Полдень древних. Селение. Книга 3

Глава 2

Лина. Обстоятельство тридцать второе

После трехдневного «карантина», позволено было выйти к завтраку. Правильная он вещь, этот «карантин». Попадаешь в новое пространство, настраиваешься на него. Не спеша, постепенно. Набираешься сил, придумываешь что говорить и как себя вести… Это надо сейчас. Статус поменялся. И новый ничего хорошего пока не принес, одни тяжелые вопросы к себе и страхи. А что подумают? Ведь знают, черти, где была. Все, вплоть до самых мелких. Знают и будут интересоваться деталями. Дети, народ ехидный и бестактный, точно пристанут… Жрецы будут коситься, напряженно улыбаться и выбирать слова. Уже с порога так себя ведут. Смотрят то ли с жалостью, то ли со страхом… Лох царя небесного… Занесенный по недосмотру небес в сферы слишком тонкие и сложные, чтоб даже громко о них говорить.

Господи помоги! Дай силы все это выдержать.

Однако, опасения не оправдались. Едва показалась в зале, навстречу уже неслась Аса. Тут тебе и объятья с налету, и возмущенное: «Почему так долго пропадала?» Будто сама не любит уходить по-английски. И целый град запальчивых вопросов обо всем и сразу, дерганья за рукава, за юбку. Вихрь! А если учесть прилипшую с другого бока Варниту и еще пяток девчонок, нависших со всех сторон – и вовсе ураган. Пообниматься здесь любили, если уж пошла такая пьянка…

Старшие шушукались по углам, переглядывались, собравшись стайками у стола. Подошла одна Экамея. Сдержанно улыбнулась, по-пацански поручкалась, кулак к кулаку (такую уж она завела манеру здороваться), и уронила своим тихим хрипловатым голосом:

- Тебя не хватало.

Но размышлять об обстоятельствах и отношениях времени не нашлось. Вышла Саура и завела обычные утренние мантры над горящей жаровней. Народ чинно распределился вокруг стола, примолк и сложил руки в намасте.

***

После завтрака началось то, что, собственно, и ожидалось – шквал наивного детского интереса.

Все местное народонаселение было в курсе биологической сути отношений полов, благо часто приходилось наблюдать в хлеву и во дворе. Так что, сам факт странного романа одной из дев никого не шокировал. Тот самый феномен крестьянских детей. Когда все всё знают, просто призаняться мешают суровые обычаи, родительская власть и неудобство момента… Но понимают – стоит подождать, настроиться, и непременно попадется такая временная и событийная ниша, где все сойдет с рук. Если живали в старой деревне – знаете, есть в крестьянском быту подобные неписанные правила… Как бы нельзя, даже может повлечь роковые последствия, но где-то же надо пробовать, так чтоб по собственному выбору и в свое удовольствие…

Здесь по смыслу было то же, только с другим знаком. Тоже видели и знали, в чем суть. Только это был не грех, а победа и удача, дар богов. Только, вот, зацикливаться на даре богов не было возможности. Многое отводило и ставило барьер.

Во-первых – ни один из мужчин не нарушил бы табу. И дело тут не в гневе жрецов и промысле палачей. Мужи этого мира знали, что на самом деле за этим стоит. Что бывает, когда поддавшись мимолетному порыву, рушишь чужую судьбу, отнимаешь возможность жить в своде и быть полноценным его членом. А там все было очень серьезно. Если прорвавшись через все барьеры людского, животное все же берет верх – ребенку стирают память и обрекают на множество проблем от получившейся информационной дыры, мужчину исторгают из свода, даже если он заметный и значимый член системы. Даже если это безумная любовь, даже если имеется плод этой любви… Свод держался на незыблемом правиле, все должны это помнить…

Во-вторых, девочки ощущали свой особый статус, очень похожий, кстати, на реалии пионерско-комсомольского детства Пятой расы. Когда существо игнорирует свое положение сверхзначимого героя полового отбора (молодая фертильная самка) в пользу места в социуме. Места ученика. Когда надо обрести себя как полезную обществу личность, сознательную и идеологически выдержанную. Учиться, работать… Да, первым делом самолеты. Ну, а юноши? А юноши – потом. Наверное, поэтому наци в своих концлагерях потрясались количеству девственниц среди русских пленниц. И говорили, что эту нацию не победить. А девушки просто строили коммунизм…

И наконец, в-третьих. Им просто было некогда тешить в себе самку, даже если был к тому интерес. Слишком много времени отбирало людское. Человеческая самореализация. Как это выглядит? Можно проиллюстрировать следующим эпизодом.

Представьте бурление юношеского интереса вокруг скандального события. Вопросы типа:

- А этот парень кто? Сердечный друг, как у Хемы? А что не остался? - глаза блестят, толкотня. Заблудшей овцой уже заинтересовались и старшие. Лалита с Живаной оттерли от мелких и трясут, добиваясь скандальных подробностей. Какие скандальные подробности? Только плечами пожать…

- Не глянулось здесь, а может, дела у него.

- А может, он тебе не глянулся? Не под стать, вижу. Только скажи, второй раз не сунется, - Лалита сверлит прищуренным глазом. Вот такая – и с воинами будет разбираться, и с чертом рогатым. У недотепы-подруги вечно не хватает характера расставить все точки над i.

Живана смеется:

- Ла, ты хоть воду с ветром пощади! Спусти им на сегодня. До десяти, вон, досчитай!

Лалита хмурится, замахивается досадливо: «Я тебя выскочку!»

- Умная больно, все время под кого-то прогибаться!

Живана хохочет.

Галки… Прекрасные птенцы! Со своими вечными спорами, азартной грызней, страхами…

Рукава и подол опять страдают, за них дергает налипшая мелкота.

- А ты как Нита, ребеночка от него родишь?

Аса спрашивает, в глазах тревога. Что за глупые вопросы? В макушку чудачку поцеловать.

- Да не собиралась и близко.

- А откуда ты знаешь?

- Знаю, маленькая, потому и говорю.

У одного из боков некоторое время уже ощущалась пустота. Тот, кто там, на юбке, висел – отлип. Это насторожило. Помнится, там копошилась и ластилась Варнита…

Теперь она видна была в перспективе, в отрыве от всей компании, за очень странным занятием. Неспешно крутясь и пританцовывая, девочка двигалась через всю залу по направлению к божнице.

Что с ней, господи? Варнита вела себя дико. Напоминала сомнамбулу. Немного сгорбившись, разведя руки, уставившись в пол расширенными, остановившимися глазами, выписывала замысловатые па – топала, вертелась, неожиданно вскидывала ноги, придерживая подол. В одиночестве… Никто не обращал на нее внимания.

Невольно получилась пара шагов по направлению к маленькой причуднице. Шалит? Припадок с ней какой-то? Надо выяснить!

Взгляд упал на стоящую рядом Экамею. Та на Варниту даже не оглянулась, махнула рукой:

- Не стоит внимания. Только помешаешь. С землей говорит. Надо ей сейчас.

- Что значит, с землей говорит?

Экамея пару мгновений пристально смотрела. Оглядела окрестности головы, задумалась ненадолго, потом решила на вопрос таки ответить. Ей странным казался этот разговор.

- У каждой из нас есть земля. Мы связаны. У всех вайшьй так. Если плохо земле – ощущаешь, делаешь, чтоб было хорошо. Как она, - Экамея мотнула головой в сторону Варниты.

Хоть ее внимательно слушали, девушка не была уверена, что стоит продолжать. Но тема любопытная. Надо хотя бы изобразить осмысленное лицо – не путать собеседницу. Пришлось собрать губы в кучку и деловито нахмуриться.

Помогло. Экамея улыбнулась краем рта и продолжила:

- Все нельзя словами объяснить – надо увидеть. Покажу, если хочешь.

- Покажи, Мея. Сделай милость.

- Тогда подходи к воротам.

Отделившись от толпы, она зашагала к выходу. Варнита, меж тем, топталась у божницы. К ней присоединилась еще одна девочка, постарше. Просто танцевали, вертелись, временами пронзительно вскрикивали в своем шаманском трансе. Все ходили мимо них с равнодушными лицами…

***

Весенний лес за воротами встретил прохладным ветерком и свежим запахом хвои. С большака свернули на тропу, ведущую к огородам. Экамея не особо заботилась о том, поспевает ли за ней спутник. Пестрое платье и длинную светлую косу то и дело загораживали кусты и высокая трава. Тропка была узкая и извилистая, как у них всегда. И не просто это была тропа, а оберег от зверей. Специфически проложена, специфически украшена… Здорово, конечно, дети ходят. Но все эти извивы, камни, прям посредь пути, странные штуки, торчащие в кустах то тут то там – неаккуратно как-то. По ощущениям и памяти из прошлой жизни – строительный мусор, ссыпанный вдоль тропы. Но нет… Подойдешь – что-то про фестиваль новаторских архитектурных форм. И металл тут тебе, и дерево, и резьба, и пестрые краски. Янтры… Густо наставлены. Понятно, с тропы лучше не сворачивать…

Наконец, дошли до огородов. Плантации эти мало напоминали, собственно, огороды. Скорее произведения ландшафтного дизайна. Английская традиция полудикого парка здесь сочеталась с французской тягой к порядку и рациональности. Порядок и рациональность – это грядки. Ухоженные, выложенные в виде причудливых фигур – Версаль отдыхает. С высоты птичьего полета – абстрактная картина. Реально очень красиво, аккуратно и замысловато. Композиция – солнце. В центре – массивная, яркая янтра из дерева и металла, вращающаяся, к слову. Но сейчас, в безветрии, почти неподвижная. От нее идут лучи песчаных дорожек, выложенные по краям камнями. Странно выложенные. Камней то густо, то пусто, иные раскрашены, на каких-то причудливая резьба. Напоминает древние лабиринты из камней. Но, знаете, камни и сельское хозяйство – вещи, в большинстве случаев, несовместимые. Если плантация рассматривается как промышленная площадь. Тут, видно, другая доктрина. Шаманство какое-то…

Внутри сегментов – пестрое растительное узорочье. И ботва, и пряные травы, и даже цветы. Обрамлял идеально круглую поляну лес, привнося в это французское рацио английскую спонтанность. На грядки свешивались кусты, во многие делянки вклинивались деревья. Желтые, посыпанные песком, тропки уходили дальше, в лесную чащу.

Вот так… Не столько местная любовь к красоте, хотя и она тоже, сколько местная философия. Здорово напоминало мастерскую в доме детей и, по воспоминаниям ухода во тьму, Дом Обы.

Доводилось бывать в этих местах. В апреле, когда в лес за ранними грибами и кореньями ходили. Доводилось видеть копошащихся на грядках девчонок. Но тогда не получилось всерьез и подробно обо всем расспросить.

А хотелось. Сейчас, в зарослях сочной пахучей зелени, ощущалась та особенная тишина, которая стоит в местах не рядовых, мощных. В местах силы. Понималось, что земля эта много людской энергии вобрала. Изменило ее людское присутствие. Такой сад эльфов…

Надо обо всем расспросить. Тем более, что возможность приставать с глупыми вопросами, была. Шли по кромке леса, вокруг делянок. Экамея не неслась уже впереди, а задумчиво брела среди зелени, о чем-то размышляя.

- Мея, когда вы повзрослеете и будете жить в общине, некогда уже, наверное, будет творить такую красоту?

- Почему? – девушка взглянула искоса, удивленно подняв серебристые брови.

- Огород по-взрослому – это большая скучная плантация с грядками до неба, чтоб кормить себя, других и машинам работу облегчать.

- Это у вас такие огороды? – Экамея понурила голову, потом испуганно подняла глаза, наверное, чтоб рассмотреть поле и понять, что не врут и не разыгрывают, - дикость какая! Травы, овощи и фрукты так не растут, а если и вырастут – не принесут пользы. Да и нежить не захочет помогать, если не будет ощущать любовь человека к земле.

Ну да, у них же все принципиально иное. И я тут, со своими дикими устоями…

- Я из другого времени. Ты права – мы дикие, слепые и глухие по сравнению с вами. Я, наверное, пугаю тебя своими вопросами?

- Но ты-то не дикая, аватар-мета. Должна все видеть и ощущать, как часть нашего мира.

- Не вижу и не ощущаю. Должно быть, это во мне спит. Чем больше вопросов и разговоров, тем больше шанс, что проснется.

Экамея, задумчиво наклонив голову, шагала рядом. Играла подолом платья, волнуя пышную огородную ботву. Вдруг оживилась, блеснула глазами.

- А знаешь, я видела то, что ты описываешь. Так мужчины растят злаки. Они держат большой участок земли, чтоб колосу удобнее расти. Нас возили к мальчикам и парням посмотреть. Тоскливые у них поля, ровные как стол… Мы тоже пробуем, как они. Только участки меньше. Сложно их, вообще, понять. Но огороды у них смешные! – девушка прыснула, - как вспомню!

- Что ж смешного?

- Как непричесанная голова, - Экамея расхохоталась, утерла нос ладошкой, - плохо у них получается.

Потом настороженно подняла глаза.

- Значит, вы растите все в пищу, как это свойственно мужчинам? На больших полях? Вы, наверное, часто болеете и не живете долго?

- Да, это так, живем намного меньше вас.

- Но почему не измените?

- Тот кривой свод, который у нас есть, также цепок и могущественен, как ваш. Менять порядок жизни нелегко.

Девушка надолго замолчала. Тематику беседы следовало перевести в какую-нибудь житейскую конкретность.

- Значит, у каждой из вас есть земля, вы с ней дружите, она дает то, что надо для жизни. Это те самые сегменты в кругу?

- Да, и часть леса.

- А зачем лес? Ведь он сам растет.

- Это вира. Плата… Ты заботишься о лесе, он помогает тебе.

- Справедливо.

- Да. Есть еще и другая вира. На каждом участке, растет то, что ты точно не будешь есть, пошлешь как дар в крам или кром.

- Тоже справедливо.

Экамея кивнула и продолжила:

- Если дары погибают – это знак. До того, что плясать мало, надо уходить во тьму. Тех, кто тебя учит и лечит, надо уважать. У меня такое было. Ты знаешь, я – сосуд. Мы умнее и сильнее обычных людей. Пока я не поняла, что люблю и уважаю своих учителей, мой участок с дарами сох. Сейчас у Варниты те же беды. Дары гниют. Она слишком ищет внимания взрослых. Впрочем, у маленьких такое часто…

Подумайте. Оказывается, участок может много рассказать его юной хозяйке о себе самой. Они воспринимали землю как собственное тело, часть себя. Говорили и дружили с ней. И для них переселение, должно быть, являлось серьезной проблемой, до того, что на начальном этапе, чтобы найти общий язык с чужим пространством, строились все, эти их, машины исполнения желаний ценой жизни…

То же было и на земле Бхараты? Слишком смелый эксперимент, который они не потянули?

Вдруг у самых ног прошмыгнуло что-то маленькое и быстрое. Даже ойкнула. Еж, крыса? Существо споро удалялось, шурша травой.

- Потравы тут у вас, наверное, не случаются?

- Редко. Янтры везде. Звери боятся. Если только та, что держит землю, заболеет и сама пустит. Кстати, это не крыса и не еж – нежить.

К премудрой этой девице захотелось присмотреться повнимательней. Мысли что ли читает? Вокруг экамеиной головы была сплошная изумрудная зелень. Умиротворение в высшем градусе. Не до копаний ей в чужих мозгах. Опять, наверное, на лице все написано.

- Вон, смотри, - Экамея вытянула руку в сторону одной из делянок, - их несколько там. Земля, кстати, асина. Далеко девчонка пойдет! Впрочем, странностей за ней водится едва ли не больше, чем за мной… - Экамея примолкла ненадолго, потом пояснила деловым тоном, - маленьким сложно направлять нежить, учатся, не все гладко выходит. Но Аса превзошла всех.

С ума сойти.

- А что эта нежить делает?

- О земле заботится, убирает излишек жизни – насекомых, сорные травы, землю рыхлит, есть такие, что поливают.

- И эти, которые там копошатся, тоже?

- И эти.

Прямо какое-то молекулярное сельское хозяйство, только мозги нужны – управлять.

- И что, прям без участия человека все можно делать?

Экамея странно взглянула.

- Можно и в мечтах жизнь провести, лежа в кровати. Но так и не почувствовать ветер в волосах, струи воды, запах костра. С землей приятно быть, приятно ее рыхлить, ухаживать за растениями, говорить с ними, радоваться плодам.

Ну да, земле- и огнепоклонники. Природа храм или мастерская? Природа – это компания, дружеская компания.

- Я люблю свою землю, часто здесь бываю.

- Покажешь?

- Пойдем.

Шли долго. В результате оказались на такой же лесной поляне, только побольше размером. Устройство похожее и та же удивительная красота и умиротворение.

- Это земли старших. Уже совсем на выданье. Я с ними. Сосудам большая нагрузка полагается, чтоб лишняя сила не копилась.

Экамея прошла к одной из делянок и присела на большой, испещренный резьбой, камень в центре. Напротив красиво разлеглись еще несколько.

- Вот здесь мы с ним и говорим.

- С кем?

- С Дьяусом, моей парой. Он тоже сосуд. Сейчас живет в доме детей при краме. Он жрец. Его двойник – точь в точь человек. Он умный, умеет и рассмешить, и рассказать так, что рот откроешь. Я тоже, бывает, гощу у него.

- А вам такое разрешают?

- Учителя знают. Мы должны иметь связь. Но тела же остаются на месте.

Экамея задумалась, понурила голову, оперлась рукой о камень. Потом промолвила задумчиво:

- Сейчас их нет.

- Кого?

- Старших девочек. Уехали в кром с родителями. Сказывали, весело там.

- А тебя почему не взяли?

- Мне 17, ездят с 20. Вот, помогаю им пока земли в порядке держать. Нежить пасу. Устаю, случается. Но мне это надо.

Утреннее солнце кидало блики сквозь листву близких кустов. Заметно припекало уже. Конец мая, погода почти летняя. Здорово, все-таки, что сегодня Экамея оставила скрываться и осторожничать. То ли действительно устает и надо выговориться, то ли доверие уже заслужено. И это можно понимать как большой себе комплимент. Экамея – существо удивительное. Человек и не человек. Если такая тебе доверяет – дорогого стоит.

Смотря на эту странную девочку, ведущую себя как мудрая, зрелая женщина, сам собой напрашивался ответ на вопрос: «Каким образом, почему, не думают они о насущных девичьих делах – отношениях с парнями, любви, потомстве?»

Им некогда… В их жизни столько всего: земля, учеба, духовные практики, боевые искусства, путешествия, отношения слишком сложные и тонкие со сверстниками и учителями… Когда? Когда быть еще и самкой? Если на себя-человека времени в обрез?

Экамея. Мета первая

Меня называют сильной. Да, это так. Материнская утроба не отобрала у меня то, что обычно отбирает – изначальную мощь души и достоинство. Не навязала манеру сторожко оглядываться вокруг и плыть в водах жизни подобно мальку, вечно соизмеряя свой путь с прихотью других…

Мое вместилище, сосуд, дал мне покой. Я помню каждое мгновенье, проведенное в нем. Мне нет нужды забывать этот ужас смерти, который преследует всех, выросших в женской утробе. Тело и личность матери часто не могут принять навязанного ей бремени, терпят лишения от плода и отчаянно сопротивляются...

Уговорить мать оставить в живых считается благом, условием житейской гармонии. Добился своего – уломаешь и других. Можешь их также ловко обманывать, незаметно, неощутимо гнуть под свою волю…

Знаю, потому что имею возможность сравнить. Моя основа обрела неоценимый дар – участь сосуда. Это искусственный порядок вещей, промысел разума. Незаметно, но настойчиво убивающий, скрадывающий природу. И природа никогда ему этого не простит. Рождение сосудов – древняя мощная янтра. Мы, ее порождения, связаны между собой. Можем ощутить и понять любого, рожденного подобным способом. Сколько бы лет не прошло с его смерти, сколько бы лет не понадобилось, чтобы он появился в грядущем… Эта янтра – закономерность. Ее исток теряется в прошлом, ее намерение простирается в грядущее… Разум всегда будет стремиться преодолеть жестокий промысел природы.

Мы, сосуды, к какой бы варне не тяготели, в коренной своей природе – воины. Миру не милы наша прямота и честность. Мы не изворачиваемся, чтобы получить блага, не торгуем собой и называем вещи своими именами. Мы – образец достоинства и идем только за теми, кого трепетно уважаем, кто превзошел нас мудростью и добротой. И нелегко это, ибо равных нам мало. Что можно сказать деве семнадцати лет, видящей мир глазами зрелой женщины, обладающей всеми сиддхами, которые дает посвящение, читающей людей как книги – «Ты еще дитя»?

Поэтому те, кто нас ведет, должны быть близки к богам. Это лучшие из жрецов и наши ровесники, девавраты. Существа двойной природы, божественной и человеческой. В моей жизни есть те, за кем я стремлюсь. Яни и Лют многое таят в себе, как и мы с Дьяусом. Только собравшись вместе, мы можем говорить обо всем не таясь. Не преуменьшать ума и способностей, чтобы не напугать и не вызвать зависть.

Мне не скучно в Доме детей, потому что часть моей силы – это карма покровителя. И мне хватает ума делать так, чтобы никто этого не видел и не ощущал. Я рождена вести за собой и учусь тому.

Знаю, какая страшная беда, если сосуд даст трещину. Будет развиваться с усилием, с перекосом. Его природная мощь разрушит все вокруг. Ему, жаждущему выжить, не достанет силы оглянуться и найти тех, за кем можно идти. Ему будет чуждо желание помогать и заботиться… Такое было в янтре сосудов. И это страшно осознавать.

Это причина гибели Бхараты. Мы знаем ее горестную историю и скорбим о ней… Там было сто таких, как я. Рожденных на пределе сил. Еще в утробе матери, будучи зернами, испытавших страх смерти, исторгнутых в боли и ненависти. Сосуду не должно в такое попадать. Стремясь выжить, он станет демоном. Без трепета будет пить жизнь из других, превращая в ад все вокруг…

Эта история прошла перед моими глазами, исторгая слезы и дрожь. Задав вопрос янтре сосудов, не думала, что окажусь на их месте и испытаю их боль. Не забудется такое вовек…

Тот, кто должен был стать преданным братом всем шести девавратам Бхараты, не имел сил оглянуться вокруг. Его, старшего из сосудов, хотели убить при рождении. А у него не было привычного человеческого безразличия к невзгодам. Одно дело – каждый день бороться со смертью в материнской утробе, другое – вырасти в сосуде и испытать весь ужас приближающегося небытия с первые мгновенья жизни.

Он не верил никому… Ни себе, ни людям, ни старшим. С сосудами поступать так не по праву. Но поступили. Можно верить миру, в котором творится подобное, можно желать ему блага?

Он так никому и не поверил. И принес с собою ад… Дурьотхана, сын Дритараштры…

Мне страшно думать об этом. Янтра сосудов, связывая всех нас, дает силу. Но она же порождает сомнения. Заставляет внимательно, с трепетом следить за собой. В сосуде может появиться трещина… И во мне? Я смогу убить своих близких, если перестану им верить?

Лина. Обстоятельство тридцать третье

- Ну, ты же понимаешь, что уже невозможно оставить на самотек все происходящее? - Саура, величественно восседает рядом. Любит сидеть прямо и на жестком. Всматривается, как они всегда, неспешно изучая окрестности головы.

Звали для важной беседы. Вырвали из повседневных дел после экскурсии по огородам. Прямо с кухни забрали, от готовящегося, бурлящего и скворчащего обеда. Теперь, вот, пытают, вопросы нескромные задают, будто виновата в чем-то.

Проще кивать и ответствовать: «Понимаю, тата». Но, черт возьми, нескромные вопросы я и сама люблю задавать!

- Оказываю разлагающее влияние на детей?

Прежде чем ответить, Саура выдерживает паузу. Давит чопорным величием, спина прямая, будто палку проглотила, ресницы благонравно опущены. Сановная госпожа в раздумьях… Потом пронзительно взглядывает, серыми своими, строгими зеницами. Именно зеницами. По-другому не назвать. Есть в них нечто от видеокамер сложного прибора. Та же холодная, бездушная глубина.

- Нет. Сложнее принять и встроить в жизнь этого дома другое. Точнее, совсем невозможно.

Саура намеренно затягивает темп беседы. И хотя неспешный ритм слов и продолжительные паузы бесят, надо держаться. Тоже надевать маску холода и цинизма.