Полдень древних. Селение. Книга 3

Глава 3

Лина. Обстоятельство тридцать четвертое

Узнала! Точно он! Запомнился очень, когда жила еще в вайшьской общине. В один из последних дней пребывания гости приехали. Соседи… Степенно миновали ворота и остановились посредь двора – старшин приветствовать. А Ратна, как раз, к самым воротам сманила, говорила: «Тебе интересно будет посмотреть». Хвать за руку и шустро так, змеей, через всю толпу.

В поведении подругином вообще много странного было, но если вдруг ей свербит лезть сквозь толпу – значит, есть в том резон.

Народонаселение усадьбы высыпало встречать. Это ж диковина какая – гости! Прям счастье привалило. Гомонят, приветствуют. Открытые натуры… Что на уме, то и на языке. Может показаться… Однако, надо знать, что люди эти очень себе на уме...

С виду простоваты, улыбка до ушей. А вот, что на самом деле затаил в себе этакий весь милаха с яхонтовой серьгой, с неизменным золотым зубом в углу рта – хрен поймешь. Говорили одно, думали другое, делали третье…

Им можно посочувствовать. Со жрецами и воинами не ровняться. Но чтобы старшие не подмяли, была у вайшьского мира установка – всегда гнуть свое. Смеяться, шутить, делать вид, что уступили, но ни на йоту не сдвигаться. Как сама земная твердь… Незыблемы законы природы – незыблемы и базовые стремления людей. Нельзя идти против векового порядка вещей, хоть ты кто. И порой, столкнувшись с вайшьским простодушием, соленым беззлобным юмором, готовностью к смешным по жизни кульбитам, обманувшись всем этим, с размаху, в лоб, въезжаешь в суровую твердь жизни, некую исходную для этого мира технологию. И набив шишку, уже иначе смотришь на этих улыбчивых медовых шутов, начинаешь с хитромудрыми их персонами считаться.

Китайцы называют такое мягкой силой. Да, той самой стихией, которую даже бесшабашные воины побаиваются. И получив урок, быстро понимают, чего нельзя себе позволять. Вайшьская мудрость – не избавлять человека от последствий собственных действий. Не настаивай, не доказывай, не объясняй – сам столкнется и поймет. Воюя с собственной базой, рушишь не ее – себя…

А вайшьи были базой. Сосудом телесности, питающим цветок разума. И стоило знать законы их бытия. Иначе вытолкнет тебя этот мир, как порожнюю шелуху, не примет и не даст в себя погрузиться.

Взял – отдай, не ведись на слова – смотри на дела, не верь понтам – сделай паузу, сам увидишь им цену… Не считай людей глупей себя, не думай, что поющий соловьем бескорыстен… Простые, вроде бы, законы, работают во всех мирах. Но как же часто про них забывают!

Вот и сейчас эта мягкая сила окружала со всех сторон. Терлась боками, взревывала, хохотала над собственными шутками и порывами. Пускала в себя новое. Побаивалась, но пускала…

Три человека верхами. На огромных их, лохматых как звери, лошадях. Рыжая, пегая, гнедая. Пар идет от конских спин, пар валит из людских ртов и ноздрей. Три, кряжистых таких, мужика приехали. Один постарше, два помоложе – кузнец с помощниками. По хозяйству пособлять…

Ждали их, за два дня еще разговоры шли. Всегда приезжали и сейчас должны. Помочь по-соседски… Зима как раз та пора, чтоб справу хлеборобскую ладить. Починять, новое строить. А когда еще? Местный кузнец уж в летах был, не со всем справлялся. А смену, наподобие приезжих, не воспитал, не шли в сравнение с гостями-то. Старшина делегации именитый был мастер, такой, что едва поглядит на лемех – сразу приметит изъяны. Но, знаете, кузнец… Непростой человек, наподобие гостей из крома.

- А вона, смотри, галка с крыши упала – ста драгоценный поглядел! Га-га-га! Белобрысый веснушчатый парень ржет рядом во всю глотку. Ему вторят:

- Беги, сейчас сам огребешь!

Парень прячется за Ратну. Она тоже прыскает, прикрыв рот узорной рукавичкой.

- Ой, ой, ой, спаси мати, сейчас стрельнет!

Заливистое ржание со всех сторон. И, в общем, понятно почему. По спине кузнецова тулупа свешивается толстая темная коса, едва не до седла. Гламы считались народом недобрым, гораздым на сглаз. По той же причине к ней самой относились с опаской. Особенно злыми считались черноглазые. Но кузнец спокойно мерил пространство светло-серыми глазами и сам скалился. Замахнулся шутейно.

- Я тебя, беса! Только попадись!

И глянул с седла в толпу. Конь нес его вперед. Толпа уже оттерла и Ратну, и шутника. И случилось глазами с ним встретиться. Ненадолго, походя... Улыбка сошла с кузнецова лица, даже при густой бороде стало заметно, как оно вытянулось. Под высокими скулами залегли тени. Испугался? С ходу вычленил в толпе чужака и насторожился?

Кто его знает… Но заметив, не выпускал уже из внимания. Обернулся даже. Неужели так заметна в толпе похоже одетых людей? Все по-зимнему – в шапках, в пестрых расшитых шубах, одинаково толсты и неуклюжи… Поле увидел и не знает, что думать? Наверное… Местные, ведь, тоже шарахаются.

Навстречу гостям вышли старшины – Ная с Йимой и стало уже не до чужаков. Приезжих отвели в гостевые клети.

Разошлись пути. Кузнецы ушли на карантин – небольшой, но все же, Ратна, уже назавтра, увезла в Дом детей.

И вот, прошлое воскресло. Опять судьба свела. Екнуло что-то внутри: «В окно глянь!» Узнала сразу! Колоритный такой мужик. Не трудно догадаться к кому приехал, к Станике. Так что намечается фестиваль кузнечного искусства – обмен опытом, хвастовство успехами, ученые разговоры не для средних умов... Девчонкам, пасущимся в станикиной кузнице, уж точно обновки перепадут.

Карантин, должно быть, там же проживет, при кузнице. Обычно станикины гости не заходили в центральные ворота. Специальный вход имелся. Ибо не всякого пришельца надо видеть подрастающему поколению.

У боковых ворот гость со Станикой и раскланивался. Рядом переступал с ноги на ногу крупный пегий конь. Оделся пришлый кузнец по-летнему – рубаха, порты, обувь для путешествия, легкая свита. Осанистый такой мужчина, представительный. Станики если только немного пониже. Дева-кузниха размахивала руками, что-то громко говорила, смеялась. Потом полезла обниматься. Хорошо их видно было.

Знакомая уже по многим эпизодам ситуация – подглядывание в окно исподтишка. Ногами на лавке в зале девичьей клети. Надо окно пошире открыть – зрелище любопытное. Только бы никого не принесло!

Из двери кузницы выглядывали девчонки, потом не утерпели, выскочили, облепили Станику, заверещали наперебой. Гость улыбался, трепал непосед по светлым головенкам. Знаком им, видно, был.

Но честь надо знать. Станика увела коллегу в гостевую клеть.

***

На следующее утро появилось неприятное чувство. Будто внимательно наблюдают и реакцию отслеживают. Первыми девы начали. Как только в зал вышла после сна, тотчас заметила – Станика и Хема шептались о чем-то у двери, оборачивались, многозначительно взглядывали.

Вклиниваться, хамить и разбираться со всеми двусмысленными смешками не хотелось. Настроение было какое-то вялое, как в воду опустили…

Девушки, видимо, смекнули, что пережали и впредь никаких шероховатостей в поведении не демонстрировали, сразу надевали лица и были почти доброжелательны. Тон их, правда, подводил. Всегда немного даешь петуха, когда приходится врать. Да и ауры… Бурые и болотные цвета обычно говорят о вранье.

Огорошила Аса.

- Знаешь, что жених тебе приехал?

Тут уж, как говорится, не успеешь даже охренеть, только отвисшую челюсть не забывай придерживать.

- Что?

- Ничего. Девы говорили. Невзор это, кузнец приезжий.

- С тобой говорили?

- Нет, слышала просто.

- А… - без комментариев. Как-то уже сложно придумать ответ. Но надо. Девочка все-таки возраста небольшого, не из тех, кому доступна вся информация по системе.

- Может ты что-то перепутала?

- Да чего уж там! Ясно все.

Последнее было произнесено с оттенком «И ты, Брут!». Аса махнула рукой и унеслась по своим девчачьим делам за какой-то подружкой.

Схема начала складываться в голове. Даже на лавку в общей зале пришлось присесть. Ноги не держали. И Ратна с этим ее «Тебе интересно будет…», еще тогда, в общине. И неожиданная логика Сауры... Выходит, что они уже тогда все решили и просто вели через обстоятельства. Чтоб уж выхода другого не было. И в тайное урочище привели для того?

Кошмар какой-то! Так додуматься можно до чего угодно… Ясно – через день карантина уже знакомить будут.

Вот так… Допрыгалась.

***

В тот день, едва позавтракали, Саура поманила за собой. Положила руку на плечо и повлекла в подчердачные клети. Это был этаж над основной жилой зоной. Комнаты для уединения, духовных деланий, хранилища одежды и убранства для них.

В одну из таких клетей и был путь сегодня. Там, в ларях и сундуках хранились сряды на разные случаи жизни. Надо понимать, для смотрин тоже. А то, что смотрины сегодня будут, уже никаких сомнений не осталось.

Саура бережно выложила на лавы вещи из большого расписного ларя, сделала жест рукой, посмотри, мол. Это были две стопки яркой одежды, а также обувь и украшения. Понятно, не обойдется без, этого их, вхождения в образ. Оденься – настрой придет сам. Хорошо, если выглядишь не совсем уж шутом гороховым…

Догадку Саура подтвердила.

- Сегодня у тебя важный день, познакомишься с человеком, решишь люб ли он тебе.

- А если не люб?

- Никто не неволит.

- Можно тогда в девах остаться?

- Можно, если захочешь. Но надо помнить, о чем мы говорили.

- Помню, мати. Но если что-то пойдет не так?

- Должно сладиться. Сряда поможет. Он лучший из всех возможных.

- А есть еще другие?

- Есть.

Саура принялась развязывать пояс. Сняла сперва свой, сложила с шеи ожерелье и сделала шаг снять убор подопечной. Облачались, как у них принято – синхронно. Ведущий одевался сам и одевал ведомого в обряде. Когда от начала до конца, когда поэтапно.

Ну, понеслось, сейчас начнется весь этот рев и обвес пудовыми нарядами. Внушало оптимизм то, что стопки одежды на лавке были скромными. Вместо рева, к счастью, тихо, едва слышно, звучали мантры.

На лавку легли поневы, рубахи, размотана была обувь. Видала Сауру в бане и не раз. Красивая женщина. И возраст там виден, и аскетичная жреческая стать, когда веса немного меньше, чем в норме. Но глаз не оторвать – крепкая, жилистая, с прекрасно развитой, не чрезмерной мускулатурой. И объемы есть там, где надо – заметная грудь, округлые бедра. Понятно, тело в ее, бог знает каком, возрасте не само таким получается – плод труда и сильного духа.

Интересно наблюдать контраст этих типичных для варн сложений. Такими как Саура, осанистыми, худощавыми, были не все жрецы. Женщины порой обладали приятными выраженными формами, как Тийя и Нита. Из мужчин только Дзнат был сложен как воин – перекачанный и жилистый, остальные – более или менее, представители своей варны. Крепки, сухощавы, тяготели к выраженно мужскому типу. Широкие плечи, узкий таз. Такое тело дают упорные тренировки с детства, когда организм формируется без зажимов и перекосов, в естественном для себя ритме.

И лучше не сравнивать эту публику с воинами. Не в пользу последних. Так, примерно, соотносятся изощренные, могучие мозги, сформировавшие для себя красивую и сильную подставку, и безумные, без руля и без ветрил, боевые машины, способные выжить даже в преисподней…

И уж совсем иной вид животных – мастера и их жены. Настоящие гедонисты, где любовь к жизни во всем – в прекрасном теле, в неспешных, ловких движениях, в милых, румяных лицах… Но правильные, такие, гедонисты, представляющие себе сколько в этой природе надо побегать, чтобы получить свой кусок. Их богом тоже было движение, но осмысленное и рациональное, неизменно приносящее результат. И ни одного порыва помимо…

Быть характерными, странными и угловатыми позволяли себе только шудры. Боруту того же вспомнить. Этакая инфузория, жизнью скрученная и покусанная. Чудной психованный старикан, по которому уже успелось отчаянно соскучиться. Даже рассматривались варианты напроситься еще раз в Дом артх… В гости к кем-нибудь. Ведь ездят же они в кром в гости…

Шудр называли попутчиками, теми, кто видит со стороны. Показывались они, только когда сами хотели и внешность могли иметь любую на свой вкус. Их воспитание было особой статьей. Ведь существа эти демонстрировали все возможные образцы альтернативной психики – от аутизма до шизофрении. Иных после инициации никто никогда и не видел. Они просто жили своим порядком, выполняли обязанности и не показывались…

Да, жизнь в Арьяна Ваэджо перебивала по остроте все впечатления мира. Там, у себя, при всей чокнутости писателей и режиссеров, деться от рутины было некуда. Новое мало кто мог придумать. В благой же стране предков нежданки ожидали за каждым углом, каждый день, 24/7. Потому что не живут так люди! Но живут…

Сверху обрушилась прохлада рубахи, потом завязана была юбка, пояс, накручена обувь, надеты украшения, только косу плести не стали, волосы расчесали, надели нечто вроде диадемы. Также выглядела и Саура. Как королева в сверкающем венце, с распущенными серебряными волосами…

И вот это, последнее, насторожило, заставило нутро тоскливо сжаться. Они распускали волосы перед свершением. Доводилось видеть. И не хотелось еще раз… Что ж это будет, если до распущенных косм дошло?

Но вот, что здорово – краситься не затеяли. Прямо отрада! Однако, логично – товар лицом видеть надо. У вас товар – у нас купец… Как-то так.

Открылась дверь. Две женщины, подобрав узорные юбки, двинулись навстречу своей судьбе. Сценарий повторялся…

Станика. Мета первая

Кузнеца этого все в вежде Бобра знают. Мастер! Из тех, к кому жрецы и воины приходят, чтобы чудо сотворил. Принял их мысль и сумел вещью сделать. Такой вот! Щедро его боги одарили. Завидую порой…

Хотя нечему завидовать. По себе знаю, ведь ко мне жрецы и воины тоже захаживают…

Не дается талант просто так. Он – следствие многих жизней. Долгого тернистого пути от беспомощного ученика до мастера. Когда рука в конце пути сама знает что делать. И удивляешься безмерно – откуда, почему я знаю такое? Просто знаю и просто умею. Изначально… Научить этому нельзя.

Да, можно дать опыт и навык. Но чудо не родится... Девчонки приходят, научиться хотят. Целыми днями по наковальне стучат, литейные формы ладят. Помогаешь, как надо советуешь… Но сравнят с тем, что из моих рук выходит – злятся. Говорят: «Ты – богиня! Им вышним все дается легко, как петь, как дышать! Морочишь нас только, человечицей притворяясь!»

И то – богиня… Видела несколько прошлых своих жизней. Тяжело далось. Во тьму уходила – так трудно было понять и перемочь разлад в душе. Родилась-то варатом, силы и величины немеряной. Дивились все, сторонились, потом дразнить начали. «Почему, - спрашивала себя, - так жизнь наказывает?» В прошлых-то жизнях чисто мышь была, нравилось мне то. Мала, шустра, незаметна, по жизни будто скользила. И все решалось легко, вроде ты дитя. Размером, а значит, сутью. Помогают, жалеют, величают… Но и забывают напрочь, как только пути разойдутся.

Такую-то, как я нынче, забыть нелегко. Не вдруг получится. Как дуб в поле. В возраст вошла – поняла – ни один рядом со мной не встанет. Сватать-то сватали, но посмотришь – жалко до слез. На руки-то поднять не смогут, пуп надорвут. Так и будешь с ними жить, как мамка с сыном…

Сперва смех, потом злость, потом боль… А потом поняла вдруг, что работа искусная от боли-то спасает. Как рукой снимает. Такой полет дает, что даже с чувством к мужчине не сравнится. Так и расцвел он во всей красе – талант. Всегда эхо боли, ее зримое воплощение. Как жемчужина в раковине. Рана, воплощенная в блеск.

Не бывает в этом мире иначе. Боги молота, кистей и струн изначально калеки. Судьбой обделенные, как никто другой. Талант – их шанс выжить.

Сперва проглоченные слезы, поиски, работа… Потом понимаешь, что громадной родилась, чтоб запомнили, чтоб закричать во весь голос… Пинок такой знатный – из привычной норы в вольный мир вылететь, вздохнуть во всю грудь…

Гляжу на него, на Невзора-то, и понимаю – такой же. Из боли его талант растет и зелье он для него и костыль.

Не вижу, в чем зерно его муки. И сам он об этом никогда не расскажет. Но алые всполохи вкруг головы и плеч говорят, что способен этот рассудительный муж вспыхнуть в любой момент, как трут в огниве. И пойдет для огня потеха, полетят в преисподнюю дерева, дома, судьбы…

Страшное напряжение в себе держит, едва терпит. Смерть жены и несчастливое житье натянуло в нем эту струну? Или то, что творится ныне? Мы кузнецы – вещие души, на грани миров живем. Нужно это, чтобы вещи из небытия тянуть, дать тело идее. Не может он не ощущать, кого приготовили ему в жены. Не может не видеть, кто грядет в его жизнь…

Видит и ужасается, но ничего поделать не может?

Жаль его… Но не всегда ведомы уму деяния жрецов. Лучшие среди людей, они тоже ошибаются. Нельзя крутить колки до предела – струна лопнет. Не всякое страдание высекает искру таланта, дает новый взгляд на мир. Иное может убить…

Мне страшно с ним. Знаю – надо помочь, утешить, дать поплакать и выговориться, но сердце падает вниз в холодном ужасе, как вблизи перегретой плавильни, готовой разлететься в куски…