Чужое тело, чужая карма и её боль

Тело стало свинцовым. Чужим. Неподъёмным. Я лежала внутри него, как пленник внутри пленника, — двойная тюрьма, и наружная была не самой страшной.

Даже дышать было больно: каждый вдох натягивал разодранную кожу, как сырую тетиву, и я невольно приноровилась дышать мелко, поверхностно, самым верхом груди, чтобы не тревожить это. Получалось плохо. Воздуха не хватало, в висках гудело, но вдохнуть глубже я не решалась — знала, чем это кончится.

Я попробовала облизнуть губы — и не смогла. Они запеклись, спеклись между собой, и в углу рта чувствовался железистый привкус: то ли прокусила во время порки, то ли просто треснуло от жара. Язык был сухим и шершавым, как старая тряпка, забытая на солнце. Больше всего на свете мне хотелось воды. Просто воды. Один глоток. Но я даже не была уверена, что смогу выговорить это слово.

Где-то на границе слуха капало. Ровно, безучастно, куда-то в темноту.

Кап. Кап. Кап.

Этот звук был здесь единственным, что вообще никуда не спешило.

Я не знала, сколько так лежала, всплывая и снова уходя вниз. Мир существовал обрывками, как страницы разорванной книги, сложенные не по порядку: холод, ткань, боль, капель. Темнота. Опять ткань. Опять боль. Потом — мысль, первая ясная за всё это время: я жива.

И странно: она не принесла ни радости, ни ужаса. Просто констатация, сухая, как отметка в списке. Жива. Значит, это ещё не кончилось. Значит, будет продолжение.

Наконец я собрала себя настолько, чтобы разлепить глаза.

Ресницы слиплись — кажется, в каком-то гное, — и веки поднимались с ужасной тяжестью, будто к ним привязали по монете. Первое, что я увидела, было размытым и дрожащим: жёлтое пятно факела за решёткой, серое пятно стены, тёмное пятно рядом со мной. Я моргнула несколько раз, чувствуя, как под веками режет мелким песком, и картинка медленно, неохотно собралась.

Мой сокамерник.

Он сидел рядом на пятках, склонившись надо мной, и терпеливо смывал с моей спины остатки крови — движение за движением, полоса за полосой, обходя самые страшные места по краю, не касаясь их напрямую. Светлые волосы он забрал за спину, чтобы не мешались, рукава закатал до локтя. На предплечьях у него темнели собственные, уже подсохшие ссадины, кое-где с рваными краями, но он на них не смотрел. Как будто их не было. Как будто чужая спина была сейчас важнее.

Руки у него были нежными. Удивительно нежными для эльфа с такими широкими ладонями и жёсткими, разбитыми костяшками, на которых кожа сошла до мяса.

Я перевела взгляд чуть дальше — и увидела металлическую миску.

Вода в ней давно перестала быть водой. Багровая, почти чёрная, с бурыми нитями по краю и мутной пеной, прилипшей к стенке. Рядом лежала вторая тряпка, уже негодная, скомканная и тёмная, отжатая до последнего.

Значит, он колдовал над моей спиной довольно долго. Час? Два? Столько времени возиться с чужим, изуродованным телом. Выжимать, споласкивать, начинать снова. Терпеливо, методично, без единого слова благодарности взамен — потому что я и слова-то сказать не могла.

Для эльфа, которого обвиняют в попытке отравления, он был слишком милосерден.

Стирал кровь с той, по кому плачет плаха.

И тут же, следом, в голове стрельнула другая мысль — острая, стыдная, как игла под ноготь.

Я ведь почти сдалась. Там, в той комнате. Под натиском Нира.

Я стояла в шаге от того, чтобы обменять свою возможную счастливую жизнь на возможность просто лечь. На чистую постель. На тёплую воду. На лекаря, который снимет вот это всё, что сейчас горит у меня между лопатками. На то, чтобы боль просто закончилась — не потом, не когда-нибудь, а сейчас, немедленно, в ту же минуту.

Какая я дура.

Почти сдалась.

Обидно. Я думала, что я сильнее, чем жалость к себе. Оказалось, сильнее меня — обычная усталость и обычное человеческое желание лежать на чём-то мягком.

— Пришла в себя? — раздалось над моей головой. — Ты почти сутки спала. Твоя спина в ужасном состоянии. Что ты ему сказала? Он бы не стал так калечить девушку без причины — как бы он ни любил крики. Он любит ломать, бесспорно, калечить пленников, медленно, шаг за шагом доводить до состояния, когда ты будешь просить либо о смерти, либо просто о возможности лечь.

В его голосе не было упрёка. Он говорил спокойно, ровно, будто спрашивал о погоде за окном, которого здесь не было. Но у меня осталось ощущение, что, пока я спала, он волновался. Что-то было в том, как быстро он заговорил — как будто держал эти слова наготове уже давно.

Хотя, возможно, это был мой собственный бред от жара. Возможно, ему просто было тошно смотреть на мою спину. Или он возвращал должок — за то, что в прошлый раз я так же стирала кровь с его лопаток, сидя над ним в точности так же, на пятках, с точно такой же миской.

— Глупость сказала, — выдохнула я. — Спасибо, что стёр кровь.

Этот голос и так был для меня чужим, гадким, грязным — я до сих пор не привыкла ни к его тембру, ни к тому, как он звучит внутри моей собственной головы. А сейчас, сорванный криком, он стал совсем невыносимым. Я хрипела, как старуха. Каждое слово царапало горло изнутри, будто я глотала песок вместе со звуками. Голова кружилась, по краям зрения плыли тёмные пятна, и стены тихо, мерзко покачивались, как борта того самого затопленного трюма.

Я прикрыла глаза — и почувствовала, как он положил руку мне на голову.

Стало легче. Не сразу, постепенно: сначала отпустило виски, потом ослабла тошнота, потом отступил жар — будто кто-то медленно, аккуратно отвёл в сторону душную волну, которая всё это время придавливала меня к полу. Дышать стало можно чуть глубже. Уже не украдкой, а по-настоящему.

Я приоткрыла глаза и увидела свечение. Зелёное, мягкое, живое — оно струилось из его ладони, растекалось по моим волосам и коже тонкими светящимися ручейками, и там, где касалось, оставалось тепло. Настоящее, человеческое тепло, которого в этих стенах не было в принципе.

Это было лечение.

Я подозревала, что магия этого мира не заканчивается на переселении души в чужое тело. Но не думала, что увижу её так — вживую, на себе, и что первым, кто покажет мне её, будет человек… эльф… обречённый умереть рядом со мной.

Пахло чем-то приятным. Травой в летний день, скошенным сеном, дождём, который прошёл и кончился, оставив после себя мокрую пыль на дороге. В этом сыром каменном гробу надежд, где воняло плесенью, ржавчиной, мочой и кровью, такой запах был почти невыносимым — слишком чистым, слишком не отсюда. Он был чем-то родным и волшебным в сравнении с реальностью, и от него хотелось плакать сильнее, чем от боли.

Он лечил моё тело, хотя я не просила. Хотя не ждала ничего подобного и даже не мечтала, что кто-то в этом мире протянет мне руку — не для того, чтобы ударить.

Он казался мне грубым, холодным, любителем чёрного юмора и колких фраз, — а сейчас его рука буквально оживляла меня. Не давала снова провалиться в беспамятство от боли. Останавливала слёзы, что сами катились из глаз, стекая по переносице на матрас и оставляя на нём тёмные пятна.

Было тепло. И до боли в груди приятно.

Спасибо. Я не знаю, кто ты, что у тебя в душе и виновен ли ты в том, в чём тебя обвиняют. Но я искренне тебе благодарна.

По щекам снова покатились слёзы — только теперь не от боли и не от отчаяния, а от какой-то надрывной, звенящей благодарности. Потому что хоть кто-то в этом мире решил облегчить мои страдания, а не добить.

— Эй, ты чего плачешь? — он тут же встревожился. — Снова больно? Я же тебя лечу, голова уже не должна болеть.

Он обхватил моё лицо ладонями — осторожно, но твёрдо — и заглянул мне в глаза, будто искал там ответ, которого я сама ещё не знала.

— Я счастлива.

Произнеся это, я поняла, что горло больше не саднит. Слова вышли ровными. Почти чужими от того, насколько нормально они прозвучали.

Он рассмеялся и отпустил моё лицо. Это был добрый смех — короткий, тёплый, без всякой издёвки, и в этих стенах он звучал так же неуместно, как запах скошенной травы.

Возможно, он был добрым человеком… тьфу. Эльфом. Всё время забываю, что я больше не среди людей.

— Нир, кажется, ещё не дошёл до той точки, где может всласть поглумиться над твоим телом, — сказал он, снова опускаясь на пятки и споласкивая тряпку. Вода в миске отозвалась вялым, густым плеском. — Поверь, я его слишком хорошо знаю. Он может и хуже. И самое страшное — он до этого дойдёт. Ты не призналась, раз лежишь здесь. Отказалась, когда предлагал лекаря и постель?

Я слабо кивнула — точнее, попыталась; вышло скорее движение бровями.

— Он всегда знает, когда сказать эту фразу. Большинство ломается именно на этом моменте — не на боли, а на обещании, что боль прекратится. А ты вынесла всё до конца. Самоотверженно.

— Я не могла позволить себе такую роскошь, как признание в том, чего я не делала.

Эти слова отдались болью глубоко внутри — потому что были правдой только наполовину.

Это ужасное преступление совершило моё нынешнее тело. Эти руки. Эти пальцы, которые я сейчас не могу даже сжать. Но моя душа была невиновна, и потому я говорила именно о душе, а не о теле, в которое меня заперли, как в клетку внутри клетки.

— Сильные слова, — протянул он. — Даже спорить не хочется. Я такой же, прикинь. Мне через пару часов идти на очередную пытку. Будут бить — это отработанная схема с пленниками после порки: сначала спина, потом всё остальное. Так что приходи в себя поскорее. Потом я буду лежать едва живой, и уж тогда твоя очередь возиться с тряпкой.

Его улыбка была ироничной. Улыбкой через боль — той самой, которую держат на лице, как щит, потому что больше держать нечего.

Моё сердце сжалось. Он помогает мне, тратит на меня свою силу, свою магию, — хотя мысленно уже лежит там, у стены, на своём тонком матрасе, и боится шевельнуться. Он уже знает, как это будет. Он просто отложил это знание в сторону, чтобы освободить руки для чужой спины.

Он очень сильный. Смех сквозь боль. Шутка перед лицом смерти.

Таким должен быть мужчина, который может кого-то защитить.

Даже немного завидно. Когда он выйдет отсюда — а он выйдет, я почему-то в этом уверена, — его жена станет самой счастливой женщиной на свете. Он будет её оберегать, обнимать и защищать, что бы ни случилось, невзирая ни на что. Будет вот так же сидеть у её постели, если она заболеет, и молчать о собственных ссадинах.

Он ещё и красивый. Правда, немного приторной красотой — слишком светлый, слишком безупречный, будто его рисовали с иконы, а не рожали. Моя слабость — брюнеты, а не блондинчики.

— Откуда ты знаешь, что будет дальше? И почему ты так хорошо знаешь этого садиста?

Я задала вопрос, который весь разговор крутился у меня на языке, царапался, просился наружу. Пленник ведь не должен знать наперёд, как именно его будут калечить. Не должен рассказывать про «отработанную схему» так, будто читает расписание. А о моём обвинителе он говорил так, будто не раз пил с ним и вёл светские беседы за бочонком вина — с усталой фамильярностью человека, который слишком долго сидел с кем-то за одним столом.

— Я просто знаю, — он пожал плечами. — Не заморачивайся. Не важно, откуда я всё это знаю и почему знаком с Ниром. Считай, что это моя личная тайна.

Не ответил.

Хотя на что я надеялась? Что он станет вести задушевные беседы с убийцей? Глупо.

Он не пытается меня добить — я уже должна быть благодарна за одно это. Хотя, если бы он попытался, я бы не стала его винить. Это тело действительно сотворило нечто страшное. А я лишь пытаюсь вернуть себе свою жизнь.

— Что будет дальше со мной?

— С тобой? — он помолчал, выжимая тряпку чуть дольше, чем нужно. — Пытки. Узнаешь, какая фантазия у принца драконов. Он любыми способами вытрясет из тебя признание. Либо ты станешь его вечным развлечением. Прости, если это звучит как приговор, но он тебя не отпустит. Чуда не случится.

Он погладил меня по голове — так, как гладят ребёнка, которому сказали правду вместо сказки.

Я сжала кулаки — и на этот раз получилось. Пальцы послушались, свело мышцы, но они сомкнулись. Мелочь. Но моя.

Значит, вот какой итог ждёт это тело в случае молчания. Незавидная участь. Страшная. Но во мне всё равно теплилась упрямая надежда, что я найду выход. Я не верю, что всё может закончиться так — глупо, буднично, в сырой каменной коробке, где даже капель не считает дни.

Страх, испуг и отчаяние начали пробираться в мой разум — тихо, по-воровски, как тот самый сквозняк из коридора. Сами собой всплывали картинки: годы, десятилетия в этих стенах; я развлекаю его своими криками и кровавыми узорами на коже; я перестаю помнить, как звучит моё настоящее имя, и однажды, услышав его, не обернусь.

Страх отбивал в душе барабанную дробь, похожую на похоронный марш. Руки хотели опуститься — те самые, которые я только что смогла сжать. В голову лезла подлая мысль: согласиться. Признаться. Пойти на плаху — быстро, один удар, чистый и честный, — и не узнать, каким чудовищным может быть «дальше».

Я чувствовала его руку на своей голове. Мысленно сдавалась и понимала, что сдаюсь.

НЕТ.

Я найду способ вернуть своё тело. Каллерия ответит за своё преступление, а я снова буду дышать — своим горлом, своим голосом, который не будет казаться мне чужим.

В голове вспыхнул образ — яркий, до глупости конкретный: я улыбаюсь, счастливая, и пью вино прямо из бутылки, празднуя свою свободу. Тёплый вечер. Никаких стен. Ни капли крови на пальцах.