Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1

И как я могла об этом забыть! Я вспомнила, в каком шоке пребывали все, когда это открылось. В особенности принц Арнульф, который уже поверил, что титул наследного принца у него в кармане, и весьма болезненно рухнул с небес на землю. Я с силой прикусила себе палец, злясь на собственную безголовость, и няня с испугом схватила меня за запястье:

– Ох, госпожа, да что же вы!

– Это я сержусь на себя, что не смогла запомнить имя нашей единственной принцессы! – выкрутилась я.

– Ничего удивительного, – возразила няня. – Откуда ж? Ваш батюшка, граф, большую политику не жалует, а вы сами еще только начали брать уроки у мадам Крисси.

Ох, эта мадам Крисси…

Я непроизвольно нахмурилась, стоило только услышать это имя. Оно было мне неприятно. Крисси Остин была нашей домашней учительницей. Строгая и требовательная, она вместе с ласковой няней отвечала за мое образование. Мадам Крисси, образец истинной бельфернийской леди, свято верила, что мягкость, абсолютная покорность своему супругу, а также почитание императорской семьи – главные добродетели всякой женщины.

Ласково постучав пальцем по моему нахмуренному лбу, нянюшка широко улыбнулась и сообщила, что мой утренний туалет окончен. Я не могла не улыбнуться в ответ, а затем, вскочив с места, закружилась по комнате.

– Наша госпожа – просто глаз не отвести! – сказала няня, любуясь мной.

– Я-то? – Мне оставалось только удивиться.

– Само собой, – ответствовала няня. – Да вы у нас лучше принцессы Лаперты, даром что та первая красавица во всей империи!

В голосе няни прозвучали нотки почти материнской гордости. Ее собственная дочь умерла от болезни совсем маленькой, когда ей не было и годика, и уже после этого виконтесса стала моей няней. Немудрено, что она относилась ко мне практически как к родной дочери. Что ж, как говорится, и ежихе ее ежата милее всего кажутся![1] Вот и в глазах няни я выглядела самой красивой девочкой на свете.

В детстве я, конечно, отчасти верила ее словам, но даже тогда понимала, что все-таки не отличаюсь особенной красотой. Вероятно, моя внешность как раз и была одной из причин, по которой ко мне не сватались.

– Это неправда! – заявила я. – Ничего я не красивая!

– Да честное слово! – возразила нянюшка, глядя на меня с обожанием. – Вы ведь прехорошенькая! Вот гляньте-ка в зеркало!

Я знала, конечно, что была некрасива, но кому не понравятся комплименты! Смущенно улыбнувшись, я взглянула на свое отражение.

Сейчас, будучи еще ребенком, я выглядела значительно лучше, чем Ларриет из будущего. Мои щеки были нежно-розовыми, словно персик, и чуть припухшими, что добавляло мне очарования, а взгляд темно-карих глаз искрился той непосредственностью, которая свойственна одним лишь детям. Нет, я была далеко не красавицей, но из зеркала на меня смотрела весьма милая девочка, и очаровательное платье с лентами очень ей шло. Неловко было признавать, но, пожалуй, вид у меня был довольно-таки кукольный. Я глупо улыбнулась и разгладила свои красиво заплетенные няней косы.

– Ну что? – торжествующе спросила няня. – Ведь хороша же моя госпожа?

– Ну… пожалуй, да, – вынуждена была признать я.

Во взрослом возрасте я стала далеко не красавицей. Я была худой и мрачной – весь мой характер отражался на лице. Благодаря спартанскому воспитанию отца я даже пудрой никогда не пользовалась. В детстве я еще упорствовала в таких девичьих уловках, как повязывание ленточек или вплетение в волосы цветов, но потом решила носить безыскусную взрослую прическу, а одеваться стала в простые коричневые платья прямого кроя и без единого украшения. Я считала, что именно так следует одеваться девушке, которая воплощает собой образец аристократки. Просто убранные каштановые волосы, карие глаза, ничем особенно не примечательные черты лица – неудивительно, что молодые люди на меня не заглядывались.

И при этом в списке смехотворных обвинений, которые были предъявлены мне перед казнью, самое смехотворное – расточительность – стояло на первом месте! Полагаю, это обвинение извлекли исключительно из тех двух фактов, что я была аристократкой и женщиной. Раз я женщина, значит, люблю блеск драгоценностей; раз я аристократка, то наверняка мотовка. В самом деле, зачем обращать внимание на мой подлинный образ жизни! Подписать приговор не глядя – и ладно. С бессмысленной жестокостью император одним махом растоптал и доброе имя моего рода, и мое собственное, пусть и скромное, но все же человеческое достоинство.

О, мерзавец!

Я с ненавистью выдохнула сквозь зубы, сдерживая ругательства, которые сами собой приходили на ум при одной мысли о моем палаче. Расточительство?.. Ну, я покажу ему, что такое расточительство. Мои глаза засветились предвкушением, когда я представила, как сойдусь с ним ближе и заставлю его тратить деньги без счета. Ведь за исключением нынешнего императора, императрицы и их приближенных, похоже, только мне известно, что принцесса Лаперта на самом деле принц Руперт, наш будущий правитель.

В голову пришла было идея пустить слух о тайне «принцессы Лаперты» в стане принца Арнульфа, чтобы заранее устранить Руперта, но вряд ли мать Арнульфа, урожденная герцогиня Арнбах, поверит словам ребенка, которым я сейчас, увы, являюсь. К тому же амбициозная и опытная герцогиня хотя бы раз сама должна была задуматься, не переодетый ли юноша Лаперта.

Герцогиня и принц Арнульф проиграли в той подковерной, но жестокой игре, которая велась вокруг императорского престола в Бельфернийской империи, и ценой их поражения стала смерть. Герцогиня задохнулась во время пожара. На первый взгляд все выглядело как несчастный случай – но я, испытавшая жестокость императора на себе, не сомневалась: ее гибель неслучайна. Принц Арнульф последовал за матерью: его лично гильотинировал император, после того как жестоко расправился со всеми родственниками Арнульфа по материнской линии.

Принц Руперт – вот кто стал… нет, еще только станет! – новым императором. Когда на карту был поставлен императорский престол, Руперт вначале тихо, как змея, залег на дно, чтобы никто не сумел его тронуть, а потом, когда настало время действовать, ни перед чем не остановился, чтобы выжить. Ныне он пока скрывается под унизительной личиной девицы. Но придет время – и он пойдет к трону с огнем и мечом, и меч его будет разить, словно жесточайшая из ледяных зим нашей империи.

Я не могла придумать ни одного способа избавиться от этого жестокого зверя, прежде чем он превратится в безумного императора. А если он все-таки доживет до своего воцарения, то и мне нужно каким-то образом избежать кровавой резни, которая ждет мою семью. Но как?

По всей видимости, единственный для меня способ уберечь отца от гнева императора – не уповать на совесть, которой у этого подлеца отроду не бывало, и не говорить ничего прямо, а, напротив, буквально утопить его в водопадах сладчайшей лести.

Вроде бы справляли день рождения двенадцатилетней девочки, но количество гостей, наводнивших графское поместье, поражало воображение. Вероятно, на самом деле это были люди из разных политических партий, пришедшие заручиться благосклонностью моего отца, который сохранял нейтралитет в политике – и сохранил его до самой смерти. Будучи ребенком, я не замечала всего этого и просто хлопала в ладоши от радости, что столько людей собралось отпраздновать мой день рождения. Дурочка!

Я проклинала свою наивность. Двенадцать лет – это, конечно, совсем мало, и все-таки я могла быть немного проницательнее! Мне следовало понимать, что есть какая-то причина для того, чтобы множество стариков-аристократов, которых я никогда не видала, вдруг накупили кучу подарков и все разом приехали на детский праздник в поместье Белуа.

Интересуйся я хотя бы немного политикой, может, осознала бы, что наш император – жестокий безумец. Вместо того чтобы гордиться непреклонностью отца, мне следовало обеспокоиться, к каким последствиям приведет его упрямое нежелание гнуть спину перед кем бы то ни было.

Ничего этого я не делала. Считая, что аристократ в первую очередь должен заботиться о своем поместье и подавать окружающим нравственный пример, я не задумывалась, каково положение моего отца в свете и какая ответственность на нем лежит. Граф де Белуа, возможно, и не собирался выходить на политическую арену; но отец не понимал, что, несмотря на его собственную позицию, ни император, ни другие аристократы с этой арены сходить не намерены.

Мой отец мог быть замечательным человеком, но в мире не существует людей без недостатков. Я этого не понимала. Я слишком доверяла ему, считала, что он защитит нашу семью от любой напасти – забывая при этом, что он всего лишь человек, и не осознавая, насколько тяжела ноша на его плечах.

Я отыскала отца в толпе, заполнявшей зал. Его лицо показалось мне застывшим: вероятно, его раздражал бесконечный хоровод аристократов вокруг. Мой дорогой отец сейчас был куда моложе, чем в день своей казни, и я усилием воли подавила подступающие к горлу слезы. Волосы у него были точно такого же оттенка, что и кудри Луана, – темно-каштанового, теплого, самого моего любимого цвета.

Прими отец в свое время сторону нашей идеальной императрицы – выжил бы тогда род де Белуа? В ответ на эту глупую мысль я только покачала головой. Де Белуа с давних времен служили опорой старой аристократии, но граф де Белуа, мой отец, ценил свой нейтралитет едва ли не больше жизни. Честный и прямой от рождения, он никогда бы так легко не изменил своим принципам.

Нет. Единственный человек, который может, вернувшись в прошлое, изменить в нем что-либо, – это я сама. Император родился жестоким зверем – таковым он и останется; и мой отец тоже будет таким, каким появился на свет, и не поменяется ни на йоту. Отец не станет подчиняться безумным приказам императора, даже если его детям будет грозить гибель. А значит, меняться придется мне.

Это я буду защищать род де Белуа.

Подобрав подол платья, я бросилась к отцу.

– Папа!

Мое появление первым заметил телохранитель отца, сэр Герман. Он коснулся его плеча, прерывая беседу с незнакомым мужчиной, и указал на меня. Отец обернулся и нахмурился – он явно собирался отчитать меня за то, что я посмела прервать взрослый разговор. Весело кивнув Герману, я бросилась в объятия папы, игнорируя суровое выражение его лица.

– Ларриет, – сухо сказал отец. – Подходя ко взрослым, следует поздороваться.

– Здравствуйте, – быстро бросила я папиному собеседнику, который, казалось, застыл при звуках резкого голоса отца, и снова обернулась к папе, порывисто целуя его в щеки, в жесткую бороду – всюду, куда могла дотянуться.

– Отец, папочка, я так по вам соскучилась! Вы здоровы? С вами все хорошо? – засыпала я его вопросами. – Вы выглядите уставшим!

Отец, кажется, был слегка ошарашен таким неожиданным приливом нежности с моей стороны, и немудрено: я по натуре была не очень-то ласкова.

– Вижу, ты весьма рада своему дню рождения, – наконец сказал он значительно более мягким тоном, гладя меня по голове.

Я спрятала лицо у отца на груди, украдкой вытирая выступившие слезы.

– Отец, живите долго-долго, – прошептала я.

– Ваша светлость, похоже, дочь к вам весьма привязана.

Я обернулась к говорившему. Это был мужчина, с которым отец беседовал до моего появления, – с прямой осанкой, будто проглотивший палку. Криво усмехаясь, он наблюдал за излиянием дочерних чувств. При ближайшем рассмотрении он показался мне знакомым. Я нахмурилась. Кто бы это мог быть?

– С днем рождения, леди Ларриет. Луис Баден к вашим услугам, – вежливо поклонился мне мужчина.

Едва услышав имя, я вспомнила, что знаю этого человека. Луис Баден. Верный пес императора, без единого унаследованного титула ставший во главе имперских рыцарей. Именно он бросил моего отца и Луана в тюрьму, не потрудившись даже объяснить им хоть что-нибудь.

Я безмятежно улыбнулась, укрывая в складках платья сжатые до белых костяшек кулаки. Ублюдок! Я еще не забыла, как проклинала тебя!

– Благодарю вас, сэр Баден!

В ответ на мои слова его лицо вдруг потемнело.

– А как вы поняли, что я рыцарь, юная леди? – поинтересовался он, медленно поглаживая свою бородку.

Хороший вопрос! Мы встретились в первый раз, а у него нет при себе меча. Откуда я могла знать, что он рыцарь, и почему назвала сэром? Вернусь в свою комнату – нужно будет еще раз укусить себя за палец! Ругая себя на чем свет стоит за неосторожность, я широко раскрыла глаза, изображая наивное удивление:

– Вы такой благородный! А раз благородный – значит, наверняка рыцарь!

Луис добродушно рассмеялся. Похоже, мой детский комплимент пришелся ему по душе.

– Вы тоже, юная леди, весьма милы, – любезно сообщил он.

– Знаю! – заявила я и высоко задрала нос, чтобы показать, что не желаю с ним слишком уж любезничать.

Ох… Но, кажется, теперь я выглядела невоспитанной. Я оглянулась на отца, ожидая, что он отругает меня за дерзость, но тот все еще улыбался. Похоже, так подействовал мой прилив нежности к нему. Вот это да!

– Папа, я голодна, – капризно заявила я, закрепляя успех.

– Да, конечно, – мягко сказал отец, приобнимая меня за плечи. – Давай-ка поедим. Луис, вы нас извините?

Выскочка из низов и верный пес императора Баден осклабился, словно не уловил прямого намека:

– Кстати сказать, пожалуй, я тоже проголодался. Юная леди разрешит мне составить вам компанию?

Вопрос был задан тоном, который всерьез не предполагал отказа. Сэр Баден пока еще не стал значительной фигурой на доске, ему еще не пожаловали рыцарства, но он уже готовился превратиться в разящий меч его величества Распериха Первого. Люди любили сэра Бадена за его обходительный нрав – что там, он был приятен даже моему недоверчивому отцу. И уж конечно, он верил, что ему не составит труда понравиться ребенку вроде меня.

Вот только я, услышав его вопрос, громко фыркнула. Я не могла забыть, как он, послушный приказу своего императора, предал доверие отца и отправил его вместе с моим братом на смерть.

– Леди не разрешит, – сказала я ему.

Лицо Бадена омрачилось, он не ожидал подобного ответа. Испытывая удовольствие оттого, что сумела задеть его, я, однако, добавила извиняющимся тоном, избегая встречаться с ним взглядом:

– Я просто хочу поесть наедине с отцом. Надеюсь, вы меня извините.

Отец ничего не сказал, но, похоже, почувствовал мою неприязнь к Бадену. Когда тот отошел, сухо и довольно небрежно поклонившись нам на прощание, я стиснула отворот отцовского камзола:

– Папа!

– Он что, тебе не по нраву? – прямо спросил отец.

– Да… Пожалуйста, будьте осторожны с этим человеком! – пробормотала я. – У меня… у меня очень-преочень нехорошее предчувствие на его счет.

Мой отец был не из тех, кто отмахнулся бы от чужих слов только потому, что это были слова ребенка, но и выслушивать необоснованные обвинения он определенно не желал. Решив на будущее, что мне нужно хорошенько присматривать за отцом, я вывернулась из его рук и шагнула к столу, который ломился от разнообразных яств.

– Ого! – восхищенно сказала я. – Марсель, как видно, постарался на славу!

Брови отца поползли вверх.

– Марсель? – удивленно переспросил он.

Ох, точно. Марсель пока еще был всего лишь помощником повара. Я торопливо помотала головой:

– Не Марсель, конечно же, а наш главный повар, Вернер! Марсель, наверное, я не знаю… резал салаты.

Кусая себя за язык, я заняла место во главе стола. Больше всего на свете мне хотелось пообедать с отцом вдвоем – я сто лет, казалось, не сидела с ним за обедом, – но он велел мне присоединиться к подругам, а сам куда-то ушел. Увы, для него не прошло столько времени, сколько для меня!

За столом уже сидело множество юных аристократок, моих ровесниц. Все они болтали и смеялись, а стоило мне приблизиться – наперебой поприветствовали меня. Я улыбнулась той, с кем была на короткой ноге:

– Трисс! Давно не виделись!

Она засмеялась, вставая, чтобы пересесть ко мне поближе:

– Так уж и давно!

Когда Беатрис двигалась, ее вьющиеся голубые кудри мягко подпрыгивали на плечах, будто это были морские волны. Глядя на эти небесного цвета волосы, я вспомнила ее отца, маркиза де Гортена.

Де Гортен был далеко не так родовит, как мой отец, зато умен, словно старая лиса. Благодаря своему уму он сумел оказаться в числе тех, кто избежал гнева императора. Маркиз был давним другом отца, я считала его все равно что родным дядей. Но когда пришло время, он в одночасье отрекся от былой дружбы и отвернулся от нас.

Как наяву видела его застывшее, жестокое лицо. Я стояла перед ним на коленях, обливаясь слезами, умоляя помочь моему отцу. Он оттолкнул меня, презрительно выплюнув:

– Глупая девка!

Это было жестоко. Невыносимо жестоко! Я стиснула зубы. Знала ли Беатрис, которая была такой же обыкновенной девушкой, как я, о том, как подло ее отец предал моего? О, вряд ли! И все же я чувствовала, что теперь не смогу испытывать к ней прежнюю нежность.

Горюя о нашей утраченной дружбе, я тихонько сжала ее пальцы.

– Что ты? – спросила она меня.

– Да так, ничего, – ответила я.

В отличие от моей пухлой ладошки, рука Трисс была изящной до хрупкости. Трисс вообще всегда была такой стройной, что казалось, подуй ветер, и она улетит. Глядя на ее тонкие, будто птичьи, запястья, я строго спросила:

– Эй, ты вообще ела сегодня что-нибудь?

– Так ведь это ты у нас сегодня виновница торжества, – засмеялась Трисс, будто я сказала глупость. – Кто же осмелится набрасываться на еду раньше именинницы?

Я заставила ее опуститься на стул подле себя и торопливо взялась за приборы, взглядом здороваясь с соседками по столу. Те отвечали мне улыбками.

По девушкам, сидевшим за столом, я могла судить о том, кто из их родителей сейчас наиболее близок с моим отцом. Те аристократы, что не просто сами прибыли на этот праздник, но и взяли с собой семьи, определенно либо уже имели какие-то связи с графом де Белуа, либо стремились заручиться его расположением.

Маркиз де Гортен, граф де Венсан и виконт Хаммель были друзьями моего отца, о которых знала даже я. А ведь, кроме этой троицы, наверняка заводились иные знакомства – люди, которым отец доверял, но о которых я не имела понятия. Теперь у меня была цель: отыскать этих людей и убедить их в будущем замолвить за отца доброе слово перед императором.

Рядом со мной сидела Беатрис, старшая дочь маркиза де Гортена. Рядом с ней – Марианна, вторая дочь графа де Венсана, а напротив нее – Саша, родственница виконта Хаммеля. Я хорошо помнила, что в прошлой жизни именно эти девушки в основном составляли мой ближний круг.

Я оглянулась в поисках новых лиц, но большинство гостей вокруг были мне знакомы – увы, именно их семьи отвернулись от графа де Белуа в день его падения. Я горько улыбнулась. Если все эти люди сегодня так сильно нуждались в моем отце, что даже потратили свое драгоценное время на визит к его малолетней дочери, то почему ни один из них не защитил папу, когда на него обрушился гнев императора?

Лишь на дальнем конце стола мне удалось разглядеть незнакомку. Новенькая девочка, кажется, не встречавшаяся мне ни в прошлом, ни в будущем, ютилась у самого края стола, словно стремясь остаться незаметной. Какое-то время я пыталась поймать ее взгляд. Наконец она робко посмотрела на меня в ответ. Ее кругленькое, покрытое веснушками личико было мне абсолютно незнакомо. Кто это такая?

– Простите, леди! – позвала я ее. – Мне кажется, я вас раньше не встречала… Как ваше имя?

Девочка посмотрела на меня с таким испугом, словно боялась, что я ее сейчас ударю.

– Ох… н-не зовите меня так, госпожа! – умоляюще проговорила она. – Я вовсе не такая высокородная. Я не… я н-не леди.

Стоило девочке заявить, что она не леди, как за столом немедленно начали шептаться. Марианна де Венсан, поморщившись, грациозно прикрыла ладонью нос.

– Кажется, здесь дурно пахнет! – проговорила она. – Кто пустил простолюдинку за графский стол?

Теперь на девочку были устремлены все высокомерные, пронзительные взгляды присутствующих. О, я хорошо знала эту врожденную аристократическую гордыню благородных девиц, сидевших за моим столом! Вот только на собственном опыте убедилась, как безжалостно могут предавать эти благородные аристократы, еще вчера призывавшие к морали и справедливости.

Когда отец умер, яростнее всех за него вступились простые люди его графства. Бесправные, не имевшие никакого политического веса, вассалы графа де Белуа дошли до самой столицы, чтобы выступить против бесчинств императора. Они были вооружены лишь лопатами и вилами – и все до одного пали от меча Луиса Бадена, командовавшего обороной столицы.

Император был тираном и с презрением относился к простому люду. Но если даже этот простой народ, ничего не понимавший в государственных делах, и то восстал против убийства моего отца, называя его несправедливым, – не означало ли это, что отца действительно казнили напрасно?

Мои кулаки сжались под низко свисавшей скатертью. Я чувствовала эти холодные, презрительные взгляды, обращенные сейчас к бедной девочке, словно они были нацелены на меня. Точно так же, сверху вниз, смотрели эти люди и на вассалов моего отца, вместе со мной скорбевших о его кончине.

Взгляд девочки растерянно метался от одного лица к другому, пока наконец не встретился с моим. Я ободряюще улыбнулась ей – улыбка, правда, вышла немного кривой, потому что у меня спазмом сдавило горло.

– Леди де Венсан! – позвала я.

Марианна все еще прикрывала нос своей узкой, изящной ладонью. Она повернула ко мне голову, видимо рассчитывая на поддержку с моей стороны.

– Да, графиня де Белуа, – улыбнулась она. – Вы что-то хотели мне сказать?

Марианна говорила мягко, как подобает образованной девушке из благородного семейства. Тон ее выражал приличествующее почтение к статусу собеседницы, то есть меня. И тем не менее я не удержалась от усмешки, отлично зная, что все наше с ней образование суть бесполезная ложь и тщеславие, и ничего более.

– Вы ведь сегодня не купались, не так ли? – сказала я. – Только нанесли духи.

Лицо Марианны застыло.

– Да, – медленно ответила она. – И что же?

– От вас часто пахнет потом, – объяснила я. – Вот почему вы используете так много духов. Но когда жуткий запах парфюма смешивается с запахом пота, вонь получается невыносимая.

– Что?! – ахнула Марианна.

Я продолжала:

– Знаете, леди де Венсан, я… немного брезглива. А от вас просто воняет. Прямо невозможно терпеть.

– Это не от меня! – Лицо Марианны покраснело от гнева.

– От вас! – возразила я. – Совершенно точно пахнет с вашей стороны, леди де Венсан! Ух, как же ужасно пахнет!

Я состроила гримаску, будто меня вот-вот вырвет, и отвернулась от Марианны. Остальные девушки переглядывались, посматривая на нас и округляя глаза, но никто не пришел Марианне на помощь. Сегодня я была главным лицом на этом празднике, и всем дочкам аристократов наверняка было строго-настрого велено показаться мне, дочери графа де Белуа, с самой лучшей стороны. Таковы они были – девушки, которых я считала своими подругами и которым верила.

– Ларриет! – все-таки шепнула мне одна из них. – Ты грубишь!

– Ох, извините за гру… – не договорив, я зажала рот, притворяясь, что меня снова мутит.

Беатрис вдруг хихикнула и сочувственно похлопала меня по спине. Марианна де Венсан вскочила, прожигая меня и Трисс взглядом. Вслед за ней, повинуясь еще одному гневному взгляду, поднялись две ее подруги. Все три выбежали из-за стола, даже не попрощавшись, – что было, между прочим, весьма невежливо. Но, разумеется, я не стала их останавливать!

Когда они ушли, я заявила, радостно улыбаясь:

– Ну, кажется, теперь мне гораздо лучше!

Остальные девочки, многие из которых так и не поняли, что произошло, вынужденно засмеялись.

– Давайте есть! – сказала я. – Умираю от голода.

Отрезав кусочек мяса, лежавший на тарелке передо мной, я быстро отправила его в рот. Девочка, которую я защитила, все еще не дотрагивалась до своих приборов – вероятно, думала, что Марианну выгнали из-за нее. Прожевав кусочек нежной говядины, я помахала ей рукой.

– Ваше имя, – сказала я. – Как, вы говорите, вас зовут?

– Мое имя – Тори Фассбендер, госпожа высокородная графиня, – осторожно ответила та.

Я сморщила нос от такой церемонности.

– Все в порядке. Можете говорить проще.

От удивления девочка широко раскрыла глаза: видимо, она не ожидала такого дружелюбия в свой адрес. Оставив ее в замешательстве, я тем временем пыталась вспомнить, где же раньше слышала ее фамилию – не так много простолюдинов вообще их имели. Фассбендер, Фассбендер…

Я тихо охнула, наконец сообразив. Тори Фассбендер! Я знала ее как Тори Фассбендер-Вельнерум. Титул ее был самым высоким в империи – и совсем не соответствовал робкой простолюдинке, сидевшей сейчас за моим столом. Тори Фассбендер была женщиной, которую император сделал своей императрицей, несмотря на все возражения дворянства… и которую убил собственными руками на следующий день после свадьбы. Неужели это она?..