Охранник для мага

Он сел. Налил себе ещё вина — из кувшина, который трактирщик предусмотрительно оставил на столе, когда понял, что посетитель сегодня будет долгим. Вино пахло уксусом и разочарованием. Рэкет сделал глоток.

Тишина.

Трактирщик медленно, очень медленно опустился на табурет за стойкой. Его руки дрожали. Он посмотрел на дыру в стене — одну из трёх, если считать вчерашнюю от ядра и сегодняшнюю от культиста, — и подумал, что если дело так пойдёт дальше, то к концу недели «Верблюжий плевок» превратится в одну большую дыру с вывеской.

Рэкет пил.

Солнце, наконец, перевалило за полдень и начало неторопливо сползать к горизонту. В таверне стало чуть прохладнее — благодаря дополнительной вентиляции в виде новой дыры. Мысли текли медленно, вязко, как патока. О культе Бзды Рэкет уже не думал. Мало ли сумасшедших в мире? Всех не перекидаешь.

Он допил кувшин. Поставил его на стол. Подумал, не попросить ли ещё. Решил, что пока хватит.

И в этот момент дверь открылась снова.

На этот раз запах, вошедший в таверну, был другим: смесь дорогого табака, сушёных трав и чего-то ещё — чего-то тревожного, напоминавшего о дальних странах, где песок заменяет почву, а вода ценится дороже золота. Запах был не неприятным, но чужим — как гость, который пришёл без приглашения и теперь стоит на пороге, ожидая, что ему обрадуются.

Вошёл человек.

Он был немолод — лет шестидесяти, может, больше. Высокий, сухощавый, с осанкой человека, который привык отдавать приказы и не привык, чтобы их оспаривали. Одежда на нём была дорогой, но неброской: тёмно-синий камзол из хорошего сукна, без вышивки и украшений, застёгнутый на все пуговицы, несмотря на жару; простые, но добротные штаны; сапоги из мягкой кожи, покрытые дорожной пылью. На поясе — небольшой кинжал в потёртых ножнах, явно предназначенный не для боя, а для того, чтобы резать фрукты. На пальце — перстень с камнем, который не был ни рубином, ни сапфиром, а чем-то третьим, что не поддавалось опознанию с первого взгляда.

Но главным было лицо.

Оно было изрезано морщинами — глубокими, словно шрамы, оставленными не возрастом, а тревогой. Тревога эта лежала в складках у рта, пряталась в уголках глаз, таилась в нахмуренных бровях. Так выглядят люди, которые слишком долго несли на плечах груз, который им не по силам, и теперь этот груз стал частью их скелета.

Человек остановился на пороге. Обвёл взглядом таверну — дыру в стене, трактирщика, съёжившегося за стойкой, и, наконец, Рэкета.

— Господин Рэкет? — спросил он.

Голос у него был негромкий, но чёткий — голос человека, который привык, что к его словам прислушиваются, даже если он говорит шёпотом. Акцента в нём не слышалось, но чувствовалась какая-то чужеземная правильность речи — так говорят те, кто выучил язык по книгам, а не на улице.

— Смотря кто спрашивает, — сказал Рэкет.

Человек слегка улыбнулся — одними уголками губ, — и улыбка эта была такой же усталой, как и всё остальное в его облике.

— Моё имя — Варлей, — сказал он. — Я торговец. Специи, пряности, редкие масла. Из Пургении.

— Пургения, — повторил Рэкет. — Далеко.

— Да, — согласился Варлей. — Далеко.

Он подошёл к столу. Не так, как подходил Верховный Адепт — не наплывая, не пытаясь подавить, — а просто подошёл, как подходят к соседу в общей столовой. Остановился. Вопросительно посмотрел на свободный стул.

— Можно?

— Стул не мой, — сказал Рэкет. — И таверна не моя. И город не мой. Садись, если хочешь.

Варлей сел.

Трактирщик, увидев, что новый посетитель явно платежеспособен, оживился и даже сделал шаг в сторону стойки, но Рэкет остановил его лёгким движением руки.

— Вина, — сказал он. — Приличного. Не того, что ты мне подаёшь. Того, что прячешь на кухне.

Трактирщик открыл рот. Выражение его лица было таким, словно его только что уличили в преступлении, которого он не совершал, но вполне мог бы совершить, если бы знал, что за это хорошо платят.

— Я... откуда вы...

— Я чувствую, как оно булькает, когда ты ходишь, — сказал Рэкет. — Неси.

Трактирщик метнулся в подсобку. Через минуту он вернулся с запечатанной бутылкой тёмного стекла, которую держал с таким благоговением, словно это был не самогон, а святая вода. Рэкет взял бутылку, осмотрел, откупорил зубами, понюхал. Запах был крепким, но приятным — пахло чем-то вроде аниса и тёмного мёда.

— Сойдёт, — сказал он. — Две кружки.

Через секунду две кружки стояли на столе. Рэкет разлил. Пододвинул одну Варлею. Тот взял, но пить не стал — просто держал в руке, глядя на Рэкета всё с тем же усталым, оценивающим выражением.

— Вы не спрашиваете, зачем я пришёл, — сказал он.

— Ты сам скажешь, — ответил Рэкет. — Вы, торговцы, всегда говорите. Это профессиональное. Вы не можете не говорить. Вы торгуете словами так же, как и товаром.

— Вы хорошо знаете торговцев.

— Я хорошо знаю людей, которые хотят от меня что-то получить. А это примерно одно и то же.

Варлей кивнул. Сделал маленький глоток из кружки — вежливо, почти символически. Поморщился. Поставил кружку на стол.

— Вы правы, — сказал он. — Я хочу вас нанять.

— Я не нанимаюсь.

— Я знаю.

— И всё равно пришёл.

— Да.

— Значит, у тебя есть что-то, что, по-твоему, заставит меня передумать.

— Да.

Рэкет помолчал. Сделал глоток. Самогон оказался на удивление приличным — трактирщик действительно берёг его для особого случая.

— Деньги мне не нужны, — сказал он.

— Я знаю.

— Слава — тем более.

— Знаю.

— Бессмертие предлагали час назад. Я отказался.

Варлей слегка приподнял бровь — единственное движение, которое выдало его удивление.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Мне говорили, что вы... своеобразный человек.

— Тебе говорили. Кто?

— Разные люди. В порту много разных людей. Они болтают. Особенно когда напуганы.

— А ты не напуган.

— Я слишком стар, чтобы бояться, — сказал Варлей. — И слишком устал.

Он замолчал. Посмотрел в свою кружку. Потом поднял глаза и посмотрел прямо на Рэкета — долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось что-то, чего Рэкет не видел уже давно. Отчаяние. Но отчаяние не паническое, не истеричное, а спокойное, холодное, обдуманное — такое, какое бывает у людей, которые уже приняли решение и теперь просто ищут способ его исполнить.

— У меня есть сын, — сказал Варлей.

— Поздравляю, — сказал Рэкет. — Я здесь ни при чём.

Варлей пропустил реплику мимо ушей.

— Его зовут Заасраль. Ему шестнадцать. Он... — Варлей запнулся, подбирая слово, — одарённый.

— Одарённый чем?

— Магией, господин Рэкет. Магией. Причём такой, какую в Пургении не любят. Впрочем, нигде не любят. Очень не любят.

Рэкет промолчал. Магия его не интересовала. Маги его не интересовали. Всё, что он знал о магах, сводилось к тому, что они горят не дольше обычных людей и так же громко кричат.

— Я хочу отправить его в школу, — продолжал Варлей. — В Зомбику. Это специальное место, где учат таких, как он. Там он будет в безопасности. Там он научится контролировать свой дар. Но дорога до Зомбики длинная. Очень длинная. И опасная.

— Найми охрану.

— Я пытался. — Варлей усмехнулся — криво, горько. — Трижды. Первый отряд разбежался, когда мой сын случайно... проявил себя. Второй отказался, узнав, с чем именно им придётся иметь дело. Третий согласился, взял задаток и пропал. Вероятно, продал информацию о нас кому-то, кому она нужна.

— Кому она нужна?

— Многим, — сказал Варлей. — Очень многим. Маг, способный управлять распадом, — это либо оружие, либо угроза. В зависимости от того, на чьей он стороне. А мой сын пока ни на чьей. Он просто мальчик. Испуганный, злой мальчик, который сам не понимает, что с ним происходит.

Он замолчал. В таверне было тихо. Трактирщик, делавший вид, что не слушает, на самом деле слушал очень внимательно.

Рэкет допил кружку. Налил ещё.

— Допустим, — сказал он. — Допустим, я соглашусь. Допустим, я довезу твоего сына до школы. Что с этого мне?

— Золото. Столько, сколько скажете.

— Золото мне не нужно. Говорил уже.

— Тогда что?

Рэкет пожал плечами.

— Ничего. В этом-то и дело. Мне от тебя ничего не нужно.

Варлей долго смотрел на него. Морщины на его лице, казалось, стали глубже. А потом он запустил руку за пазуху и достал что-то, завёрнутое в кусок замши.

— Возможно, — сказал он тихо, — это изменит ваше мнение. Я наводил справки, про таких как вы.

Он положил свёрток на стол. Не развернул — просто положил и пододвинул к Рэкету. Движение было медленным, почти торжественным.

Рэкет посмотрел на свёрток. Посмотрел на Варлея. Снова на свёрток.

— Что там?

— Посмотрите.

Рэкет взял свёрток. Развернул.

Внутри лежал медальон.

Старый, очень старый — металл был покрыт патиной, края стёрлись, словно их веками тёрли пальцы. На лицевой стороне был выгравирован символ, которого Рэкет никогда не видел, но который показался ему странно, тревожно знакомым. Что-то вроде перекрещенных линий, закрученных в спираль, с точкой в центре. Символ не был красивым. Не был уродливым. Он был... неправильным. Так бывают неправильными слова, которые ты точно слышал, но не можешь вспомнить где.

— И что? — спросил Рэкет.

— Посмотрите внимательнее.

Рэкет посмотрел.

И в тот момент, когда его взгляд сфокусировался на символе — по-настоящему сфокусировался, — что-то произошло.

Глухая боль.

Не острая, не резкая, а тупая и давящая. Она родилась где-то в затылке и медленно, тягуче растеклась по всему черепу. Рэкет моргнул. Боль не исчезла. Она сидела там, в глубине, и пульсировала, словно второе сердце, которое он только что обнаружил в собственной голове.

Он опустил медальон. Боль ушла — не сразу, но ушла, оставив после себя смутное, неприятное послевкусие.

— Что это? — спросил он. Голос его прозвучал ровно, но внутри что-то изменилось. Что-то сдвинулось.

— Я не знаю, — сказал Варлей. — Но я знаю того, кто знает. Или, по крайней мере, знал когда-то.

— Не понимаю.

Варлей подался вперёд. Его усталые глаза теперь смотрели на Рэкета с новой интенсивностью — не угрожающей, но настойчивой.

— Господин Рэкет, — сказал он тихо, — я вижу, что вы не понимаете, что вы такое. Я вижу таких, как вы. Я старый человек, я многое видел. Вы сильны. Вы почти неуязвимы. Магия на вас не действует. И вы не знаете почему.

Рэкет молчал.

— Но я знаю того, — продолжал Варлей, — кто возможно сделал вас таким. Я знаю того, кто может дать ответы. Я не скажу вам, кто он. Не сейчас. Но я скажу, если вы довезёте моего сына до школы живым.

Он откинулся на спинку стула. Помолчал. Добавил:

— Довезите моего сына до школы живым, господин Рэкет. И получите имя. Имя того, кто сможет рассказать вам, откуда вы взялись.

Тишина.

Рэкет смотрел на медальон. Медальон лежал на столе — старый, потёртый, с неправильным символом, — и смотреть на него было неприятно. Не больно — боль ушла, — но именно неприятно. Как смотреть на насекомое, которое ты не можешь классифицировать.

— Откуда он у тебя? — спросил Рэкет.

— Это долгая история.

— Я не тороплюсь.

Варлей вздохнул. Потёр переносицу — движение, которое он, видимо, повторял часто, потому что на переносице уже образовалась мозоль.

— Я купил его, — сказал он. — Лет двадцать назад. На восточном базаре, у одного старого антиквара, который клялся, что эта вещь принадлежала герою Войны Титанов. Я не поверил — антиквары всегда врут. Но медальон был... странный и старинный. Очевидно, сделка для меня была выгодной. Я оставил его себе в коллекции древностей.

— И?

— И забыл о нём. До тех пор, пока не услышал о вас. О человеке, который голыми руками разогнал пиратский флот. О человеке, в которого выстрелили из пушки, а он встал и пошёл дальше. О человеке, которому плевать на магию, потому что магия ему — что слону дробина. — Варлей сделал паузу. — Я слышал много историй, господин Рэкет. Некоторые из них казались сказками. Но я старый торговец, а старые торговцы знают: у каждой сказки есть цена.

Он указал на медальон.

— Эта вещь связана с вами. Я не знаю как. Но когда я услышал о вас, я вспомнил о медальоне. Вспомнил, что антиквар говорил о «стражах». О тех, кто неуязвим. Я не понял тогда. Возможно, не понимаю и сейчас. Но я знаю, что это важно.

Рэкет взял медальон. Повертел в пальцах. Металл был холодным — неестественно холодным для вещи, которая только что лежала в свёртке. Символ на лицевой стороне, казалось, менялся в зависимости от угла зрения: то ли спираль, то ли звезда, то ли что-то третье, у чего не было названия.

— Имя, — сказал Рэкет.

— Что?

— Ты сказал, что знаешь имя. Того, кто может дать мне информацию. Кто он?

Варлей покачал головой.

— Нет, господин Рэкет. Имя — после того, как мой сын будет в безопасности. Не раньше.

— Почему?

— Потому что это единственное, что у меня есть, — сказал Варлей. — Единственное, что я могу вам предложить. Если я скажу сейчас, вы можете уйти. Можете решить, что ответы не стоят дороги. Я не могу рисковать. Мой сын — всё, что у меня осталось.

Рэкет долго смотрел на него. Лицо его было неподвижным — тем самым неподвижным, пугающим лицом, которое так напугало пиратов вчера, а до пиратов — ещё многих. Но внутри шла борьба. Не между добром и злом. Не между корыстью и бескорыстием. Между пофигизмом и любопытством. А это была борьба, в которой пофигизм обычно побеждал — просто потому, что был старше, опытнее и лучше вооружён.

Но любопытство...

Любопытство — это была та редкая, почти забытая эмоция, которую Рэкет не испытывал уже много лет. Оно проснулось сейчас и тихо, настойчиво скреблось где-то внутри, как мышь в стене. Ответы. Он не задавал вопросов — уже давно перестал их задавать. Он смирился с тем, что он такое, принял это как данность и никогда не пытался выяснить, откуда взялась его сила. Потому что выяснять — это работа. А работа — это то, чего он избегал всю жизнь.

Но теперь любопытство проснулось. И требовало пищи.

— Допустим, — сказал Рэкет. — Допустим, я согласен. Сколько добираться до школы?

— Три недели. Может, месяц. В зависимости от дороги.

— Опасно?

— Очень.

— Что именно?

Варлей помедлил.

— Всё, — сказал он. — Леса, где живут твари, которых лучше не называть. Горы, где реальность истончается. Люди, которые захотят использовать моего сына или убить его. И, возможно, те, кто уже идёт за ним.

— Прекрасно, — сказал Рэкет. — Звучит как отличная идея для отпуска.

— Я не говорю, что будет легко.

— Я и не просил легко. Я вообще ни о чём не просил.

Он налил себе ещё. Выпил. Посмотрел на медальон, потом на Варлея, потом снова на медальон.

— Я берусь, — сказал он наконец. — Но с условием.

— Слушаю.

— Ты расскажешь мне всё, что знаешь о медальоне, до того, как мы выедем. Имя можешь не называть. Но всё остальное — я хочу знать сейчас.

Варлей кивнул.

— Справедливо.

— И ещё. Если твой сын вздумает действовать мне на нервы, я имею полное право заткнуть ему рот. Я терпеть его выходки не буду.

Варлей улыбнулся — впервые за весь разговор по-настоящему, хотя улыбка всё равно осталась усталой.

— Мой сын, — сказал он, — обладает характером, который можно описать как... трудный. Он заносчив. Он болтлив. Он считает себя умнее всех. И он терпеть не может, когда ему указывают.

— Чудесно.

— Но он не злой. Он просто напуган. И его язвительность — это способ спрятаться.

— Мне всё равно, — сказал Рэкет. — Прятаться, не прятаться. Главное, чтобы не мешал.

Он поднял кружку.

— За сделку.

Варлей поднял свою.

— За моего сына.

Они выпили. Трактирщик, всё это время стоявший за стойкой, издал вздох облегчения — такой громкий, что услышали оба.

Дверь таверны открылась в третий раз.

И вошёл Заасраль.

Отец описал его достаточно точно: худощавый, нескладный подросток с каштановыми волосами, которые торчали в разные стороны, словно их причёсывали вилами. Одет он был практично — дорожная куртка, штаны с множеством карманов, высокие ботинки на шнуровке, — но даже в этой практичной одежде чувствовалась какая-то неловкость, словно тело ещё не привыкло к своим размерам. На плече висела дорожная сума. На поясе — несколько ножен для коротких метательных кинжалов.

Лицо его было лицом человека, который привык смотреть на мир сверху вниз, даже если мир выше него на голову. Острое, подвижное, с прыщами на подбородке и выражением превосходства, которое ещё не было заслужено, но уже активно использовалось.

Он остановился в дверях. Обвёл таверну взглядом — тем же взглядом, каким до него обводил её Варлей, но с другой интонацией: не оценивающей, а вызывающей. Задержался на дыре в стене. На трактирщике. На Рэкете.

— Папа, — сказал он, и голос у него был именно такой, какого Рэкет ожидал: высокий, ломкий, с нотками подросткового апломба, — ты серьёзно?

— Заасраль, — сказал Варлей, и в его голосе послышалась знакомая, усталая интонация родителя, который повторяет одно и то же в сотый раз. — Познакомься. Это господин Рэкет. Он будет твоим охранником до самой школы.

Заасраль посмотрел на Рэкета. Рэкет посмотрел на Заасраля.

Это была любовь с первого взгляда. В том смысле, в каком любовью называют чувство, которое испытываешь к гвоздю в ботинке.

— Этот? — Заасраль скривился. — Папа, ты серьёзно? Этот пропойца — мой охранник?

Он подошёл ближе. Теперь он стоял прямо перед столом и разглядывал Рэкета с той же тщательностью, с какой разглядывают подозрительное пятно на скатерти.

— Он же пьян, — сказал Заасраль. — В стельку. Посмотри на него. Он едва сидит. От него несёт, как из винной бочки. У него глаза красные. И он одет как... как... я даже не знаю кто. Бродяга с большой дороги, которому подали милостыню старыми штанами.

— Заасраль, — сказал Варлей с нажимом.

— Нет, папа, я серьёзно! Ты нанимаешь мне в охранники человека, который, судя по запаху, последние десять лет был счастлив только тогда, когда напивался до бессознательного состояния! Ты вообще видел его? Ты уверен, что он сможет защитить меня от опасности, а не упадёт лицом в лужу при первой же возможности?

— Заасраль, довольно.

— Я ещё не закончил! Посмотри на него! Он даже не возражает! Он просто сидит и молчит! Это не охранник, это мебель! Пьяная, старая мебель, которую забыли выкинуть на помойку!

Заасраль перевёл дух. Его лицо раскраснелось, прыщи на подбородке стали заметнее. Он явно гордился своей речью — тем, как ловко он разнёс в пух и прах этого жалкого наёмника, которого отец зачем-то выкопал в этой дыре.

Рэкет поднял кружку. Сделал глоток. Поставил кружку. Посмотрел на Варлея.

— Я передумал, — сказал он.

У Варлея дёрнулось лицо.

— Господин Рэкет, пожалуйста...

— Я передумал насчёт оплаты. Ты сказал — столько золота, сколько я скажу. Я беру за полцены.

Варлей моргнул.

— Простите?

— Половина от того, что ты готов заплатить, — сказал Рэкет. — Остальное я возьму удовольствием.

Заасраль нахмурился. Он явно не понимал, что происходит, и это ему не нравилось.

— Каким ещё удовольствием? — спросил он.

Рэкет повернул голову и посмотрел на него. Посмотрел тем самым взглядом — спокойным, пустым, как колодец, в который лучше не заглядывать.

— Удовольствием его придушить, — сказал он. — Если он не заткнётся.

Заасраль начал наливаться краской, словно перезрелый помидор.

— Ты... — начал он.

— Заасраль, — сказал Варлей быстро, — замолчи.

— Но он...

— Замолчи. Сейчас же.

В голосе отца было что-то такое, что Заасраль, при всей своей заносчивости, всё-таки закрыл рот. Но взгляд, которым он сверлил Рэкета, обещал многое — в основном, неприятности.

Рэкет поднялся из-за стола. Движение было всё тем же — медленным, ленивым, но заставляющим окружающих инстинктивно напрячься. Он был выше Заасраля на голову. И шире. И как-то... тяжелее, хотя мальчик весил, наверное, столько же.

— Значит, так, студент, — сказал Рэкет. — Ты меня не знаешь. Я тебя не знаю. Ты считаешь меня пьяным дерьмом. Я считаю тебя болтливым сопляком. Это нормально. Это даже хорошо. Мы друг друга не обманываем.

— Я...

— Молчи, когда я говорю. Это правило номер один. Правило номер два: ты делаешь то, что я говорю, когда я говорю, и без вопросов. Правило номер три: никакой магии без моего разрешения. Правило номер четыре: если ты попытаешься меня травануть — я это замечу. И тогда ты будешь есть эту отраву сам. Всей рожей. Усёк?

Заасраль смотрел на него. В его глазах читалась целая гамма эмоций: гнев, унижение, возмущение, страх и что-то ещё — что-то похожее на уважение, которое он сам ещё не осознал.

— Я не буду...

— Усёк? — повторил Рэкет.

Тишина.

— Да, — выдавил Заасраль.

— Да — что?

— Да, я уяснил.

— Отлично. — Рэкет повернулся к Варлею. — Выезжаем завтра утром. Пусть твой сын выспится. И пусть возьмёт с собой всё необходимое. Дорога будет долгой.

Он допил кружку. Поставил её на стол. Посмотрел на Заасраля ещё раз — коротко, оценивающе — и вдруг усмехнулся. Усмешка была невесёлой, но и не злой. Просто констатация факта.

— Тебе повезло, что отец у тебя хороший человек, — сказал он. — Иначе я бы тебя уже выкинул в ту же дыру, что и проповедника.

Он вышел из таверны не через дверь, а через дыру в стене, которую проделал своим телом Верховный Адепт. Потому что так было быстрее. И потому что ему нравилось выходить через дыры.

Заасраль остался стоять посреди таверны. Его лицо горело. Руки сжимались в кулаки. Он смотрел то на отца, то на дыру в стене, то на кружку, из которой пил Рэкет, и не находил слов.

— Папа, — сказал он наконец, — ты нанял сумасшедшего.

— Возможно, — сказал Варлей. — Но он единственный, кто сможет довезти тебя до школы живым.

Он поднялся, кинул пару монет на стол, взял Заасраля за плечо и вывел из таверны. Трактирщик, оставшись один, посмотрел на две дыры в стене, на пустую бутылку из-под самогона и на кружку с прокисшим вином, которую Рэкет так и не допил.

— И откуда у людей деньги на такое? — спросил он в пустоту.

Пустота не ответила. Но где-то за стенами таверны чайка издала звук, очень похожий на смех.