Охранник для мага
— Это... — начал он.
Рэкет раскрутил якорь на цепи.
Движение было лёгким, почти небрежным — так женщина раскручивает над головой зонтик, проверяя, не сломаны ли спицы. Цепь запела. Воздух завибрировал. Якорь превратился в размытое серое кольцо, издававшее низкий, утробный гул.
— ...невозможно, — закончил капитан.
Рэкет метнул якорь.
Тот пролетел над пирсом, над водой, над головами оцепеневших матросов — и врезался в борт ближайшей шхуны. Только не остановился. Якорь прошёл навылет — сквозь обшивку, сквозь внутренние переборки, раскидывая пушки и бочки с ромом, сквозь всё, что попадалось на пути, — и вылетел с другой стороны, утаскивая за собой клочья дерева, обрывки такелажа и чью-то оторванную руку в придачу.
Шхуна вздрогнула, как смертельно раненый зверь, и начала заваливаться набок.
— Мать твою... — прошептал юнга и выронил саблю.
Дальнейшее напоминало не бой, а избиение. Или, если быть точным, стихийное бедствие, которое по недоразумению приняло форму голого похмельного мужчины с трактирным якорем.
Рэкет не бегал. Не прыгал. Не уворачивался. Он просто шёл вперёд, и всё, что оказывалось у него на пути, переставало существовать. Пираты пытались стрелять из арбалетов — болты отскакивали от его кожи, оставляя только крошечные белые точки. Пираты пытались рубить его саблями — клинки гнулись, ломались или просто вылетали из рук, как будто били по каменной стене. Один маг — штатный корабельный чародей, которого держали для защиты от враждебных заклинаний, — попытался поразить его огненным шаром. Шар врезался в Рэкета, окутал его пламенем — и погас, оставив на коже лишь слой копоти, который Рэкет раздражённо стёр ладонью.
— Мешаешь, — сказал он магу.
Маг побежал. Рэкет не стал его преследовать — ему было лень.
Вместо этого он вырвал из пирса опорную сваю — толстенное бревно, вбитое в дно бухты ещё при строительстве порта, — и швырнул её во второй фрегат. Свая пробила борт. Фрегат заскрипел и начал набирать воду.
Вокруг кричали. Бегали. Падали в воду, поднимая тучи брызг. Где-то горели обломки первой шхуны. Где-то тонула вторая. Капитан — тот самый бородатый детина — сидел на коленях у края пирса и смотрел на происходящее с выражением человека, который пришёл в церковь, а оказался в борделе, и теперь пытается понять, на каком именно этапе произошла ошибка.
Третья шхуна попыталась уйти. Паруса её надулись ветром, корпус развернулся. И тут Рэкет ухватился за цепь якоря, который пробил первое судно. Он дёрнул цепь на себя, затем в сторону уплывающей шхуны. Якорь описал дугу и обрушился на палубу. Шхуна вздрогнула, зачерпнула бортом воду и остановилась.
Рэкет подтянул цепь к себе, выдернул якорь из палубы и зашвырнул его обратно в сторону таверны. Якорь врезался в стену «Верблюжьего плевка» и застрял там — как экспонат в музее, только менее аккуратно.
Всё закончилось.
Рэкет стоял на пирсе — голый, покрытый копотью, щепками и рыбьей чешуёй, которая налипла на него во время драки. Он тяжело дышал — не от усталости, а от злости. Похмелье никуда не делось. Голова болела по-прежнему. Во рту было всё так же мерзко.
Он спустился с пирса по шатким деревянным мосткам — тем самым, которые ещё двадцать минут назад вели к пристани, а теперь вели в никуда, потому что половина пристани была разрушена, — и зашёл в воду.
Вода была холодной, мутной и пахла дохлой рыбой. Рэкет погрузился в неё по пояс и стоял так, позволяя волнам смывать с себя грязь, копоть и раздражение. Море шипело вокруг него, как обиженная кошка. Солнце всё так же светило.
На берегу собиралась толпа.
Сначала робко, по одному, потом всё смелее — жители Ля-Бомбера выползали из своих домов, подвалов и щелей, чтобы посмотреть на победителя. Тут были рыбаки с обветренными лицами и мозолистыми руками. Торговки рыбой — громогласные тётки, способные перекричать шторм. Какие-то старухи в чёрных платках. Детишки, которых родители не успели загнать обратно в подвал. Мальчишка-вестовой стоял в первых рядах и таращился на Рэкета с таким выражением, словно только что увидел, как ожила статуя.
И все они молчали.
А потом кто-то — кажется, тот самый трактирщик из «Верблюжьего плевка» — хлопнул в ладоши. За ним захлопал другой. Третий. Четвёртый. И вот уже вся толпа рукоплескала, свистела и кричала, и кто-то затянул старую портовую песню про героя, победившего морского змея, и кто-то побежал за выпивкой, а кто-то просто орал «ура», потому что больше ничего подходящего для такого случая не знал.
Рэкет вышел из воды.
Он стоял на берегу — голый, мокрый, с прилипшими ко лбу волосами, — и смотрел на толпу. Лицо его ничего не выражало. Вернее, выражало одну-единственную эмоцию: глубокое, почти философское отвращение.
— Герой!!! — кричала толпа. — Спаситель!!! Герой Ля-Бомбера!!!
— Заткнитесь, — сказал Рэкет.
Толпа не заткнулась. Толпа в таких случаях никогда не затыкается. Толпа была счастлива — впервые за много дней счастлива, — и своё счастье она намеревалась разделить с тем, кто его доставил, нравится ему это или нет.
Рэкет подождал, когда крики немного утихнут. Дождался. И громко заговорил:
— Вы все идиоты.
Тишина. На этот раз — полная, звенящая, какая бывает только перед скандалом.
— Мужчины — идиоты, — продолжал Рэкет ровным, усталым голосом, который разносился над площадью без всякого усилия. — Бабы — тупицы. Дети — мелкие засранцы, из которых вырастут такие же идиоты и тупицы. Пираты у вас под носом уже сто лет. Сто лет! Они грабят ваши же склады, жгут ваши же дома и топят ваши же лодки. И что вы сделали, чтобы этому помешать? Ни-хре-на. Вы сидели и ждали героя. Ждали, что придёт кто-то большой и сильный и решит за вас ваши проблемы.
Он обвёл взглядом толпу. Люди отводили глаза. Кто-то нервно кашлянул. Рыжая торговка — та самая, что громче всех кричала «ура», — побагровела и открыла рот, чтобы возразить, но передумала.
— Если бы вы построили военный флот, — произнёс Рэкет с расстановкой, — ничего бы этого не случилось. Если бы вы скинулись по медяку в год и наняли нормальную стражу, пираты обходили бы ваш поганый порт десятой дорогой. Но вы не построили. И не скинулись. Потому что строить и скидываться — это работа, это деньги. А ждать героя — это просто. Герой придёт, всех спасёт, а вы будете сидеть на задницах и хлопать в ладоши.
Он сплюнул на песок.
— Я не герой. Я просто хотел выпить. Мне помешали. Я разозлился. Вот и всё. А теперь — пошли вон. Все.
Толпа молчала. Праздник сдулся, как проколотый пузырь. Кто-то попытался возмутиться, но возмущение вышло жидким и неубедительным. Трактирщик стоял с открытым ртом. Мальчишка-вестовой смотрел на Рэкета с тем же выражением, что и раньше, только теперь к восхищению примешалась обида.
Рэкет повернулся к толпе спиной и пошёл обратно в «Верблюжий плевок».
В таверне было тихо. Якорь торчал из стены, и вокруг него осыпалась штукатурка. Бочки с пивом, которые он задел, пролетая мимо, сочились мутной жидкостью. Трактирщик — он побежал следом, семеня короткими ножками, — замер на пороге и не решался войти.
— Одежду, — сказал Рэкет, не оборачиваясь.
— Что?
— Одежду. Какую-нибудь. Не могу же я ходить голым, даже в этой дыре существуют какие-то приличия.
Трактирщик сглотнул и попятился. Через пять минут он вернулся, держа в руках стопку тряпья: старые матросские штаны, рубаху с чужого плеча и жилет из вытертой кожи, который когда-то принадлежал его покойному брату. Всё вместе выглядело так, словно одежду собирали по принципу «что не жалко выбросить».
Рэкет оделся молча. Рубаха была на два размера больше и висела мешком. Штаны пришлось подпоясать обрывком верёвки. Жилет скрипел, как старая дверь. Он был зол. Зол на пиратов, на толпу, на солнце, на море, на себя, на весь этот бессмысленный, бестолковый мир, в котором нельзя даже проспаться спокойно.
— Выпить, — сказал он.
Трактирщик метнулся за стойку, достал бутылку — на этот раз не прокисшего вина, а нормального, выдержанного рома, который он берёг для особых гостей, — и поставил перед Рэкетом. Рэкет посмотрел на бутылку. Посмотрел на дыру в стене. Посмотрел на якорь, который украшал теперь интерьер, как очень суровое произведение искусства.
— Счёт за ремонт пришлёшь пиратам, — сказал он. — Если кто выжил.
И начал пить.
Глава 2
«Верблюжий плевок и предложение»
Таверна «Верблюжий плевок» обладала тем особым свойством, каким обладают все по-настоящему отвратительные заведения: в ней было невозможно определить, что воняет сильнее — пол, стены, посетители или выпивка. Скорее всего, это был коллективный труд, симфония гниения, где каждая нота звучала одинаково мерзко, но вместе они создавали нечто, что уже можно было резать ножом и подавать как фирменное блюдо.
Солнце, всё ещё мерзкое и бодрое, теперь висело прямо над крышей и старательно нагревало просмолённую дранку, отчего внутри таверны царила духота, достойная предбанника ада. Впрочем, местные завсегдатаи ада бы не заметили — они бы решили, что просто попали в место с лучшей выпивкой и более приветливым персоналом.
Рэкет сидел за тем же столом, что и вчера. И позавчера. И, кажется, неделю назад — точнее он не помнил, потому что дни в Ля-Бомбере слипались в один бесконечный, мутный ком, как волосы в сливном отверстии общественной бани.
Перед ним стояла кружка.
Содержимое кружки имело цвет, который в приличном обществе назвали бы «подозрительным», а в неприличном — «уже переваренным». Это было вино. Технически. По факту же это была та специфическая субстанция, которую трактирщик выдавал за вино, когда заканчивалось всё остальное, а идти в погреб было лень. Оно прокисло ещё до того, как его разлили по бочкам, и с тех пор только совершенствовалось в своей мерзости.
Рэкет сделал глоток.
Лицо его не изменилось. Лицо его вообще редко менялось — не потому, что он был бесчувственным, а потому, что мышцы, отвечающие за мимику, находились в том же состоянии, что и всё остальное тело: в состоянии глубокого, экзистенциального пофигизма.
— Бесплатное, — сказал он кружке. — Зато бесплатное.
Кружка не ответила. Кружка была мудрее многих его собеседников.
Трактирщик — тот самый тип с лицом печёной картофелины — стоял за стойкой и делал вид, что протирает стаканы. Стаканы были грязными, тряпка была грязной, и весь процесс представлял собой скорее ритуал, чем гигиеническую процедуру. Он искоса поглядывал на Рэкета с тем выражением, с каким смотрят на ручного медведя: вроде бы зверь пока не буянит, но кто его знает, что у него на уме.
Рэкет допил кружку. Поставил её на стол. Посмотрел на неё с тем же выражением, с каким смотрел на пиратов вчера — смесью усталости и брезгливости.
— Ещё, — сказал он.
Трактирщик метнулся к бочонку. Возражать он не собирался — после вчерашнего инцидента с якорем, пиратами и дырой в стене (которую, к слову, кое-как заколотили досками, но ветер всё равно гулял, насвистывая что-то заунывное) он пришёл к выводу, что лучшее взаимодействие с Рэкетом — это минимальное взаимодействие. Дать выпить. Не спорить. Не задавать вопросов. Ждать, пока само рассосётся.
Кружка наполнилась снова.
Рэкет посмотрел на неё. В вине что-то плавало. Что-то маленькое, тёмное и, судя по всему, бывшее когда-то частью фрукта. Или насекомого. Или насекомого, которое собиралось съесть фрукт, но не успело.
— Там что-то плавает, — сказал Рэкет.
— Извинения, — пробормотал трактирщик. — Процедить забыл.
— Забудь ещё раз, — сказал Рэкет. — Мне нравится. Хоть какая-то еда.
Он выловил плавающий объект двумя пальцами, осмотрел его, пожал плечами и отправил в рот. Прожевал. Запил. Остался жив.
За окном — точнее, за тем, что осталось от окна после вчерашнего, — кипела жизнь. Кричали чайки, скрипели лебёдки, ругались грузчики. Порт Ля-Бомбер жил своей обычной жизнью, которая представляла собой бесконечный цикл погрузки, разгрузки, воровства и пьянства. Вчерашнее нападение пиратов уже забылось — в конце концов, оно закончилось хорошо (для порта) и плохо (для пиратов), а это именно тот исход, который всех устраивал. Жители Ля-Бомбера были людьми практичными: они не держали зла, потому что держать зло — это работа, а любая работа была им глубоко отвратительна.
Рэкет пил.
Это было его естественное состояние — не пьянство даже, а скорее поддержание определённого уровня алкоголя в крови, при котором мир становился терпимым. Не приятным — о приятном он уже давно не мечтал, — но хотя бы не вызывающим острого желания кого-нибудь убить. Вчерашний инцидент был исключением: его разбудили, ему помешали, и уровень алкоголя временно упал ниже критической отметки. Сегодня он методично восстанавливал норму, вливая в себя кружку за кружкой.
К обеду он уже был не то чтобы пьян, но и не трезв. Он находился в том особом, промежуточном состоянии, когда мысли текут медленно и лениво, как река Кабздец в низовьях, а тело ощущается чем-то отдельным — не совсем чужим, но и не совсем своим. В этом состоянии он мог существовать часами, ни о чём не думая, ничего не желая и ни на что не реагируя.
Идиллия.
А потом дверь открылась.
Сначала в таверну вошёл запах. Это был странный запах — смесь ладана, старой кожи и чего-то сладковатого, вроде гниющих фиалок. Запах, который совершенно не вписывался в ароматическую палитру «Верблюжьего плевка» и оттого казался особенно чужеродным. Если бы запахи умели разговаривать, этот сказал бы: «Прошу прощения, я, кажется, ошибся дверью».
Следом за запахом вошёл человек.
Он был одет в чёрный балахон — длинный, до самого пола, с глубоким капюшоном, скрывавшим лицо почти полностью. Из-под капюшона виднелся только подбородок: узкий, гладко выбритый, с тонкими, почти женскими губами, изогнутыми в лёгкой, снисходительной улыбке. Двигался он плавно, словно плыл над грязным полом, не касаясь его ногами — эффект, который достигался либо долгими тренировками в каком-нибудь храме, либо тем, что под балахоном действительно не было ног.
Рэкет предпочёл бы второй вариант. Это было бы хотя бы интересно.
Человек в балахоне остановился посреди таверны и медленно, театрально обвёл помещение взглядом. Взгляд этот — Рэкет чувствовал его кожей, хотя глаз под капюшоном не видел — скользнул по перекошенным столам, по пыльным бутылкам за стойкой, по трактирщику, который при появлении гостя попытался слиться с бочонком, и, наконец, остановился на Рэкете.
— Ты — тот самый, — произнёс человек.
Голос у него был под стать внешности: тихий, вкрадчивый, с той особой интонацией, какой обычно говорят проповедники, мошенники и люди, которые хотят продать вам что-то ненужное за большие деньги.
Рэкет сделал глоток. Помолчал. Поставил кружку.
— Смотря кто спрашивает, — сказал он. — И смотря зачем. И смотря который час. И смотря какая погода. И...
— Я спрашиваю, — перебил человек в балахоне. — И этого достаточно.
Он сделал шаг вперёд. Ещё шаг. Теперь он стоял прямо перед столом Рэкета, возвышаясь над ним, как чёрный надгробный камень. Капюшон слегка колыхнулся — ветер из дыры в стене.
— Я представляю организацию, — продолжал человек, — которая... заинтересовалась тобой. Вчерашнее представление у пирса не осталось незамеченным. Сила, которую ты продемонстрировал, впечатляет. Очень впечатляет. Такая сила не должна пропадать впустую в этой... — он сделал паузу, подбирая слово, — дыре.
— Дыра, — согласился Рэкет. — Но дыра уютная. Привык.
— Сила требует цели, — сказал человек в балахоне. — Смысла. Направления. Ты сосуд. Сосуд великой силы, которая пока что дремлет в тебе, не находя выхода. Но мы можем помочь. Мы можем направить. Культ Золотой Бзды готов принять тебя.
Он сделал ещё шаг. Теперь он стоял так близко, что Рэкет мог разглядеть вышивку на его балахоне — золотые нити, складывающиеся в символ, похожий на глаз, из которого росло что-то колючее и неприятное. То ли терновый куст, то ли паук. Символ был незнакомым, но смотрелся дорого.
— Культ, — повторил Рэкет. — Бзды.
— Золотой Бзды, — поправил человек. В голосе его появилась нотка раздражения — лёгкая, едва заметная, как трещинка на фарфоре. — Священной Земли, где ценят силу и отвергают ложь. Где таких, как ты, возносят, а не заставляют пить прокисшее вино в компании тараканов. Присоединяйся к нам. Стань тем, кем тебе суждено стать.
— И кем же?
— Богом, — просто сказал человек в балахоне. — Или чем-то очень близким.
Тишина.
Трактирщик за стойкой перестал дышать. Ему очень хотелось, чтобы всё происходящее оказалось сном, но сны в Ля-Бомбере обычно были про другое — про рыбу, про деньги, про голых женщин, — а не про мрачных культистов, предлагающих божественность. Это было ново. Это было тревожно. Это пахло неприятностями.
Рэкет допил кружку.
Поставил её на стол — аккуратно, без стука.
Затем поднял голову и посмотрел на человека в балахоне. Посмотрел не снизу вверх, как смотрят на того, кто возвышается, а как-то иначе — словно это он, Рэкет, был единственным, кто здесь имеет право смотреть на кого бы то ни было.
— Значит, культ, — сказал он. — Бзды.
— Золотой...
— Я понял. Ты уже говорил. Я не глухой. Я просто уточняю.
Человек в балахоне замолчал. Что-то в голосе Рэкета ему не понравилось. Что-то в том, как тот сидел — расслабленно, почти лениво, — не соответствовало образу человека, которого только что пригласили стать богом. Люди, которым предлагают божественность, обычно реагируют иначе. Они удивляются. Пугаются. Радуются. Задают вопросы. Торгуются. Что угодно. Они не сидят с таким лицом, будто им только что предложили купить тухлую рыбу по цене свежей.
— Ты меня услышал? — спросил человек в балахоне.
— Услышал, — сказал Рэкет. — Я всё услышал. Культ. Прими. Бог. Или что-то близкое.
— И?
— И нет.
— Что — нет?
— Нет, — повторил Рэкет. — Это такое короткое слово. Означает отказ. Означает, что я не хочу вступать в твой культ. Не хочу быть сосудом. Не хочу быть богом. И уж точно не хочу быть «чем-то близким».
Человек в балахоне замер. Его улыбка, до этого снисходительная и лёгкая, стала жёсткой. Губы сжались в тонкую линию.
— Ты не понимаешь, от чего отказываешься, — сказал он.
— Я много от чего отказывался, — ответил Рэкет. — От работы. От денег. От трезвости. От хороших манер. От общества приличных людей. И знаешь что? Ни разу не пожалел.
— Это другое.
— Это всегда другое, — сказал Рэкет. — Ты не первый, кто приходит и предлагает мне смысл жизни. До тебя были. Жрецы. Пророки. Вербовщики. Одни предлагали славу, другие — богатство, третьи — искупление. Четвёртые — просто выпить за их счёт. Эти были самыми честными. Угадай, кому я верил?
Человек в балахоне молчал. Его руки, скрытые в складках одежды, слегка шевельнулись.
— Ты оскорбляешь меня, — сказал он.
— Нет, — сказал Рэкет. — Оскорблять — это когда я называю тебя идиотом в лицо. А я пока просто отказываюсь от твоего предложения. Вежливо. Заметь — вежливо. Я даже «спасибо» сказал бы, если бы было за что.
— Ты не знаешь, с кем говоришь.
— С человеком в чёрном балахоне, который пахнет, как публичный дом при храме, и обещает сделать меня богом. Я знаю достаточно. Проваливай.
В таверне стало очень тихо. Только ветер в дыре слегка посвистывал, как будто пытался воспроизвести давно забытую песенку.
Человек в балахоне медленно, очень медленно поднял руки к капюшону. Движение было плавным, ритуальным — так фокусник готовится показать главный трюк. Капюшон упал на плечи, открывая лицо.
Лицо было красивым. Неприятно красивым — с теми же тонкими, женственными чертами, что и подбородок, с высокими скулами и бледной, почти светящейся кожей. Глаза — светлые, прозрачные, как вода в горном ручье, — смотрели с выражением, которое должно было внушать трепет. Волосы — длинные, чёрные, блестящие — волной спадали на плечи. В целом, лицо производило впечатление: это было лицо человека, который привык, что ему подчиняются.
Рэкет смотрел на него ровно две секунды.
— А, — сказал он. — Понял. Ты — тот парень, который в зеркало смотрится чаще, чем ест. Ты сегодня губки забыл подкрасить.
Лицо культиста дёрнулось.
— Я — Верховный Адепт Культа Золотой Бзды! — произнёс он, и голос его, до этого вкрадчивый, зазвенел металлом. — Я владею тайнами, которые тебе и не снились! Я могу раздавить тебя одной мыслью! Я...
Он не закончил. Потому что Рэкет встал.
Это было не быстрое движение. Не резкое. Не угрожающее. Рэкет просто поднялся из-за стола — спокойно, даже лениво, как человек, который решил, что ему пора выйти по нужде. Но что-то в том, как он это сделал, заставило Верховного Адепта поперхнуться на полуслове.
Рэкет был выше, чем казался, когда сидел. И шире. И как-то... плотнее. Не физически — физически он был всё тем же помятым, жилистым мужиком в чужой рубахе и штанах на верёвке, — но ощущался он иначе. Словно пространство вокруг него стало гуще. Словно воздух в таверне сгустился и теперь давил на плечи.
— Значит, одной мыслью, — сказал Рэкет. — Дави. Я подожду. Десять секунд, я считать умею.
Верховный Адепт открыл рот.
Где-то в глубине таверны трактирщик тихо, очень тихо начал молиться. Он не был религиозным человеком — в Ля-Бомбере религиозных людей не водилось, потому что верить в богов в таком месте было бы оскорблением для богов, — но сейчас он вспомнил все молитвы, которые слышал в детстве, и принялся читать их одну за другой.
— Ты... — начал Верховный Адепт.
— Я, — согласился Рэкет.
А потом он протянул руку.
Это было простое, обыденное движение. Никакой магии. Никакой скорости. Просто рука, протянутая вперёд, чтобы взять что-то. В данном случае — воротник чёрного балахона.
Верховный Адепт попытался отшатнуться. Попытался произнести заклинание. Попытался сделать хоть что-то.
Не успел.
Пальцы Рэкета сомкнулись на вышитой золотом ткани. Хватка была несильной — скорее небрежной, как хватают за шкирку нашкодившего котёнка. Но Верховный Адепт вдруг понял, что не может пошевелиться. Не потому, что его держали, — физически его держали не так уж крепко, — а потому, что тело вдруг перестало слушаться. Инстинкт, старый, как сама жизнь, заорал где-то в глубине мозга: не двигайся. Не дыши. Может, пронесёт.
— Ты говорил о сосуде, — сказал Рэкет. — О силе. О том, что я — вместилище чего-то великого. И ты, возможно, даже прав. Я не знаю. Мне неинтересно.
Он сделал шаг в сторону двери. Верховный Адепт, всё ещё удерживаемый за воротник, был вынужден последовать за ним — точнее, его поволокли, как мешок с картошкой, только мешок был шёлковый и очень дорогой.
— Но есть одна вещь, — продолжал Рэкет, — которую тебе стоит понять. Я не люблю, когда мне мешают пить. Я не люблю, когда мне обещают то, чего я не просил. И я очень, очень не люблю, когда ко мне приходят люди, которые пахнут так, будто искупались в цветочном масле, и говорят со мной так, будто я им что-то должен.
Они дошли до двери. Вернее, до того, что осталось от двери после вчерашнего. Проём частично закрывал обломок древесины, с трудом державшийся на петлях косяка.
— Ты мне ничего не должен, — прохрипел Верховный Адепт. — Я просто предлагал...
— Ты предлагал, — согласился Рэкет. — А я отказываюсь. Вежливо. Культурно. Даже без мордобоя. Видишь, какой я сегодня добрый.
И он швырнул Верховного Адепта в стену.
Не в дверь. Не в проём. В стену. В ту часть стены, что была ещё целой — дощатую, старую, немного прогнившую, но пока державшуюся.
Держалась она ровно до этого момента.
Верховный Адепт Культа Золотой Бзды пробил доски с тем же звуком, с каким ядро пробивает борт корабля, и вылетел на улицу, усеивая путь щепками, обрывками золотой вышивки и осколками собственного достоинства. Он приземлился в лужу — ту самую, что вечно стояла у порога «Верблюжьего плевка» и в которой, по слухам, водилась собственная экосистема, — и затих.
Рэкет посмотрел на дыру в стене. Посмотрел на трактирщика, который замер с открытым ртом и так и не закончил молитву. Посмотрел на свою кружку, которая, к счастью, уцелела.
— Счёт за ремонт, — сказал Рэкет, — на него.
Он кивнул в сторону дыры, из которой доносилось слабое бульканье — Верховный Адепт, судя по звукам, пытался выбраться из лужи и одновременно осознать произошедшее.
— У него дорогой балахон, — добавил Рэкет. — Хватит и на стену, и на выпивку.
Трактирщик издал звук, который мог означать что угодно: согласие, возражение, крик о помощи или просто нервный тик. Рэкет интерпретировал его как согласие и вернулся за стол.
За окном — точнее, за новой дырой в стене — послышалась возня, ругань и звук удаляющихся шагов. Верховный Адепт, видимо, решил, что сегодня он уже достаточно впечатлил местное население, и ретировался. Рэкет не стал его преследовать. Ему было лень. Кроме того, бегать за каждым идиотом, который пришёл предложить ему божественность, — это не жизнь, а сплошная суета.