидая разноса от куратора. Ему показывают дело высокой секретности, но он не видит в нём нарушения Кодекса. В чём он ошибается?
— Вы абсолютно правы, Кафка, — неожиданно легко согласилась Старший куратор. — Единственное, что не укладывается в обычную модель — это то, что последнее произведение — колыбельная — начала жить в Усиленном Эхо быстрее, чем система успела понять, что оно такое.
— Может быть, эта женщина — самородок? — предположил Виктор. — Неизвестный Мастер?
Стеклова задумчиво кивнула.
— Я включу запись. Послушайте.
Она включила защищённый проигрыватель.
Голос заполнил кабинет. Женский голос. Негромкий. Без профессиональной отделки, без привычной академической мягкости, без желания нравиться. Голос не выступал — просто был рядом. Как ладонь на плече. Как свет в коридоре, оставленный для ребёнка, чтобы тот не боялся темноты…
Виктор вдруг почувствовал запах мыла и летней пыли. Это был запах домашнего халата его матери. Она умерла больше двадцати лет назад, когда ему не было и пяти лет. Он давно научился вспоминать её без боли утраты. Но сейчас память прошила его насквозь.
Запись оборвалась. Виктор сидел, глядя в одну точку, боясь шевельнуться. Запах мыла и летней пыли — невозможный, невозвратный — всё ещё стоял в воздухе кабинета. Или ему так казалось. Если бы сейчас кто-то спросил, чего он хочет, — он бы не смог ответить. Потому что хотел невозможного — он хотел к маме...
Стеклова не комментировала его реакцию, хотя, безусловно, заметила. И за это Виктор был ей благодарен.
— Вы абсолютно правы во всех своих выводах, Кафка, — неожиданно одобрительно закивала головой Стеклова. — Вы отличный следователь — беспристрастный, умный, смелый. И только что опять доказали это. У нас нет оснований предполагать, что эта женщина — преступница. Её уровень действительно как минимум приближается к уровню Мастера. Но вряд ли бы я пригласила вас к себе в кабинет, обеспечив режим «Тишина» и предложив получить допуск три-А, если бы дело действительно было таким простым…
Виктор замер. Вот оно!
— ФАКТУРА действительно провела анализ и сравнила произведения неизвестной женщины во всех существующих базах. Стилистический профиль не соотносится ни с одним зарегистрированным автором. Но…
Стеклова чуть прищурилась и после паузы продолжила.