Чужое тело, чужая карма и её боль

4 глава. Камера её свободы.

Кое-как устроившись у стены, я легла на спину и уставилась в потолок.

Каменный, серый, в потёках сырости, с редкими бурыми пятнами непонятного происхождения — идеальный пейзаж для размышлений о том, как я докатилась до жизни такой. Мысли плыли медленно и тяжело, как баржи по мутной реке, натыкались друг на друга, расходились, снова сходились. И почти каждая из них была про ярость.

Ярость на эту женщину.

Я подняла руку к острому уху и слегка сжала его пальцами, будто проверяя — вдруг всё-таки сон, вдруг сейчас проснусь, вдруг это какая-то накладка, галлюцинация, дешёвый спецэффект.

Не сон. Ухо было настоящим. Чужим и настоящим — тонким, с гладким хрящом, сужающимся к острому кончику, живым и тёплым под пальцами. Ни одной серёжки. Ни одного прокола. Гладкая, нетронутая кожа там, где у меня была целая выставка и целая ярмарка.

Внутри поднялась обида — глухая, вязкая, из тех, что не выплачешь за один вечер. Обида на мир. На тварь, занявшую моё тело. На судьбу, которая, видимо, решила, что я мало веселилась в жизни и надо бы добавить остроты. И на это проклятое зеркало.

А ещё — на себя. Больше всего на себя.

Чёрт меня дёрнул. Ведь интуиция орала, буквально верещала: не смотри, не подходи, обойди десятой дорогой. Она была тоненькая, эта интуиция, как комариный писк, но она была права, а я — нет. Но нет же. Я же любопытная. Я же умная. Я же смелая, и мне же «а слабо?».

Я посмотрела — и вот, пожалуйста: лежу в холодной камере, с синяками на шее, на матрасе толщиной с блин, а эта дрянь тем временем живёт в моём теле и, я больше чем уверена, старательно гробит мою жизнь.

Почему гробит?

Да потому что я была свято уверена: нормально вести себя она не станет. Такие не умеют. Такие не приспосабливаются — такие подчиняют, а если не получается, ломают. Она испортит всё, чем я живу, чем дышу, чем дорожу. Разгонит друзей — а они у меня терпеливые, но не безграничные. Разрушит всё, что я строила годами: репутацию, клиентов, мастерскую. Наделает долгов или чего похуже. Может, влезет в драку не с тем человеком. Может, попадёт в отделение — и там уже не будет мутного чайника и «ну ты, Миранка, опять?», там будет протокол и приговор.

Она угробит мою жизнь так же, как угробила свою собственную, а я… я даже ничего не смогу сделать. Отсюда, из-за решётки, из чужого тела — ничего.

Сейчас в моей власти только одно: не сдаваться и не опускать руки.

«Сожми кулаки, Мирана, — сказала я себе. — Ты сильная. Ты справишься. Ты будешь жить и будешь дышать. Рано или поздно я верну себе своё тело. А она ответит. За всё, что сделала, — сама, лично, по полной программе».

Из коридора послышались шаги.

Я вздрогнула и села на матрасе, инстинктивно подобравшись, подтянув колени, — тело среагировало быстрее, чем голова. Шаги были холодные, тяжёлые, размеренные — я уже научилась их узнавать. Те самые страшные охранники. Те, от которых пахло кровью и полным отсутствием жалости, — я не знала, как объяснить это ощущение словами, но чувствовала его кожей, каждым нервом, каждым волоском на предплечьях.

Шаги приближались. Я с замиранием сердца смотрела на решётку, ожидая чего угодно — что придут за мной, что снова потащат на допрос, что этот жуткий Нир решил продолжить наше «знакомство» и что во второй раз разговоров уже не будет.

Но когда они появились, я лишь приподняла бровь.

В камеру завели эльфа.

Когда-то он, наверное, был красив. Той самой эльфийской красотой, о которой пишут в книгах, — тонкие черты, светлые волосы, гордая осанка, что-то нечеловечески правильное в линии носа и подбородка. Сейчас от всего этого остались только обломки. Он казался тусклым, выцветшим, как старая фотография, которую слишком долго держали на солнце.

Светлые волосы спутаны и слиплись от крови — прядями, сосульками. Одежда изорвана: рубашки не было вовсе, только штаны, тоже разодранные на бедре. Ногти обломаны до мяса, в запёкшейся крови — я невольно подумала, обо что он их сорвал, и сразу пожалела, что подумала. На скуле расцветал свежий синяк — багровый, с лиловой каймой, с рассечённой кожей у самой кости.

Ноги подрагивали, он едва держался, но молчал. Сжимал кулаки и не проронил ни слова, пока охранники вталкивали его внутрь и запирали решётку. Ни стона, ни жалобы, ни единой просьбы. Только это молчание — упрямое, злое, из последних сил.

Когда шаги охранников стихли в глубине коридора, он медленно, пошатываясь, побрёл к матрасу у противоположной стены. И тогда я увидела его спину.

Это был ужас. Кровавое месиво.

Ожоги. Несколько следов от клейма — того самого, которым клеймят скот: округлых, вздутых, с чёрной обугленной каймой по краю. А поверх ожогов — рубцы от плети или кнута, свежие, вспухшие, сочащиеся, наложенные один на другой крест-накрест.

Он дрожал всем телом, а я смотрела на его спину и не могла отвести глаз, хотя очень хотелось.

Я никогда не была аккуратной. Обжигалась регулярно — то о сковородку, то о духовку, то о плойку, то о собственную горелку в мастерской. И я прекрасно помнила: на свежем ожоге вздувается волдырь, и если он лопается — это неприятно, а под ним остаётся кожа, к которой любое, даже самое лёгкое прикосновение отдаётся болезненным жжением. Дунешь — и то больно. Ткань футболки задела — и хочется выругаться.

А тут… Тут по свежим ожогам прошлись плетью. По живому, обожжённому, ободранному. Не один раз. И, судя по разной степени свежести рубцов, не в один день.

Я боялась даже представить, что это была за боль. Моё воображение честно попыталось — и я об этом сразу пожалела.

По телу прокатилась волна дрожи и фантомной боли. Спина заныла сочувственно, будто примеряя чужие раны на себя, между лопатками зачесалось и защипало.

Вот что ждало меня. Вот что будет с телом, которое мне досталось. Клеймо. Плеть. Может, что-то похуже — фантазия у местных, судя по всему, богатая, а времени и мотивации у них в избытке.

Это было ужасно, страшно, а главное — незаслуженно. Владелица этого тела, если она и правда убийца, может, всё это и заслужила. Может, ей даже мало.

Но не я.

Я невиновна! Не хочу!

И вообще — я боюсь боли. Вот просто по-человечески, банально, до дрожи в коленках боюсь. У меня от укола в поликлинике настроение портилось на весь день, я зажмуривалась и отворачивалась, когда брали кровь из пальца, и требовала себе конфету после стоматолога. А тут — клеймо.

— Ох, кажется, я теперь не один, — раздался голос от соседней стены.

Эльф повернул голову и посмотрел на меня.

— Моё почтение, королева Каллерия. Выглядите, на удивление, пока ещё красиво. Хотя и с синяками на шее — вижу, первый допрос успехом не увенчался. Ну ничего, это только цветочки. Нир — фантазёр, умеет пытать красиво и очень болезненно. И не подумаешь, что он один из принцев. Слишком жесток для короны.

Он усмехнулся и осторожно, морщась, лёг на живот, устраивая голову на скрещённых руках.

— Познакомимся? Или предпочитаешь остаться до самого эшафота гордой и молчаливой? Я ведь не представитель знати, так, обычный эльф. Тем более такой, который, по обвинению, пытался отравить старшего принца.

Голос у него был мягкий, но с хрипотцой, слегка резал слух — видимо, наорался или сорвал во время допросов. Такой голос бывает у людей, которые кричали долго и без результата.

А вот манера подачи информации мне понравилась. Легко, с иронией, между делом — и при этом сплошь полезные сведения. За две минуты он сказал мне больше, чем я узнала за весь этот безумный день.

Так, значит, мой мучитель — один из принцев.

Даже удивительно. Не думала, что тот, кто претендует на корону, будет сам марать руки и лично заниматься наказаниями и выбиванием признаний. Обычно для такого держат специально обученных людей — тихих, невзрачных, с холодными глазами и хорошей выдержкой. А этот — сам. Лично. С удовольствием.

Это было… сильно. И пугающе.

Нир. Значит, этого любителя душить зовут Нир, и он принц.

И, кажется, он ловил самое настоящее удовольствие от того, что наказывал виновных. Я вспомнила его движения там, на допросе, — неторопливые, точные, смакующие, как будто он не бил, а дегустировал, — и сглотнула.

Вот что я тогда почувствовала, вот что было под слоем ненависти: садист. Не палач по долгу службы, не мститель, ослеплённый горем. Садист, которому подвернулся удобный, оправданный, всеми одобренный повод.

Он любил чувствовать власть над чужим телом, над чужой жизнью, над чужой мольбой. Любил ломать. Калечить — не только тело, но и душу, — и навсегда оставаться в памяти тех, над кем глумился, чёрной несмываемой отметиной.

Вот, значит, каким был мой обвинитель. Вот кто приговаривал Каллерию к смерти и жаждал собственноручно толкнуть её на плаху.

Отдам должное — этот мужчина умел получать удовольствие от своей работы. И умел пугать. Повезёт же кому-то с таким мужем, нечего сказать. Хотя… с его-то талантами и обаянием висельника — вряд ли очередь выстроится.

Но я в его игры играть не собираюсь.

Пустите меня! Верните мне мою жизнь!

Каллерия, слышишь? Я тебя сама задушу, своими руками, — только верни мне моё тело.

— И как зовут моего сокамерника? — спросила я вслух. — Птица-говорун?

— Это юмор? — он приподнял бровь, и на разбитом лице отразилось искреннее изумление. — Королева разве умеет шутить? Я думал, у тебя вместо шуток — попытки придушить кого-нибудь. Признаться, удивлён. Дариус. Так меня зовут. Но можешь звать меня братиком. Как-никак, обвиняют нас почти в одном и том же: я пытался отравить принца, ты принца убила. Правда, случайно, как говорят. Семейное у нас, выходит, дело.

Он рассмеялся.

Смех был чуть безумным, надтреснутым, и мне его поведение показалось странным: он словно глумился над собственной ситуацией, паясничал, играл — хотя было видно, что ему больно даже дышать. Каждый вдох давался ему с усилием, плечи мелко подрагивали, а на последнем «ха» он поморщился и замолчал.

Защитная реакция, поняла я. Кто-то плачет, кто-то молчит, а кто-то смеётся, потому что если перестанет — сломается.

Мне это было знакомо. Я тоже шутила в самые неподходящие моменты. На похоронах отца я пошутила про его любимую машину — и потом полчаса рыдала в туалете.

— Как мило. Братик? — я хмыкнула. — Зачем мне родственник, если тебе на плаху идти? Цветочки, что ли, ищешь, кто потом на могилку принесёт?

Этот диалог был своего рода развлечением — единственным доступным в этих стенах. Поупражняться в троллинге хотелось ужасно, как и узнать этого эльфа поближе. К чёрту, что он почти убийца. Он весёлый и явно неглупый, а в моём положении привередничать в выборе компании не приходится.

— Как грубо! А я ведь пытаюсь быть дружелюбным, — он картинно оскорбился, насколько это возможно, лёжа пластом на животе. — Значит, думаешь, меня казнят? Нет, не в этой жизни. Я сгнию здесь, но не признаюсь.

Он посмотрел на меня изучающе — долгим, внимательным взглядом, от которого стало неуютно, — и продолжил уже другим тоном, тише:

— А ты не такая, как я думал. Где высокомерие? Где та брезгливость, что известна всем? Та надменность, холодные жесты, желание делать из простых эльфов рабов?

Я застыла.

Каллерия была… этим? Садисткой, которая душила людей и держала рабов?

Она серьёзно превращала обычных эльфов в тех, кто ходит на поводке, в ошейнике, — и ради чего? Ради веселья? Ради каких-то своих извращённых игр? Вот это хрупкое тело — с тонкими запястьями, с изящными пальцами, с гладкой кожей, которая не знала ни одной мозоли, — пытало и мучило других, чтобы получить свою дозу удовольствия?

Меня замутило. Стало физически противно от того, что я нахожусь в этом теле, ношу эту кожу, смотрю этими глазами, дышу этими лёгкими. Захотелось вылезти из него, как из грязной одежды, и отряхнуться. Долго, тщательно, с мылом.

Нет уж. Я не верю, что эту женщину хоть когда-нибудь волновали чужие желания и чужая боль. Только её собственные капризы.

Чёрт, да она хуже Салтычихи. Или, по меньшей мере, наравне. Достойная компания в учебниках истории — в разделе «монстры в человеческом обличье».

— Мне всё равно, что ты думал, — сказала я ровно.

И посмотрела на его спину. На это месиво из ожогов и рубцов.

Рядом с его матрасом стояла плошка с водой, в ней мокла тряпка — видимо, здешний вариант медицинской помощи: вот вода, дальше сам, а если сдохнешь, значит, был слабый.

Я тяжело вздохнула, встала с насиженного места, подошла, села рядом с ним на холодный пол и взяла тряпку в руки. Отжала. Вода была ледяной.

— Помочь смыть кровь?

В этом вся я. Огрызаюсь, осуждаю, спорю, закатываю глаза — а в итоге иду и помогаю.

Это мой дамоклов меч: я милосердна и до безумия жалостлива. Иногда это выходит мне боком — и не иногда, а регулярно. Люди меня разочаровывают, предают, используют, а я отряхиваюсь и снова бегу их спасать, потому что «ну а как иначе».

Дура я, конечно. Но на то я и псих. Люблю я старую русскую традицию — танцы на граблях. У меня в этом деле чёрный пояс и несколько разрядов.

— А ты не такая, как о тебе говорили, — тихо повторил он. — Не похожа на монстра.

Он смотрел на меня пристально, а потом устало вздохнул — словно на секунду забыл, что Каллерия убийца. Словно поверил, что она может быть доброй и человечной. И этот вздох был самым страшным из всего, что я здесь услышала: так вздыхают, когда позволяют себе надежду, зная, что не стоило бы.

«Прости, — подумала я. — Наверное, ты бы проникся мной по-настоящему, если бы знал меня как ту Мирану. Ту, что лазала по заброшкам, пила винишко на закате, глядя на город, и создавала духи, которые отражали характер человека и саму его суть. Та Мирана тебе бы понравилась. Мы бы с тобой пили на моей кухне до утра, и ты бы ржал над моими историями, а я — над твоими. Но её здесь как бы нет. Официально».

— Может, синяки на шее заставили монстра внутри меня уснуть? — предположила я вслух.

— Не верю я в такое волшебство, — фыркнул он. — Стирай кровь, пока не засохла. Иначе потом будет хуже — присохнет, и отдирать придётся с мясом.

Я начала медленно оттирать кровь.

Старалась не сделать больно: промакивала аккуратно, едва касаясь, обходила самые страшные места, где кожа вздулась и лопнула, вела тряпкой не поперёк рубцов, а вдоль, по чистым участкам, где ещё была просто кожа, а не рана. Вода в плошке быстро порозовела, потом побурела, и я подумала что менять её никто не придёт, и надо обходиться тем, что есть.

И всё время чувствовала его взгляд — и то, как он напрягался всем телом, когда всё-таки было больно, но молчал, только дыхание сбивалось, и мышцы под моими пальцами каменели, а потом медленно отпускало.