Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1

Я едва могла поверить своим глазам. Одежда на девочке была настолько бедной, что выглядела она практически нищенкой. Дурно сшитое платье из самой простой материи висело на ней мешком, словно она регулярно недоедала. Более того, по всей видимости опасаясь, что платье и вправду с нее свалится, она еще и подвязала его каким-то дешевым шнурочком. На лице ее ясно читались робость и даже страх. И она-то станет императрицей?..

Стоило в это верить или нет, но я ведь, в сущности, даже не помнила, как она выглядела: императрице довелось пробыть на троне всего лишь сутки. Я сама видела ее только раз, и то издали, в день коронации, когда она ехала в открытой карете по улицам столицы. Ее имя и черты лица, весьма смутно запечатлевшиеся в памяти, – вот и все, что мне от нее осталось.

Так вот, значит, какой она была!

Я смотрела, как худая словно щепка Тори Фассбендер торопливо и почти не жуя заглатывает кусочки мяса, низко склонившись над тарелкой. Со своими жесткими, бледно-золотыми волосами, похожими на золотые кудри императора, только гораздо более непокорными и затянутыми в небрежный хвост, она выглядела гораздо младше меня.

Сколько же ей сейчас – лет восемь, девять? Скорее всего, она моложе императора… Когда тот женился на ней, она, будто в сказке, в одно мгновение превратилась из простолюдинки в императрицу – и умерла, не пробыв в этом тяжелом и высоком статусе и дня. Когда по столице поползли слухи, что супруга императора умерла от его руки на следующий день после свадьбы, люди, еще не знавшие, насколько наш император безумен, предполагали, что она, вероятно, совершила прелюбодеяние. Ненавидевшие ее представители знати немедленно выдали необоснованные слухи за факты: мол, она была шпионкой, а то и давней любовницей принца Арнульфа, замышлявшей убийство императора. Вот так императрицу, пробывшую на троне меньше суток, посмертно осудили – и она канула в Лету.

Я сама отчасти верила в эти ничем не подкрепленные обвинения. Поведение императора, конечно, было непозволительным, но не мог же он убить собственную жену без причины. Вот только была ли она действительно виновата? Император отыскал ее неизвестно где; ее происхождение оставалось настолько туманным, словно она упала с неба, – но правитель тем не менее настоял, чтобы именно она стала его императрицей. Большинство аристократов и без того относились к простолюдинам как к животным, здесь же недовольными остались даже самые снисходительные представители бельфернийской знати. Надо полагать, между императором и дворянами произошла нешуточная схватка по поводу этого брака.

Отец тоже осуждал сына. Правда, его больше беспокоило не происхождение жены императора, а ее непроверенные моральные качества. Фассбендеры были довольно крупными торговцами для того времени, но ни о главе семьи, ни о его дочери Тори ничего толком не было известно. Отец сомневался, способна ли Тори Фассбендер стать настоящей императрицей, сможет ли она как следует служить своей стране. Однако, прежде чем у нее появилась возможность как-либо послужить империи, она погибла от рук собственного мужа.

Я ничего не знала об отношениях императорской четы. Отчасти потому, что меня это не интересовало, отчасти потому, что об отношениях между безумным императором и однодневной императрицей ходило огромное количество слухов, но практически ничего нельзя было сказать наверняка. Согласно этим слухам, императрица была то ничтожной женщиной, которая вертела высшими слоями общества, то виллетанской шпионкой, а то и вовсе бывшей любовницей принца Арнульфа, которого, как известно, император убил еще раньше. Правитель использовал жену, любил ее или был к ней равнодушен – все это определял конкретный слух. Я лично склонялась к мысли, что он ее использовал, потому что император, которого я знала, никого любить был не способен.

Я не имела понятия, когда император познакомился с Тори Фассбендер, но подумала, что отношения между ним и моим отцом должны были ухудшиться именно после ее появления. Отец вообще никогда не проявлял особенного интереса к делам правящей семьи. Ему не нужна была власть, поэтому он жил тихо, не посещая дворец, если только его туда не вызывали. Но отцу не нравилось, что император погубил принца Арнульфа, своего единокровного брата, за то, чего тот еще даже не совершил. И скорее всего, именно после гибели однодневной императрицы началось его скрытое противостояние правителю. Ведь, вместо того чтобы жить с Тори Фассбендер долго и счастливо, раз уж он сделал ее своей женой против воли всех придворных, император казнил ее в собственной спальне без суда и следствия. И погибла она не от рыцарского меча, а была застрелена из охотничьего ружья императора, словно добыча на охоте. Моего отца глубоко потрясла эта драма.

Именно тогда он, прежде всегда сторонившийся дел правителя, впервые сам обратился к нему. Графа де Белуа многие уважали, к его мнению прислушивались, и вслед за отцом немало дворян начали осуждать безумную выходку императора. Но, увы, именно на отца в результате обратился весь императорский гнев. Его столичный особняк и все имущество конфисковали, а сам он был унизительно лишен титула. Но даже после этого граф де Белуа не перестал высказывать свое мнение – и в конце концов был казнен.

Теперь же я была совершенно беспомощна перед этой девушкой, ставшей причиной гибели моей семьи, хотя она и не была в этом виновата. Разве могла я помешать Тори стать женой императора? Хотя, если бы тот не заставил ее стать своей императрицей, мой отец, вероятно, не оказался бы в оппозиции к власти. Теперь мне оставалось только молиться, чтобы Тори и Руперт никогда не узнали друг друга.

Вероятность, что Тори пока еще не встретила своего будущего супруга, была отнюдь не нулевой – учитывая, насколько плохо она выглядела. Судя по ее внешности, «Торговый дом Фассбендера» еще не существовал или был основан совсем недавно. Сейчас, не имея ни гроша за душой, познакомиться с принцем Рупертом (пока еще принцессой Лапертой) для Тори Фассбендер было равносильно чуду.

Минутку. А как же она тогда попала на мой день рождения?

Я нерешительно окликнула Тори, чувствуя себя немного виноватой из-за того, что отрываю ее от еды, которую она так жадно поглощала:

– Леди Фассбендер!

– Да, госпожа? – Она испуганно подняла голову, глядя на меня своими ясными зелеными глазами.

– А как вы оказались на моем празднике?

– П-п-простите меня, госпожа! – Она окончательно испугалась.

– Да нет же! Я вас не обвиняю, мне просто интересно!

– Я – с-служанка ее высочества принцессы Лаперты, – объяснила Тори, слегка заикаясь. – И ее высочество велела мне… она отправила меня…

Я тускло улыбнулась. Итак, они все-таки уже встретились! Подумать только, императрица когда-то была фрейлиной нашего императора! Такого уж точно никто предположить не мог.

– Так, значит, – сказала я, – это ее высочество прислала вас ко мне на день рождения?

– Да, госпожа, – прошептала Тори.

Я ничего не ответила, а она вскочила на ноги, глядя на меня с тревогой и считая, видимо, что я разгневалась. Взгляды гостий, успевших уже углубиться в свои тарелки, вновь обратились к ней. Побелев от испуга, она прикусила костяшки своих тоненьких пальцев:

– Прошу прощения, леди графиня! Простите меня, простите! Ее высочество отдала мне приказ не подумав, и я посмела сесть туда, где мне не место! – Она сделала шаг назад, явно собираясь обратиться в бегство.

Я торопливо вскинула руку, удерживая ее на месте:

– Я вас не прогоняю! Просто удивилась, что вас прислала сюда принцесса Лаперта, а не принцесса Найджел, вот и все. Пожалуйста, останьтесь и пообедайте с нами!

Разумеется, императорской семье было отправлено приглашение на мой двенадцатый день рождения, ведь это был такой важный праздник для нашей семьи. Но вообще-то и моя матушка, которая этот праздник организовывала, и я сама имели лишь весьма условное отношение к правящей императрице. Пока дом де Белуа не пал, он не был заметно связан с императорским дворцом, а когда дворец обратил на де Белуа свой взор, то принес семье смерть.

Я и понятия не имела, что принцесса Лаперта – нет, точнее, император Расперих Первый! – когда-то присылала свою фрейлину на мой день рождения. Само собой, в свои двенадцать лет я не заметила ее, жавшуюся у самого краешка стола, среди прочих знатных девиц. К тому же фальшивую принцессу мне тоже не довелось увидеть. Впервые мы встретились лицом к лицу, равно как и вообще осознали существование друг друга, уже после того, как Руперт стал наследным принцем.

Я вспомнила свою первую встречу с ним. Императорский бал, на который меня пригласили в шестнадцать лет, и единственный и неповторимый наследный принц Бельфернийской империи, сиявший ярче любой драгоценности на этом балу.

Беатрис при виде него буквально затрепетала от восхищения, и я тоже зачарованно смотрела на нашего наследного принца, пока не замечая жестокости, уже проступавшей в его чертах. Он поздравил меня с дебютом и представился так непринужденно, словно в самом деле только что узнал о моем существовании. Однако он уже присылал свою фрейлину на мое двенадцатилетие – а это означало, что он знал о моем существовании задолго до падения дома де Белуа.

Он знал. Император знал обо мне!

Я стиснула руки, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Нет, конечно же, не было ничего странного в том, что будущий наследный принц стремился заручиться поддержкой графа де Белуа и потому знал о существовании его единственной дочери, то есть меня. Странным выглядело не это – а то, что позднее он притворился, будто ему не известно о моем существовании. Он присылал свою служанку на мой день рождения, когда мне было двенадцать, а четыре года спустя сделал вид, что впервые слышит мое имя.

– Госпожа, – робко позвала Тори. – Вы… вы точно не сердитесь?

Думая о скрытых мотивах императора, я хмурилась, сама того не замечая, но, услышав вопрос девочки, быстро взяла себя в руки и кивнула. Весь стол замер, отложив в сторону приборы и слушая наш разговор. Я взглянула на Тори, которая жалко горбилась у своего места, не смея ни толком сесть, ни выпрямиться, и обратилась к ней ласковым голосом:

– Я в самом деле не сержусь! Я просто счастлива, что ее высочество ко мне так внимательна. Вы ведь передадите ей мою глубочайшую благодарность?

– Да-да-да! – торопливо подтвердила Тори. – Как пить дать, обязательно передам, госпожа графиня!

Я улыбнулась оттого, как она сбилась с высокопарного языка придворных на живую простонародную речь. Было ясно, что она еще недолго пробыла во дворце. И поношенное платье, и простые манеры – все с головой выдавало, что Тори стала фрейлиной совсем недавно. Но как могла императорская семья взять этого нелепого ребенка во фрейлины к своей принцессе, какой бы политически слабой эта принцесса ни была?

– Тори, – сказала я, – а вы, наверное, недавно служите Лаперте?

– Тому уж неделя, как я у ее высочества, – ответила она.

– Да, и впрямь совсем недавно!

Я собиралась расспросить ее подробнее, как она стала фрейлиной, но вдруг осознала, что мы с ней привлекаем к себе слишком много внимания. Даже Беатрис уже странно смотрела на меня, удивляясь моему интересу к простолюдинке. Делая вид, что не замечаю ее взгляда, я продолжала есть как ни в чем не бывало – благо самые вкусные блюда на столе располагались ближе к месту именинницы, то есть ко мне.

На длинном столе, покрытом тончайшей кружевной скатертью, вперемешку были расставлены розетки с малиновым и вишневым вареньем, кнели из баранины, супницы с крем-супом, стоял торт-медовик, истекавший свежайшим пчелиным медом, и горой на блюде лежали пирожные с густым шоколадом внутри. Сладостей было так много, что с первого взгляда и не поймешь, что здесь десерт, а что – основное блюдо. А все потому, что в детстве я обожала сладкое. Вернер, главный графский повар, редко готовил что-то подобное, заботясь о моем здоровье, – но сегодня, похоже, изменил собственному правилу ради моего дня рождения. Вот только мне, взрослой, на этом детском столе есть было практически нечего: с возрастом мои вкусовые предпочтения поменялись, и теперь все эти сладости были мне в тягость.

Беатрис с тревогой смотрела, как я вяло ковыряю десертной вилочкой пирожное, которое в свои двенадцать смела бы с тарелки в мгновение ока. Наклонившись в мою сторону, она легко коснулась своей маленькой рукой моего лба и спросила, глядя на меня с искренним беспокойством:

– С тобой все хорошо? Не заболела ли?

– Нет, а что? – отозвалась я, чувствуя себя довольно глупо.

Беатрис вздохнула:

– Ты даже не притронулась к шоколадному пирожному. А оно ведь твое любимое!

– Да просто что-то аппетита нет, – объяснила я, для убедительности покачав головой. – Все в порядке.

Но Трисс продолжала смотреть на меня с подозрением.

– Неправда! – сказала она. – Когда ты однажды приболела и не могла доесть свой суп, ты и тогда уплела целый сладкий пудинг вместо него. Точно хорошо себя чувствуешь?

Я неловко рассмеялась в ответ. Неужели я и правда когда-то настолько любила сладкое? Похоже, так и есть – теперь я припомнила, как ругался повар Вернер, утверждая, что «если так пойдет дальше, то у нашей барышни от сластей начнется ожирение».

– Ну, – сказала я, – теперь после твоего вопроса мне и в самом деле кажется, что меня немного лихорадит.

Чтобы усыпить бдительность Трисс, я слегка закашлялась и постаралась принять вид больной. Мне хотелось спокойно подумать об императоре и Тори, поэтому возможность под таким предлогом покинуть стол была мне, пожалуй, на руку.

Трисс подозвала к нам Бойда. На ее лице при этом отразилось мрачное удовлетворение врача, поставившего тяжелый, но верный диагноз. Бойд, ранее поглощенный обслуживанием гостей, немедленно оставил все и быстро подошел к нам, тревожно всматриваясь в мое лицо:

– Вам плохо, миледи?

– Нет-нет, – ответила я. – Просто немного болит голова.

– О небо! – тихо сказал он, глядя на мою тарелку. – Вы что же, даже торта не попробовали?!

Ничего более не говоря, он подхватил меня на руки, как ребенка. Ну нет, я ведь не собиралась притворяться, что мне до такой степени плохо и я не способна идти сама!

– Вы, похоже, серьезно больны, леди, – озабоченно сказал Бойд. – Возможно, подхватили какую-нибудь инфлюэнцу. Сейчас позовем доктора Эйли.

– Что? Нет! – возразила я. – Бойд, в этом нет необходимости!

– И то верно. Если наша барышня так разболелась, что даже и шоколад не жалует, одного доктора Эйли может быть недостаточно.

– Что? – ужаснулась я.

– Доложу его светлости и немедленно вызову из столицы опытного врача, – сообщил он. – Что-то наша леди часто стала болеть…

Да не больна я! Стремясь показать Бойду, что мне вовсе не так уж плохо, я всплеснула руками, но тот, похоже, решил, что я корчусь от боли, поэтому ускорил шаг, прижимая меня к груди.

– Ох, леди! – горько причитал он на ходу. – Как же так – захворали в свой день рождения!

– Да мне не так уж… – попыталась возразить я, но он бесцеремонно перебил меня, окликая Луана, стоявшего в дальнем конце коридора:

– Молодой господин! Где сейчас его светлость граф?

Я не могла даже представить, что одно несчастное пирожное, которое я не съела, вызовет такую панику. Вместо того чтобы ответить Бойду, Луан бросился к нам со всех ног, впиваясь в меня тревожным взглядом:

– Что с ней, Бойд?!

– Миледи очень плохо, – замогильным тоном сказал Бойд.

– Да нет же, Луан! – попыталась было вмешаться я. – Я вовсе не…

– Они не съели ни крошки шоколадного пирожного, – ужасным голосом доложил Бойд. – Медовик изволили ковырять вилочкой. А ведь только вчера мадам Крисси их ругали за то, что они схватили пирожное обеими руками с тарелки и затолкали в рот!

– Сестрица! – воскликнул Луан, вслед за дворецким меняясь в лице. – Вам очень плохо?!

От этой искренней тревоги в голосе брата мне стало не по себе. Я всего лишь не съела свой десерт, а они уже решили, что я смертельно больна. Что же я была за сладкоежка такая?! Даже отец, услышав слова Бойда о том, что меня едва не стошнило при виде любимого лакомства, побледнел как полотно! Они с Луаном лишь качали головами с одинаково мрачным выражением на похожих лицах, хотя я продолжала настаивать, что не так уж плохо себя чувствую и мне не нужен наш семейный доктор.

Успокоились они только после того, как доктор Эйли осматривал меня три часа кряду, прежде чем объявить, что я здорова. Впрочем, нет, не успокоились, а лишь притворились успокоенными. Стоило доктору Эйли, вежливо поклонившись на прощание, выйти из моей комнаты, как отец обернулся к сэру Герману.

– Похоже, – сказал он, – ни доктор Эйли, ни сама Ларриет не могут нам сказать, что именно произошло. Отправляйтесь в столицу, привезите лучшего лекаря из тех, кого сумеете найти.

– Отец! – Я была возмущена этой нелепой решимостью папы во что бы то ни стало меня вылечить. Доктор Эйли был весьма опытным врачом, за чьи услуги мама платила немалые деньги. Отец же всегда недолюбливал его, потому что Эйли был уроженцем Виллетана, и вот теперь дошел даже до того, чтобы усомниться в поставленном им диагнозе. Узнай мама, что отец так отнесся к этому врачу, она была бы страшно огорчена.

Отец тем временем успокаивал меня, мягко забрав мою ладонь в свою:

– Ларриет, потерпи еще немного, хорошо? Я отыщу для тебя настоящего врача, а не этого шарлатана. – На его лице не было и тени сомнения в собственной правоте.

– Отец, может быть, мне следует поговорить с мамой и попросить ее нанять нам нового семейного доктора? – вмешался Луан. Он выглядел не по возрасту серьезным и сосредоточенным.

Я в недоумении уставилась на своего младшего брата, чье лицо сейчас застыло, словно у солдата, уходящего на войну. Они с отцом прямо-таки упорствовали в своем желании сделать из меня тяжелобольную!

– Луан, – сказала я, – доктор Эйли – отличный врач!

Он меня даже не слушал. Я надулась, возмущенная тем, что ни отец, ни брат, похоже, вовсе не прислушиваются к моим словам. Отец серьезно кивнул Луану, делая вид, что не замечает моего кислого лица, и всецело соглашаясь с тем, что мама неудачно выбрала семейного эскулапа.

– Беда вашей матушки в том, что она не разбирается в людях, – сказал он. – А я ведь говорил ей, что не следует нанимать на службу виллетанца, который к тому же увлекается магией!

Пообещав себе, что обязательно расскажу маме о папиных предрассудках относительно виллетанцев, я попыталась еще раз воззвать к его благоразумию:

– Папочка, клянусь вам, я в самом деле здорова!

– Это виллетанский шарлатан утверждает, что ты здорова, – отрезал отец. – Но о каком здоровье может идти речь, если моя девочка даже не съела свой торт!

Появилось ощущение, что я разговариваю со стеной. Было невыносимо стыдно перед доктором Эйли, в одночасье превратившимся в шарлатана. Мысленно попросив прощения у человека, который проведывал меня всякий раз, когда мне случалось занемочь или простудиться, я приподнялась на кровати, куда меня уложили. Но – ох! – Луан, бдивший у изголовья, тут же ощутимо нажал на мое плечо, заставляя упасть обратно в подушки. Вот поросенок!

Я сурово взглянула на него, приподняв одну бровь. Он смотрел на меня с улыбкой. Похоже, я слишком его разбаловала.

– Сестрица, лежите, пожалуйста, – вежливо сказал он.

– Я не больна!

Все без толку. Даже не притворяясь, что он меня слушает, Луан сунул мне под мышку градусник. Он повторил эту процедуру несколько раз, но моя температура оставалась нормальной. Тогда он распорядился принести другой градусник, предположив, что этот неисправен. Я чувствовала себя как в ловушке. Надо было просто съесть несчастное пирожное! Да знай я только, что мое пренебрежение шоколадом вызовет такое беспокойство, – не оставила бы ни крошки на тарелке.

– Луан! – взмолилась я, стряхивая руку брата с плеча и чуть не плача. – Мне в самом деле не плохо. Я совершенно здорова, разве что голова слегка побаливает!

Вызывать столичного доктора – сколько же это будет стоить! Из-за отцовской экономии живя в спартанских условиях, я заранее тосковала от необходимости платить стороннему врачу, к тому же за лечение несуществующей болезни.

– Столичный доктор обойдется нам в целое состояние! – попыталась я урезонить брата. – Особенно если он даже не нужен…

– Это не вопрос денег, сестрица, – хмурясь, отрезал Луан.

Я сдалась. Да зовите кого хотите: хоть доктора, хоть шамана – кого угодно!

– Только маме ни слова, – мрачно сказала я. – Ладно?

Что бы там ни считали отец и Луан, я совершенно точно не хотела причинять лишнее беспокойство нашей хрупкой матушке. Ей и без того хватало забот. Тем более что в детстве у меня было довольно слабое здоровье, поэтому мама нередко сиживала у моей постели во время болезней. А уж после того, как я переболела корью, проведя несколько дней на пороге жизни и смерти, она начала и вовсе патологически тревожиться обо мне. Если сейчас ей донесут, что я заболела, она этого не вынесет.

Правильно поняв причину моей тревоги, отец вздохнул и погладил меня по голове.

– Хорошо, – примирительно сказал он. – Аманда ничего не узнает.

Только тогда я успокоилась. Ладно, в конце концов, все было не так уж скверно – полежать в постели в одиночестве, дожидаясь врача, и собраться с мыслями. Ведь минуло всего несколько часов с тех пор, как я вернулась в свои двенадцать лет, и в моей голове все еще царил хаос. Просто чудо, что я не тронулась умом от всего этого. Я не была больна так, как того боялись отец и Луан, но внутренне совершенно вымоталась.

Я отчетливо помнила последние мгновения своей жизни. И неудивительно, ведь меня казнили буквально вчера. Я помнила, как мне нанесли смертельный удар, помнила во всех деталях, как именно умирала. Я так хорошо помнила все это, что даже сейчас, будучи живой, не могла перестать внутренне содрогаться. Я совершенно точно погибла на той гильотине, и мне было восемнадцать. Мне отрубили голову, словно скотине, предназначенной на убой, – таков был бесславный конец всех подлых преступников в нашей империи вне зависимости от того, насколько благородная кровь текла в их жилах!

Сейчас, посреди холодного зимнего дня, я вспоминала, как в жаркий летний полдень лезвие гильотины рассекло мое горло. Я помнила леденящий душу хруст, когда оно упало с высоты, – и… всё. Не было ни ужасной боли, ни моей окровавленной головы, вприпрыжку катящейся по помосту: моя смерть оказалась совсем беззвучной.

Я помнила свою гибель слишком отчетливо, чтобы не удивляться сейчас, почему все еще дышу. Но когда я открыла глаза, мне вновь было двенадцать и мой отец, моя матушка и мой брат вновь были со мной, словно так распорядились высшие силы. Я боялась, что все это лишь мои предсмертные видения. Что, если, попусту обрадовавшись, я вновь очнусь под палящими лучами? А император издалека будет наблюдать за моей агонией.

– Сестрица, – тихо позвал Луан, сжимая мою ладонь. Он почувствовал мой страх, хотя я ничего не говорила.

Я медленно успокаивалась, держа его теплую руку в своей. Какой бы реальной ни была моя смерть, живое тепло в ладони было еще реальнее. Я встретилась глазами с обеспокоенным взглядом Луана и улыбнулась. Мой маленький братец был ответственным не по годам – таким я его и помнила. Может быть, он стал серьезным из-за такой старшей сестры, как я, – зажатой, постоянно болеющей, на которую ему ни в чем нельзя было положиться? Впрочем, в качестве компенсации он пустился во все тяжкие, когда сам повзрослел.

– Не волнуйтесь, сестрица, – сказал он. – Вы наверняка не так уж тяжело больны.

Стало быть, когда я твердила ему, что не больна, он пугал меня тем, что это что-то опасное, а теперь вдруг принялся уверять, что ничего страшного со мной не происходит! Я расхохоталась от такой непоследовательности.

– Ты ведь говорил, что я очень больна! – напомнила я ему со смехом.

– Ну, доктор Эйли не нашел ничего серьезного, – смутился братец. – Но мы сейчас вызовем доктора из столицы, и тогда уж вы быстро поправитесь.

Ну да, ну да. Особенно если учесть, что я вообще не болею.

Я шумно вздохнула и посмотрела на отца: он успел сесть по другую сторону моей постели, напротив Луана. Теперь левой рукой я держалась за брата, а правой – за папу, и оба смотрели на меня с одинаково тревожным выражением карих глаз. Может быть, я выглядела сейчас смешно, но мне было так хорошо держать их обоих за руки! Ощущая тепло их ладоней, я наконец-то осознала, что в самом деле вернулась к жизни, и на мои глаза немедленно навернулись слезы. Я-то думала, что уже выплакала их все утром, когда увидела няню и Луана в первый раз, ан нет – кое-что еще, оказывается, осталось!

Стоило мне зашмыгать носом, как отец и брат, и без того встревоженные, окончательно заволновались и стали торопить сэра Германа.

– Вы еще здесь?! – резко сказал ему отец. – Ларриет плохо, разве вы не видите?