Проект «Геенна». Том 1
Тишина.
Я стоял, опираясь на ствол, и смотрел на две туши, лежащие в траве. Мои руки дрожали. В ушах звенело.
— Ну, — сказал он, разглядывая свою работу. — Свинина на ужин отменяется.
Я не знал, смеяться или ударить его. Мира смотрела на него с таким лицом, будто он сошел с ума.
— Ты что, — прошипела она. — Совсем?
— А что? — Мэкки сунул нож за пояс, отряхнул руки. — Она хотела нас съесть. А мы её даже не попробовали. Не гостеприимно как-то.
— Да ладно, — Мэкки бросил последний взгляд на тушу свиньи. — Она же сказала: «маленькие корм». А мы оказались не по зубам. Перекусила, называется.
Он хохотнул, но в этот раз тихо, приглушенно. И я понял, что это не глупость. Это был страх. Такой же, как у меня. Просто он умел превращать его в шутки.
— Бежим, — сказал он серьезно, и шутка ушла из его глаз. — Пока другие не пришли.
—————————————————————
Мы вышли к морю. Оно было серым, спокойным. Туман стелился над водой, скрывая горизонт, и вода казалась бесконечной — больше, чем я мог представить. Я слышал о море от отца, но думал, что это просто большая река. Теперь я стоял на берегу и понимал, что ошибался. Море было миром. Миром, который не принадлежал ни животным, ни людям. Миром, который просто был.
— Там! — крикнула Мира.
Я посмотрел в туман. Вдали, покачиваясь на волнах, стояла лодка. В ней кто-то был.
Мы побежали к воде. Песок хрустел под ногами, младенец на моих руках проснулся и заплакал, но я не мог его успокоить.
Сзади раздался выстрел.
Я обернулся. Из леса выбежала собака — низкая, коренастая, с короткими лапами, которые, казалось, были слишком короткими для её тела. Это был бассет-хаунд — я узнал породу по рассказам отца. На голове у неё была старая шляпа, съехавшая на один глаз. На спине — упряжь, к которой было примотано ружье. Веревка от спускового крючка тянулась к зубам.
— Бегите! — закричал Мэкки. — Я отвлеку!
Он бросился в сторону, крича, размахивая руками. Собака развернулась, дернула головой — выстрел. Пуля взрыла песок рядом с нами.
Мы бежали. Я бежал, прижимая к груди младенца, чувствуя, как ноги вязнут в песке, как сердце колотится где-то в горле.
— Быстрее! — крикнул кто-то с лодки.
Старик в плаще — Крюстон — стоял на корме, держа весло. Его лицо было изрезано морщинами, как кора старого дерева, но руки были крепкими. Он протянул руку, помогая нам забраться.
— Живо!
Мы плюхались в лодку — я, Мира. Младенец орал, захлебываясь слезами.
— Подожди! — закричал я. — Мэкки!
Крюстон уже отталкивался от берега.
— Нет. Ждать нельзя.
— Нет! — я рванулся к борту, но Мира схватила меня за руку.
— Ник, — сказала она. — Смотри.
Мэкки выбежал из кустов, бежал изо всех сил. Собака — за ним. Выстрел. Пуля врезалась в песок у его ног. Он споткнулся, упал, поднялся.
— Хватай! — Крюстон протянул весло.
Мэкки добежал до воды, бросился в море, поплыл. Его руки били по воде, шляпа слетела с головы собаки, и я увидел, как она скалится на берегу.
Мэкки схватился за весло. Крюстон потянул, и Мэкки перевалился через борт, упал на дно лодки рядом со мной. Он был мокрый, тяжело дышал, но был жив.
Я смотрел на полосу песка, которая становилась всё шире. Там, на берегу, собака снова наклонила голову, прикусила веревку. Я видел, как напряглись её челюсти, как дернулась голова.
Грохот.
Пуля ударила в воду в двух метрах от лодки. Вода взметнулась фонтаном брызг, и я почувствовал, как капли долетели до лица. Холодные. Соленые.
Еще один выстрел. Пуля прошла выше, разрезала туман, ушла в никуда.
Собака стояла на берегу. Она смотрела вслед лодке и лаяла — не злобно, а тоскливо, как будто потеряла что-то важное. Её лай уходил в туман и таял там.
Я смотрел, как берег становится меньше, как лес превращается в темную полосу, как фигура собаки исчезает в тумане. Я смотрел туда, где осталась ферма. Где остался отец. Где осталась мать. Где осталась Тина.
— Они… — начал я.
— Не смотри, — сказал Крюстон. — Не оглядывайся.
Я посмотрел на него. Его лицо было спокойным, но глаза были старыми. Старше всего, что я видел в своей жизни.
— Твой отец, — сказал он, не оборачиваясь. — Я знал его. До всего этого. Хороший был человек.
— Он жив? — спросил я.
Крюстон промолчал. Весло скрипнуло в уключине.
— Мы плывем в Улей, — сказал он. — Там безопасно.
— Что такое Улей? — спросила Мира.
— Увидите.
Лодка качалась на волнах. Туман смыкался вокруг нас, скрывая берег, скрывая лес, скрывая всё, что я знал.
Младенец на моих руках уснул. Может, ему снилось что-то хорошее. Может, ему снилось, что он не здесь.
Я закрыл глаза. И попытался представить, что такое море.
Но видел только серую воду и туман, в котором исчезало всё, что я знал.
ГЛАВА 2: ТЯЖЁЛЫЙ ГРУЗ
Мы плыли в тумане уже не знаю сколько времени. Может, час. Может, день. Время в лодке тянулось иначе — оно становилось таким же серым и тягучим, как вода вокруг. Я смотрел на ребенка, который спал у меня на руках. Мои пальцы дрожали, прижимая его к груди. Я сжимал их, разжимал, сжимал снова. Дрожь не проходила.
Крюстон сидел на корме, держась за весло. Он не греб, только правил, изредка погружая весло в воду, чтобы лодка не разворачивалась. Его лицо было спокойным, но я заметил, как его глаза смотрят в туман. Он знал, куда мы плывем. Или делал вид, что знает.
— Вы знали моего отца? — спросил я.
Крюстон посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул.
— Знал, — сказал он. — Мы вместе жили в одном поселении. После того как всё рухнуло, люди сбивались в такие места. Прятались в лесах, в старых бункерах. Держались вместе.
— А как вы познакомились? — спросила Мира.
Крюстон усмехнулся. Усмешка у него была кривая, невеселая.
— Твой отец тогда был мальчишкой. Лет семнадцати. Нас послали за водой к ручью. Я был старше, но глупее. Наступил на корень, поскользнулся, сломал ногу. Думал — всё. Или звери сожрут, или свои бросят. А он не бросил. Дотащил меня до лагеря. Три километра по лесу, под дождем. Сам чуть не заблудился, но не оставил.
Он замолчал, глядя на воду. Весло лежало у него на коленях, и я видел, как его пальцы гладят деревянную рукоятку.
— После того дня мы стали как братья, — продолжил он. — Вместе ходили за едой. Вместе строили укрытия. Вместе ждали, когда звери уйдут.
— А что случилось потом? — спросил я.
— Потом его поймали, — голос Крюстона стал глуше. — Вылазка за инструментами. Наткнулись на патруль. Я был в другом месте, иначе…
Он не договорил.
— А вы? — спросила Мира. — Как вы остались свободны?
— Мне повезло, — сказал Крюстон. — Или нет. Смотря как считать. Я остался, а он нет. Я пережил, а он… — он посмотрел на меня. — Я должен был его спасти. Но не смог.
— Он сам сказал не возвращаться, — ответил я, хотя не знал, откуда берутся эти слова.
Крюстон посмотрел на меня долгим взглядом. Потом покачал головой.
— Он всегда был таким, — сказал он. — Всегда думал о других. Ты похож на него.
Я опустил глаза. Мне хотелось спросить еще о чем-то, о том, каким отец был в том поселении, о чем он говорил, что любил. Но слова застряли в горле. Вместо этого я смотрел на воду.
—————————————————————
— А каким был мир до того, как… — Мира не договорила.
— До того, как животные стали хозяевами? — Крюстон усмехнулся. — Другим. Люди тогда думали, что они всё могут. Строили города, дороги. Книги писали. Тысячи книг. Обо всем на свете.
— А что было в книгах? — спросил Мэкки.
Крюстон усмехнулся, но в этот раз его усмешка была не злой, а какой-то далекой.
— Всё, — сказал он. — В одной книге было написано, как построить дом. В другой — как вылечить больного. В третьей — история о том, как люди летали на луну. Я думал, это сказка. Оказалось — правда.
— На луну? — я не поверил своим ушам.
— На луну, — кивнул Крюстон. — Люди могли всё.
Я смотрел на него, пытаясь представить. Люди, которые летают. Книги, в которых написано про всё на свете. Отец рассказывал мне о старом мире, но иначе. Он говорил о том, как люди строили огромные города, как зажигали свет одним движением, как ездили по дорогам на машинах. Но он никогда не говорил о луне. Никогда не говорил о том, что люди могли всё. Его рассказы были сухими, короткими, как будто он не хотел, чтобы я мечтал о том, чего никогда не увижу. Он учил меня другому — как отличить следы волка от следов собаки, как найти съедобные коренья, как затаиться так, чтобы тебя не заметили. Он готовил меня к этому миру. К тому, в котором мы живем. А не к тому, который сгорел.
Крюстон говорил иначе. Он говорил так, будто прошлое всё еще можно вернуть. Будто оно лежит где-то там, на дне, и ждет.
— Где вы брали книги? — спросила Мира.
Крюстон замолчал. Я думал, он не ответит, но он заговорил, глядя в туман:
— Я помню одно место. Называлось библиотекой. Я был мальчишкой, как вы. Мы ходили туда с отцом. Там пахло пылью и деревом. И тишина была такая, что слышно было, как пылинки падают на пол. Я думал, что это самое большое здание в мире. А потом я вырос и понял, что это была просто маленькая комнатка в маленьком городе. Но тогда она казалась мне целым миром.
Никто не говорил. Я смотрел на свои руки и думал о том, что отец никогда не рассказывал мне о библиотеках. Может, он хотел, чтобы я не скучал по тому, чего никогда не видел. Чтобы я думал только о том, как выжить здесь и сейчас. А Крюстон… Крюстон жил в том мире. И не мог его отпустить.
— А теперь животные сожгли все книги, — сказал он. — Они знали, что знания делают людей сильными. Без книг мы стали слабее. Быстрее забыли, кто мы.
Он снова усмехнулся, но в этот раз в его глазах мелькнуло что-то острое, злое.
— Говорят, вороны собирают пальцы, — голос Крюстона стал тише. — Нанизывают их на нити, раскладывают в определенном порядке. И думают, что так могут прочитать историю человека. Его жизнь. Его грехи. Как будто пальцы — это книги, которые не сгорели.
Никто не засмеялся. Мэкки перестал болтать ногами. Мира продолжала смотреть на воду. Я смотрел на ребенка, который спал у меня на руках, и думал о том, что в мире, где были книги, люди летали на луну. А теперь мы сидим в лодке, мокрые, голодные, и боимся даже пошевелиться.
Крюстон вздохнул.
— Я запомнил одну книгу, — сказал он. — Там было написано: «Море — это зеркало, в котором земля видит свое прошлое». Раньше я думал, что это о красоте. О том, как вода отражает небо. А теперь понимаю: люди смотрели на море и видели себя. Свои города, свои корабли, свою силу. А теперь мы смотрим и видим только воду. И то, что потеряли.
Он замолчал. И больше не говорил.
—————————————————————
Я смотрел на ребенка. Он спал, но его лицо было напряжено, как будто ему снился плохой сон. Может, ему снилась ферма. Может, ему снилась его мать, которая осталась там, у забора.
Я смотрел на него и чувствовал, как что-то тяжелое встает в груди. Страх. Усталость. Еще что-то, чего я не умел называть. Я понял, что больше не могу его держать. Что если я буду держать его еще, то не смогу защищать. Не смогу думать. Не смогу бежать, если придется. Я стану слабым. А слабость в этом мире — смерть.
— Мира, — сказал я. — Возьми его.
Она посмотрела на меня с удивлением.
— Почему я?
Я не знал, что ответить. Я смотрел на ее руки — они были твердыми, спокойными. На ее лицо — оно не плакало. Никогда. Она была сильнее. Сильнее меня.
— Ты не плачешь, — сказал я. — Ему нужно то, что не плачет.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом молча взяла младенца, прижала к груди. Он заворочался, но не проснулся.
— Он теперь твой, — сказал я.
Она ничего не ответила. Просто сидела, глядя на воду, и я не знал, о чем она думает. Может, о том же, о чем я. О том, что мы оставили позади. О том, что ждет впереди.
—————————————————————
Свет появился неожиданно.
Сначала я подумал, что это солнце пробивается сквозь туман. Но солнце было с другой стороны — я помнил, где оно вставало, потому что Мэкки показывал. А этот свет был впереди. Желтый. Мерцающий. Он разгонял туман, делал его тоньше, прозрачнее.
Крюстон выпрямился. Его лицо стало жестким, как камень.
— Тихо, — сказал он.
Свет становился ярче. Туман рассеивался, и я начал различать силуэт. Огромный. Больше всего, что я видел в своей жизни. Больше фермы. Больше леса. Он стоял на воде, черный, ржавый, покрытый какими-то наростами. Я сначала не понял, что это. Потом разглядел — лодки. Десятки лодок, стоящих наверху, сложенных друг на друга, привязанных веревками к железным крюкам.
Потом раздался звук. Низкий, тягучий, как будто земля застонала. Он прошел сквозь меня, и я почувствовал, как вибрируют кости.
— Грузовой корабль, — сказал Крюстон. — Быстро. Под брезент.
Он схватил плотную ткань, лежащую на дне лодки, и набросил на нас. Я почувствовал, как тяжелая ткань упала на плечи, как темнота накрыла меня. Мира прижала младенца к груди. Мэкки присел, сжимая нож. Я замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Не двигайтесь, — прошептал Крюстон. — Не дышите.
Корабль приближался.
Я слышал, как вода расходится под его носом, как что-то скрипит и стонет в его огромном теле. Свет пробивался сквозь ткань, и я видел, как он становится ярче, ближе, как тени от веревок и железных мачт падают на нас, закрывая, открывая, закрывая.
Потом — удар. Лодка дернулась, и я чуть не вскрикнул. Что-то огромное схватило нас.
Я приоткрыл край ткани.
Над нами был ворон.
Он висел в воздухе, держа лодку в лапах. Его крылья были раскрыты — я никогда не видел таких крыльев. Каждое было в два, нет, в три раза больше меня. Перья были черными, но на свету отливали синим, как масло на воде. Когти были желтыми, кривыми, они впились в дерево, и я слышал, как оно трещит.
На шее у ворона болтался ошейник. Кожаный, широкий, весь в застежках и пряжках. А на него были нашиты пальцы. Человеческие пальцы. Сушеные, коричневые, с обломанными ногтями. Они стукались друг о друга, когда ворон двигался, и звук был похож на сухой треск костей.
Ворон поднял лодку. Я почувствовал, как земля уходит из-под меня, как нас поднимает в воздух, как ветер свистит в ушах. Он летел медленно, тяжело, и я видел, как его крылья бьют по воздуху, как каждое движение дается ему с трудом.
Он опустил лодку на крышу корабля.
Я смотрел в щель между тканью и бортом. Крыша была огромной — плоской, ржавой. Здесь стояли другие лодки — десятки, может, сотни. Все пустые. Все ждали. Их днища были мокрыми, и вода стекала с них, образуя темные лужи.
Ворон поставил нашу лодку рядом с ними. Крюстон сидел на корме, не двигаясь. Его лицо было спокойным, но я видел, как его пальцы дрожат.
Ворон каркнул — коротко, отрывисто. Крюстон молчал.
Ворон наклонил голову, рассматривая его. Его глаз был желтым, круглым, без зрачка. Он смотрел на Крюстона, и мне казалось, что он видит всё. Он каркнул снова, и в этом карканье буд-то бы звучал вопрос. «Один?»
— Я один, — сказал Крюстон.
Ворон посмотрел на лодку. Я замер, чувствуя, как его взгляд скользит по ткани. Он наклонил голову на другой бок. Я слышал, как его когти царапают борт лодки. Медленно. Мерно. Как будто он считал.
На секунду мне показалось, что он видит нас. Что он сейчас схватит ткань когтями и…
Ворон качнул головой. Каркнул. Коротко.
Он схватил Крюстона за плечо. Когти впились в плащ, и я услышал, как трещит ткань. Ворон поднял старика в воздух, и тот повис, как тряпичная кукла. Он не кричал. Не сопротивлялся. Только смотрел вниз, на лодку, и я видел его глаза. Они были спокойными. Как будто он знал, что так будет. Как будто он ждал этого.
Я смотрел, как они поднимаются, как фигура Крюстона становится маленькой, как ворон опускается на палубу. Там было темно, но я видел, как к ворону подошел кто-то еще. Кот. Он шел на двух задних лапах, и на его голове была высокая черная шляпа. Кот был ниже ворона, но держался так, будто он здесь главный.
Они заговорили. Я не разбирал слов, только звуки — резкое карканье и низкое, урчащее мяуканье. Ворон наклонил голову, показывая когтями на Крюстона. Кот мотнул головой, дернул хвостом. Они спорили. Ворон рванулся вперед, но кот встал у него на пути, и я увидел, как его спина выгнулась, как шерсть встала дыбом.
Мне показалось, что ворон хочет забрать Крюстона себе. А кот не дает.
— Бежим, — прошептал Мэкки.
Я оглянулся. Крыша была пустой. Только лодки. Только ткань, под которой мы прятались. Где-то внизу слышались голоса — карканье, мяуканье, тяжелые шаги.
— Бежим, — повторил Мэкки. — Сейчас. Пока никто не пришел.
Мы выбрались из-под ткани. Мира прижимала младенца, я оглядывался по сторонам.
— Туда, — Мэкки показал на железную решетку в стене.
Мы побежали. Коробки, ящики, веревки — мы скользили между ними, пригибаясь, стараясь не шуметь. Мира бежала за мной, и я слышал, как тяжело она дышит.
Решетка была старой, ржавой. Мэкки вставил нож между прутьев, нажал. Решетка поддалась, но не открылась.
— Помоги, — прошептал он.
Я налег вместе с ним. Ржавчина хрустнула, и решетка соскочила. Внутри было темно, и пахло металлом и пылью.
— Давай, — Мэкки влез первым.
Я пропустил Миру. Она ловко забралась внутрь, прижимая ребенка. Я полез последним.
Внутренность была большой. Я мог стоять в полный рост, не сгибаясь. Стены были железными, холодными, покрытыми ржавчиной. Но дышать было легко — здесь двигался воздух, и я чувствовал, как он обдувает лицо.
— Что теперь? — спросила Мира.
Мэкки огляделся. Его лицо было напряженным.
— Надо вернуться, — сказал он. — За Крюстоном.
— Нет, — ответила Мира.
— Он нас спас. Мы не можем…
— Нет, — повторила она. — Мы ничего не можем. Ты видел этого ворона? Если мы вернемся, нас убьют. Или поймают. И тогда всё зря.
Мэкки сжал кулаки. Я видел, как его челюсть напряглась.
— Она права, — сказал я.
Он посмотрел на меня. В его глазах была злость. И страх. Такой же, как у меня.
— Ладно, — сказал он. — Идем.
Мы пошли вниз.
Проход сужался, потом расширялся, потом снова сужался. Мы шли по железному полу, и наши шаги звучали глухо. Я смотрел на стены — они были чище, чем я ожидал. Ржавчина была, но пыли почти не было. Как будто здесь недавно убирали.
— Лестница, — сказал Мэкки.
Она была приварена к стене. Узкая, железная, с круглыми ступеньками. Я посмотрел вниз — темнота.
— Для кого это? — спросила Мира.
— Для крыс, — ответил Мэкки.
Мы переглянулись с Мирой. Я не знал, шутит он или говорит правду.
— Что? — не понял я.
— Убираются здесь.
— Крысы? — Мира посмотрела на него, как на сумасшедшего.
— А кто еще? — Мэкки оглядел чистые стены. — Мой отец на ферме рассказывал, что раньше крысы жили в помоях. А здесь — чистота. Понимаешь? Крысы, которые жили в грязи, теперь наводят порядок.
Он хохотнул.
— Они теперь чистюли.
Я не знал, смеяться или нет. Но Мэкки смеялся, и в его смехе было что-то горькое.
— Всё в этом мире перевернулось, — сказал он. — Свиньи стали хозяевами. Крысы — уборщиками. А мы… — он не договорил. — Идем.
Он хохотнул, но тихо, приглушенно. И я понял, что это опять его шутка. Его способ не бояться.
Он полез первым. Я за ним. Мира последней, с ребенком.
Лестница была длинной. Я считал ступеньки — десять, двадцать, тридцать. Темнота сжималась вокруг, и я чувствовал, как стены становятся ближе. Потом лестница кончилась, и мы оказались в широком коридоре.
Здесь было светло. Тусклый свет шел откуда-то сверху, и я видел, что стены здесь чище, чем наверху. Металл блестел, как будто его терли песком.
Мы пошли дальше.
Коридор вел прямо, потом разветвлялся. Мы остановились на перекрестке. Три пути: прямо, налево, направо. Везде было темно. Везде было тихо.
— Что теперь? — спросил я.
— Надо идти, — сказал Мэкки.
— Куда?
— Не знаю. Но стоять здесь нельзя.
— Может, останемся здесь? — предложил я. — Подождем. Может, корабль уплывет, и…
— И что? — Мэкки развернулся ко мне. — Мы будем сидеть здесь, пока нас не найдут? Пока крысы не придут убираться?
— Я не…
— Нет, ты послушай, — он шагнул ко мне, схватил за воротник. Я почувствовал, как его пальцы сжимают ткань. — Мы не можем здесь оставаться. Нас найдут. Убьют. Или хуже. Ты понял? Хуже, чем на ферме. Здесь нет фермы. Здесь тебя просто…
— Мэкки, — сказала Мира.
Он не слушал. Его глаза горели.
— …сожрут. Или скормят кому-нибудь.
Ребенок заплакал.
Звук был тонким, резким, он разорвал тишину. Мэкки отпустил меня. Мы оба обернулись.
Мира стояла у стены, прижимая младенца к груди. Он плакал. Громко, надрывно, и я знал, что этот звук слышен везде.
— Заткни его, — прошептал Мэкки.
— Я пытаюсь, — Мира качала ребенка, гладила по голове, но он не замолкал.
— Дай сюда, — Мэкки протянул руки.
— Не трогай, — я оттолкнул его.
— Он нас выдаст!
— Он ребенок! — я закричал.
Ребенок плакал. Мира прижимала его к себе, и я видел, как ее лицо меняется. Она что-то поняла.
— Он хочет есть, — сказала она.
Мы замолчали.
— Ему нужно молоко, — продолжила она. — Он голоден.
— Где мы возьмем молоко? — спросил Мэкки.
— На кухне, — сказала Мира. — На корабле должна быть кухня. Там есть еда. Там есть молоко.
— Ты хочешь пойти на кухню? — я не верил своим ушам. — Там же звери.
— А что еще делать? — Мира посмотрела на меня. — Он умрет. Если мы не найдем молоко, он умрет.
Мы смотрели на ребенка. Он плакал, и его лицо было красным, мокрым от слез. Я думал о том, что его мать отдала его нам. Чтобы он жил. А теперь он умирает.
— Идем, — сказал Мэкки.
—————————————————————
Мы шли по коридору, и ребенок плакал.
Мира заткнула ему рот тряпкой, но он все равно издавал звуки — глухие, надрывные. Я шел первым, стараясь не думать о том, что нас могут услышать. Мэкки шел за мной, сжимая нож. Мира замыкала.
Проход вел куда-то вниз. Мы спускались по лестницам, проходили через узкие проходы, открывали решетки. Я сбился со счету. Мне казалось, что мы идем уже час. Может, два.
Потом я почувствовал запах.
Горячее масло. Мясо. Я остановился. Мэкки ткнулся мне в спину.
— Что там?
— Кухня, — сказал я.
Мы подошли к решетке. Она была сделана из твердого, полупрозрачного материала. Сквозь нее пробивался свет — теплый, желтый. И запах становился сильнее.
Я приник к решетке.
Помещение было большим. В центре стоял стол. У стены — железная коробка с прозрачной дверцей, из которой шел холод. Рядом — другая, с круглыми конфорками, на которых что-то шипело, поднимая к потолку облачка пара.
А у этой штуковины стоял слон.
Он был огромным. Выше свиней, выше всего, что я видел. Он стоял на двух задних ногах, и его передние были заняты — на них были какие-то приспособления, кожаные петли, железные крючки. В одной он держал нож. Длинный, широкий. В другой — плоскую железную лопатку.
На голове у него была белая высокая шляпа. На теле — белая накидка, заляпанная чем-то темным. Мясным соком. Или кровью.