Столп мира. Кровь севера
Внутри не было ни «внутри», ни «снаружи». Она парила в предвечном «до» — в пространстве, где время ещё не родилось, а пространство не обрело форму. Здесь не было верха и низа, прошлого и будущего, жизни и смерти. Здесь было только Оно.
Существо из Начала.
Оно восседало на троне, который был и не троном, а точкой сборки реальности. Чёрное, как самая глубокая тьма, что была до света. Золотые копыта, оставившие отпечатки на первозданном хаосе. Золотые когти, способные распутать узлы времени. Рога, венчающие мироздание.
И глаза.
Глаза, в которых отражалась не её внешность, а её суть — смесь феи, демона и той странной, новой печати, что оставил на ней каменный цветок.
Лили упала на колени.
Не от страха — от внезапного, всеохватывающего прозрения. От тяжести знания, вливавшегося в неё через цветок. Она плакала о всех украденных детях, о своей разорванной природе, о безумии, охватившем её народ, о войне, которая уже началась там, снаружи, и унесёт тысячи жизней прежде, чем закончится.
Палец, размером с горную гряду, медленно, с невозмутимой грацией протянулся к ней.
— Приветствую, дитя моё, — прогремел (или прошептал? Это было и то, и другое) голос. — Мы ждали тебя дольше, чем существуют звёзды.
Лили подняла голову.
— Кто ты? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.
— Я — Тот, Кто Был До. Я — Тот, Кто Будет После. Я — Начало и Конец, Альфа и Омега, Первый Вздох и Последний Шёпот. — Глаза Существа смотрели на неё с бесконечным терпением. — Но для тебя, дитя, я просто… дом. Тот, который вы искали тысячелетиями.
— Дом, — повторила Лили, и в этом слове растворилась вся её боль.
— Да. — Существо наклонило голову. — Чего ты хочешь, дитя моё? Не проси. Пожелай. Здесь желание — это закон, из которого рождается мироздание.
Лили закрыла глаза.
Она думала о Старейших, которые использовали её как ключ. О феях, которые готовились сгореть в войне. О драконах, которые защищали свой мир. О детях, украденных из колыбелей. О себе — чёрной, рогатой, никому не нужной, но всё ещё живой.
Она открыла глаза.
— Мира, — сказала она. — Не победы. Не силы. Не мести. Дай им место… мира и покоя. Пусть у фей наконец будет дом.
Существо смотрело на неё. В его глазах мерцали вселенные.
— Ты просишь не за себя, — сказало оно. — Ты просишь за тех, кто сделал тебя изгоем. За тех, кто использовал тебя как ключ. За тех, кто готов был сжечь тебя в своей войне.
— Да, — сказала Лили. — Потому что они — мой народ. Даже если я для них — не своя.
Существо разжало пальцы.
На ладонь, способную уместить материк, опустилась крошечная сфера. Голубая, как первое утро, хрупкая, как надежда, и бесконечно сложная внутри.
Это был не шар. Это был зародыш вселенной.
— Возьми, — сказало Существо. — И создай. Дай им мир. Дай им покой. Дай им дом, который они заслужили.
Лили протянула руки.
Сфера опустилась в её ладони — тёплая, живая, дышащая.
— А я? — спросила она. — Что будет со мной?
Существо наклонилось к ней. Его золотые глаза — два солнца на чёрном небе — смотрели прямо в её душу.
— Ты станешь первой, — сказало оно. — Первой в новом мире. Твоё имя будут помнить, когда имена богов сотрутся из памяти. Ты — ключ, Лили. Но ключи не теряются. Они возвращаются домой.
Лили улыбнулась сквозь слёзы.
— Тогда я готова.
Существо кивнуло.
— Иди. Твой мир ждёт.
Она развернулась и шагнула обратно сквозь Врата — в битву, в кровь, в войну, которая ещё не закончилась.
Но теперь она знала, чем всё кончится.
Глава 20. Битва у Чёрных скал
Пока Лили беседовала с Существом из Начала, на севере бушевала битва.
Они шли к Чёрным скалам. Не армией. Стихийным бедствием.
Дарад летел впереди. Рык Дарада был первым ударом грома в ясном небе. Он разнёсся по Империи, подняв из древних логовищ, с вершин гор и из глубин вулканов всех его сородичей — драконов всех мастей и возрастов. Жар, исходивший от его тела, плавил мрамор тронной площади в стеклянистые потоки. С взмахом крыльев, каждое из которых затмевало тучи, он поднялся в воздух. Чёрные скалы — вот его единственная цель.
За его спиной земля вздыбилась. Салатария в облике Древа Судьбы не шла — она росла. Её корни, толще башен, рвали земную твердь, прокладывая подземную реку ярости к сердцу врага. Она двигалась в тишине, но позади неё оставался лишь развороченный, обезумевший от боли ландшафт.
Вальтера, чья тьма была живым существом, пожирала фей целыми роями. Её обсидиановые клинки мелькали так быстро, что глаз не успевал уследить. Каждый её взмах уносил десятки жизней.
Иглир, превратившаяся в титаниду из жидкого льда и морской пены, вела за собой северные течения. Многометровые ледяные поля с грохотом поднимались из воды, как щиты, и крошились, готовые обрушиться лавиной на любого, кого она сочтёт врагом.
А с юга, через скованное льдом море, превращённое Иглир в гигантский мост, шли войска племён. Они пели. Их песня, дикая и ритмичная, разносилась над льдами:
«Я в бой иду, и я расту,
Мой род за мной, и он поёт!»
И с каждым куплетом они и впрямь становились больше — исполинские тени на белом снегу. Они шли не завоёвывать. Они шли остановить — остановить владык другого континента, своих новых союзников, которые в своём гневе могли уничтожить и их землю тоже.
Феи встретили их стеной. Не живой — стихийной. Огонь, вода, земля, воздух — всё смешалось в едином, всесокрушающем вихре.
Бой был страшен. Не потому, что кто-то был сильнее или слабее. А потому, что никто не хотел отступать. У каждой стороны была своя правда. У каждой — своя боль.
В самом сердце пещеры, в свете гниющих светлячков, кружился хоровод.
— Украли… украли… — напевно, как колыбельную смерти, пели феи, смыкаясь вокруг маленькой фигурки. Маленького малинового дракончика, дрожавшего от страха и непонятного наваждения. — Украли…
Один из них, с лицом, похожим на высохшую маску, вложил в её беспомощную, сжатую в кулак лапку холодный, тяжёлый золотой рог.
Они направляли её руку, мягко, неотвратимо, поворачивая в сторону другой феи — молодой, со слезами на глазах, которая стояла, не в силах двинуться, словно пригвождённая этим ритуальным ужасом.
Фелерия зажмурилась. Она не хотела. Она боролась. Но песня проникала в кости, в разум, в волю. Её рука дрогнула и… толкнула.
Золотой рог, холодный и острый, как ледоруб, вошёл в грудь феи беззвучно. Та даже не вскрикнула, лишь широко раскрыла глаза, полные того же недоумения и ужаса, что были в глазах ребёнка.
Песня оборвалась. На мгновение воцарилась тишина, священная и мерзостная. Пророчество исполнилось. Чистейшее дитя, дочь богини и дракона, совершила убийство. И не по своей воле.
Из всех щелей, трещин и бездн Чёрного Грота, будто пепел из жерла гигантского вулкана, хлынули и взмыли в небо полчища фей. Их крылья слились в сплошной гудящий покров, затмивший солнце.
Тысячелетний Пакт пал. Его разорвала не сила драконов, а рука ребёнка, направленная обманом. Магические узы, связывавшие две расы, лопнули с тихим, леденящим душу звоном, который услышали все, у кого в жилах текла магия.
Мир затих. Затаил дыхание перед первым ударом.
Глава 21. Голос ребёнка
И тогда, в самый центр этого хаоса, шагнул Руциус.
Он возник возле бушующего Древа Судьбы — Салатарии. На его руках, прижатая к груди, была Фелерия.
— Мама, — его голос был спокоен, но прорезал грохот как луч света. — Мама. Она тебе нужна. Посмотри.
Салатария рвала мир на части, её корни искали врагов в самой магме. Она не слышала голос сына.
Тогда заговорила сама Фелерия. «Дитя первых цветов». Её голосок был тих, но в нём была сила иного рода — не разрушения, а созидания.
— Мама, — просто сказала она.
И направила остаток своей силы — не в атаку, а в жизнь. Туда, где её ноги касались развороченной земли.
Из трещин, из пепла, из подножия яростного Древа пробились ростки. И расцвели. Поле маленьких, нежных цветов малинового цвета — точь-в-точь как её чешуя и волосы.
Салатария замерла. Её бешеное движение остановилось. Взгляд бездонных, яростных глаз упал на это невозможное, хрупкое чудо у её корней.
Руциус, не говоря ни слова, протянул ребёнка вперёд.
И огромное, титаническое Древо наклонилось. Его грозные ветви, усыпанные шипами, нежно сомкнулись вокруг маленькой фигурки, приняв самый драгоценный в мире дар.
Древо затрепетало, и его форма стала таять, сжиматься, уступая место сиянию. Когда свет рассеялся, на коленях среди малиновых цветов сидела Салатария-эльфийка, прижимая к груди и плача над своей спасённой дочерью.
На миг в аду воцарился островок тишины и света.
Но битва продолжалась.
Дарад, чья огненная ярость плавила горы, замер в полёте. Ударная волна из открытых Врат — не физическая, а духовная — прибила его к земле чувств. Он снова увидел — не врага, а мир. И себя в нём — искалеченного горем отца, а не карающую стихию.
Шарит метнулся к нему, его драконий облик — бронзовое отражение отца.
— Отец! ОТЕЦ! — его мысленный крик, острый как клинок, пытался пробить стену ярости.
Но Дарад, не видя, не слыша, отшвырнул сына огненной лапой, едва не опалив ему крыло. Он был глух ко всему, кроме боли.
Ктора в ужасе обратилась к матери:
— Мама! МАМА!
Но Вальтера тоже не слышала. Её тьма была живым существом, пожирающим фей целыми роями. Она была воплощённым мщением.
А тем временем войска племён шли через ледяной мост. И они пели свою песню — дикую, ритмичную, вселяющую ужас во врагов и надежду в союзников.
Глава 22. Столп Мира
Увидев, что Фелерия спасена, Шарит развернулся.
Врата Богов всё ещё были открыты. Из них, как тени от далёких звёзд, выходили Древние — существа, от которых остался лишь отпечаток в памяти времени. Они шли молча, неся на своих прозрачных плечах груз эонов.
Если они войдут в мир — мир не выдержит.
Шарит посмотрел на отца. Дарад бился в окружении фей, его ярость была ослепительной, но бесполезной — врагов было слишком много.
Он посмотрел на сестру. Ктора сражалась плечом к плечу с Олгом, и в их глазах горело то, что люди называют любовью.
Он посмотрел на Фелерию. Маленькую, спасённую, но всё ещё хрупкую, прижатую к груди матери, которая наконец пришла в себя.
Он посмотрел на Лили — чёрную фигурку на пороге Врат, сжимающую в руках голубую сферу нового мира.
И принял решение.
— Простите меня, — прошептал он.
Он взмыл вверх, и скорость рвала с него чешую, обнажая плоть, но он не чувствовал боли. Он был стрелой, пущенной к единственной цели.
В облике гибрида — медведь и дракон, чешуя и шерсть, когти и клыки — он врезался в Белую скалу, не пытаясь найти проход, а проломив его, и рухнул в священные воды озера. Хранители разбежались, их песня оборвалась на высокой ноте.
Он бросился к потоку существ, что стремились вырваться из светящейся щели. Его секира, выкованная Тиром, пела в руках, рассекая тьму. Он не отступал, принимая удары, которые отнимали у него не кровь, а годы, воспоминания, возможность стареть. Он сражался с самой энтропией.
— Шарит! — крик Тилла донёсся откуда-то издалека. — Что ты делаешь?!
Он не ответил. Он знал, что делал.
Увидев, что Лили вышла из Врат и сфера нового мира покинула её руки, Шарит развернулся. Он вцепился в исполинские створки, и его мышцы, кости, душа — всё напряглось в одном немыслимом усилии.
Он не просто закрывал дверь. Он перерезал пуповину, связывающую миры.
Створки сошлись с щелчком, который прозвучал в сердце каждого живого существа.
Шарит отшатнулся. Он чувствовал это сразу. Он был цел, но остановлен. Поток времени, который уносил всех — отца, сестру, деда — теперь обтекал его, как вода — камень.
Его нить судьбы была не просто укорочена — она была выдернута из общего полотна.
Ему навеки осталось двадцать девять.
Он стал Вечным Мгновением, живым замком на дверях, за которыми остались и первозданный ужас, и первозданное чудо.
Его война кончилась. Его служение только начиналось.
И длиться оно будет до тех пор, пока существует сам мир, который он спас ценой своего будущего.
Эпилог. Дар присутствия
День бала.
Империя праздновала. Фелерия, живая и невредимая, кружилась в танце, и её малиновые локоны развевались, как знамя победы. Дарад, впервые за много месяцев, улыбался. Вальтера и Иглир сидели рядом, их руки переплелись в жесте, который говорил больше, чем любые слова.
Салатария, всё ещё бледная, но живая, сидела в кресле у окна, наблюдая за дочерью. Её взгляд был мягким, но в глубине его ещё теплилась тень пережитого ужаса.
Руциус танцевал с Елисией. Её живот уже округлился — скоро должны были родиться трое наследников. Он держал её так, словно боялся отпустить, и она позволяла ему, тихо смеясь над его неуклюжей нежностью.
Ктора и Олг стояли в углу зала. Он — огромный, с бронзовой кожей и шрамом на брови. Она — изящная, стальная, с алыми глазами, которые смотрели на него с чем-то, отдалённо похожим на нежность.
— Ты уверена? — спросил он.
— Никогда ни в чём не была так уверена, — ответила она.
Он поцеловал её — при всех, не стесняясь, и зал взорвался аплодисментами.
А у высокого окна, с кубком вина, которое давно утратило для него вкус опьянения, стоял Шарит.
Рядом с ним, тоже с кубком, но смотрящий куда-то в пустоту, стоял Тиларий — вечно юный эльф, закрывший Врата тысячу лет назад.
— Ну, здравствуй, брат по судьбе, — тихо сказал Тиларий.
— Здравствуй, — ответил Шарит.
Они помолчали.
— Тяжело? — спросил эльф.
— Не то слово. — Шарит посмотрел на свой кубок. Вино в нём не двигалось. Время для него застыло. — Но… терпимо.
— Привыкнешь, — сказал Тиларий. — Со временем.
— У меня теперь есть только время.
— Вот именно. — Эльф улыбнулся. — Не бремя, а дар. Дар присутствия. Ты будешь здесь всегда. Будешь видеть, как растут дети, как стареют друзья, как умирают враги. Будешь помнить то, что другие забудут. Это не наказание, Шарит. Это ответственность.
Шарит промолчал.
В зал вбежала Фелерия. Она подлетела к брату, обхватила его за талию.
— Ты чего стоишь тут один? — спросила она, и в её фиалковых глазах сияло счастье. — Идём танцевать!
— Я не умею, — сказал Шарит.
— Научу.
Она потащила его в центр зала, и Шарит, Столп Мира, Вечное Мгновение, живой замок на дверях между мирами, позволил сестре вести себя.
Они танцевали под музыку, которую играли эльфы. И Шарит, который больше никогда не постареет, чувствовал, как в груди, там, где билось его второе сердце — холодное, материнское — рождается что-то тёплое.
Не надежда. Надежда была для тех, у кого есть будущее.
А для него — только настоящее.
Но, может быть, этого достаточно
Глава 2
Год после Войны за Врата
Тронный зал Империи Дарада должен был стать символом нового единства. На деле он напоминал поле боя, где вместо мечей скрещивались взгляды.
Дарад, Император-Дракон, восседал на троне, но тяжесть власти лежала на нём не как мантия, а как доспехи после долгой битвы. Справа от него, в тени колонны, стояла Вальтера, Царица Ночи. Её белые пальцы перебирали рубиновое ожерелье — единственное движение, выдававшее невероятную концентрацию. Слева, будто светящаяся фреска, сидела Салатария. Её эльфийские глаза были закрыты, губы чуть шевелились в беззвучной молитве.
Перед ними, на огромном столе из чёрного дерева, лежала карта объединённых земель — от ледяных пустошей Севера, где владычествовали Бронзовые Медведи, до южных морей, где плескались сородичи Иглир. За столом — вожди.
Ялг, седой великан с медвежьими шрамами на руках, хмуро смотрел на представителя клана Горных Драконов — изящного аристократа с золотыми зрачками.
— Мы выполнили свой долг, — голос Ялга был глухим, как подземный гром. — Кровь моих внуков впиталась в землю, чтобы ваш «баланс» не рухнул. А теперь вы говорите о налогах? О поставках обсидиана?
— Без обсидиана, почтенный Ялг, не будут работать печати на новых дорогах, — парировал дракон, и в его голосе звенел лёд. — Ваши медведи могут рычать, но магию не пересилят. Империя держится на порядке.
Вальтера чуть повернула голову, её алый взгляд скользнул по дракону.
— Порядок — это когда сильный не грабит слабого под предлогом «общей пользы», лорд Кельдор. Вы говорите как торгаш с базара, а не как потомок Аталар.
Дракон вспыхнул, но под взглядом Дарада смолк.
Император вздохнул. Он собирался призвать к благоразумию, как вдруг Салатария вскинула голову. Её глаза, обычно бездонные и спокойные, были полны ужаса.
— Молчите, — прошептала она. — Все. Слушайте… тишину.
В зале воцарилась напряжённая немая сцена. И тогда они услышали. Не звук, а его отсутствие. Погасли тихие гулы магических кристаллов, вкраплённых в своды. Замерло эхо шагов стражи за дверями. Мир будто затаил дыхание.
И прямо в центре карты, на изображении Белого Грота, из дерева пробился росток. Хрупкий, синий, светящийся изнутри. За считанные секунды он вытянулся, выпустил листок и бутон, который распустился в цветок неземной красоты. Лепестки его были прозрачны, как слеза, и в них переливались все цвета, каких нет в природе.
Все замерли, заворожённые. Дарад медленно поднялся с трона.
Цветок прожил мгновение. Затем его сияние померкло, лепестки свернулись, почернели и рассыпались в пыль, которая растаяла в воздухе, не долетев до стола.
Тишина взорвалась.
— Колдовство! — закричал кто-то из младших лордов. — Феи! Они снова здесь!
— Ни одна фея не способна на такое, — холодно отрезала Вальтера, подойдя к столу. Она провела пальцем по месту, где был цветок. Ни щели, ни следов магии. — Это не атака. Это… симптом.
Салатария стояла, её руки дрожали.
— Он не умирал, — голос богини Судьбы звучал отрешённо, будто она говорила из сна. — Он путешествовал. Прошёл сквозь миры, сквозь слои реальности, чтобы явиться здесь. Исчезнуть. Как крик о помощи. Мир истекает. Не кровью. Сутью.
Из тёмного угла зала, где она сидела, завернувшись в плащ, будто пытаясь стать невидимой, раздался тонкий, чистый голос.
— Он зовёт за собой.
Все взоры устремились к Фелерии. Четырнадцатилетняя принцесса выглядела ещё более хрупкой после похищения, но в её синих глазах, унаследованных от матери, горел не детский испуг, а понимание, от которого стыла кровь.
— Кто зовёт, дитя? — мягко спросил Дарад.
Фелерия покачала головой, обняв себя за плечи.
— Не «кто». «Оно». Место, где нет ни верха, ни низа. Где все правила… забыты. Оно смотрело на нас тогда, за Вратами. И теперь смотрит сквозь дыры.
Она посмотрела прямо на карту.
— И первая дыра там. В Белом Гроте.
Глава первая: Вечный страж
Север. Деревня Бронзовых Медведей пахла дымом, хвоей и свежесрубленной древесиной. Воздух звенел от ударов топоров и молодого смеха.
Шарит, прислонившись к стволу древней сосны на окраине, наблюдал.
Его кузен Олг, теперь официальный жених имперской принцессы, с азартом демонстрировал молодёжи новый приём — бросок копья с разворота, скопированный у драконьих лучников. Мускулы играли под шрамами, лицо было оживлённым. Олг нашёл своё место — не просто внук вождя, а мост между мирами.
А мне, — подумал Шарит, — уже не завидуют.
Он поймал взгляд девочки лет десяти, тащившей ведро воды. Она смотрела на него широко открытыми глазами, потом споткнулась и чуть не упала, когда он попытался улыбнуться. Не страх воина перед героем. Страх ребёнка перед чем-то непостижимым. Перед памятником.
Он был вечно двадцатидевятилетним. Ранение, полученное год назад, зажило без следа. Морщинки у глаз исчезли. Время для него остановилось. Для его народа — нет. Тир, кузен-кузнец, уже отрастил густую бороду и ходил чуть медленнее, прихрамывая. Даже буйные Хилт и Фраки, двоюродные сёстры, вели себя с ним теперь с почтительным, отстранённым любопытством.
— Горький мёд, правда? — раздался спокойный голос справа.
Шарит не повернулся. Он узнал бы этот голос в царстве мёртвых.
— Тиларий. Неужто соскучился по северным морозам?
Эльф, чьё лицо навсегда осталось лицом юноши, а глаза хранили память тысячелетий, подошёл и встал рядом.
— За морозами — нет. За чувством, что время имеет вкус. Здесь оно пахнет дымом и снегом. В Империи — пылью библиотек и сладковатым запахом магического перенасыщения. А у тебя?
Шарит помолчал.
— У меня нет вкуса. Только… ровный свет. Как в безоконной комнате. Я сражался, чтобы мир продолжался. А теперь смотрю, как он продолжается без меня. Я становлюсь… мифом. А мифам не место у очага.
Тиларий кивнул, не выражая ни жалости, ни согласия. Только понимание.
— Я заплатил молодостью за закрытие Врат тогда. Ты заплатил временем за их закрытие сейчас. Мы, брат, — каменные берега, через которые течёт река. Наша судьба — ощущать её течение, но не плыть по ней.
— Как ты с этим живёшь? — спросил Шарит с внезапной остротой. — Столетиями?
Тиларий улыбнулся, и в этой улыбке была бездна печали.
— Нахожу другие реки. Или создаю искусственные ручейки. Помогал твоему отцу строить Империю. Потом учил тебя владеть яростью. Теперь, возможно, буду учить Фелерию понимать её дар. Это даёт иллюзию движения. А ещё… — он посмотрел прямо на Шарита, — у нас теперь есть друг у друга. Не каждый может позволить себе дружбу, длящуюся века.
С дальнего конца деревни донёсся приглушённый, но яростный рев. Знакомый рев. Рев дракона, загнанного в угол. Шарит и Тиларий переглянулись.
Это был рев Кторы.
В доме вождя пахло лечебными травами и гневом. Ктора, полудраконица-полувампир, обычно холодная и насмешливая, стояла посреди горницы, сжимая кулаки так, что под кожей проступили острые когти. Её глаза горели алым пламенем. Перед ней, опершись на дубовый посох, стоял Ялг. Рядом — Катра, пытавшаяся выглядеть умиротворяюще.
— Повтори, дед, — шипела Ктора, и в её голосе слышался рык. — Для кого этот «обычай»?
— Для семьи, дитя! — Ялг стукнул посохом. — Ты выходишь за моего внука. Ты становишься частью рода. Род встречает невесту у порога. Проверяет её силу, ловкость, ум. Это честь!
— Честь? — Ктора засмеялась, и звук был ледяным. — Меня, командира Имперских Теней, дочь Дарада и Вальтеры, будут «проверять» какие-то… бородатые пещерные жители с дубинами? Чтобы я доказала, что достойна их драгоценного Олга?
— Ктора, — мягко вмешалась Катра, — это не унижение. Это принятие. Так становятся своей.
— Я никогда не буду «своей»! — вспыхнула Ктора. — Я — Ктора. И если Олг хочет быть со мной, он примет меня такой. А не будет требовать, чтобы я прыгала через костры для потехи его сородичей!
Дверь скрипнула. В проёме стоял Олг, его лицо было мрачным.
— Хватит, — сказал он тихо, но так, что все смолкли. Он посмотрел на Ктору. — Я не требую. Я прошу. Не для них. Для меня.
— Ты тоже этого хочешь? — в её глазах мелькнуло настоящее потрясение. — Чтобы я прошла через этот фарс?
— Я хочу, чтобы мой народ увидел в тебе не Имперский Клинок, а мою избранницу. Да, их пути… грубые. Глупые. Но они — мои. Я прошёл твои испытания, живя среди демонов. Пройди и ты мои. Один день. Всего один день.
Ктора смотрела на него. Гнев медленно уступал место чему-то более сложному. Обиде? Растерянности?
— И если я откажусь?
Олг тяжело вздохнул.
— Тогда мы будем вместе в Империи. Но часть меня… часть моей души всегда будет здесь. И ей будет одиноко.
В этот момент в дом вошёл Шарит.
— Прерву эту трогательную сцену, — сказал он, и его голос вернул всех к суровой реальности. — Из столицы. Срочное послание отца. В Белом Гроте — беда. Фелерия чувствует угрозу всему миру. Нужны я, Тиларий… и вы двое. — Он посмотрел на Ктору и Олга. — Свадебные споры подождут. На кону — не обычаи, а существование реальности.
Тишина в доме стала гробовой. Даже ярость Кторы угасла, сменившись холодной профессиональной собранностью. Она кивнула.