Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1

– Пожалуйста, сэр Герман, отправляйтесь в путь скорее! – Луан нахмурился вслед за ним. – Почему вы медлите? Торопитесь, я сообщу вашей супруге, что вам пришлось уехать.

Как будто телохранителю мало было папиных приказов! Ему и так предстояло срочно отправиться в далекую столицу, даже не попрощавшись с женой! Я подняла руку, пытаясь заставить Луана замолчать, но тот упрямо смотрел только на телохранителя. Сэр Герман, в свою очередь, быстро ходил по спальне, складывая в дорожную сумку деньги, карту дорог, верительные грамоты де Белуа и прочее, что могло понадобиться в пути. Закончив, он молча вышел из комнаты, повинуясь приказу. На его лице при этом читалось огорчение из-за того, что ни отец, ни Луан даже не заметили его стараний.

«О, простите меня, добрый рыцарь!» – мысленно воскликнула я и немедленно поклялась себе позже отблагодарить и доктора Эйли, и сэра Германа за их труды.

Я продолжала плакать. Все это время отец беспомощно сидел подле моей кровати: он совершенно не умел успокаивать плачущих детей. Наконец, наплакавшись, я притворилась, что сплю, и только тогда он позволил себе крадучись выйти из комнаты.

Я ждала, что Луан последует за ним, но братец, видимо, понял, что я просто притворялась, чтобы отец поскорее ушел. Когда он вышел, Луан с размаху сел обратно на кровать, потеснив меня, и я медленно подняла веки.

Луан смотрел на меня сверху вниз не мигая. В вечерних сумерках его глаза казались почти бархатно-черными. Мои были такого же цвета, только оттенок иной: у Луана это был глубокий ореховый, безумно красивый и теплый, а мои глаза были куда светлее и невыразительнее.

Протянув руку, я легонько дернула его за кудри. Луан послушно закрыл глаза, не уклоняясь от этой ласки, словно был к ней привычен. Я улыбнулась: уже давно он не подчинялся мне столь охотно.

– Вот бы ты и впредь не избегал моих рук, братик, – пробормотала я.

– Не буду, – тихо ответил он.

О, будет!

Я убрала руку, с тоской предвидя будущее, которого Луан еще не ведал.

– Утром вы говорили мне, что будете любить меня, кем бы я ни стал, – вдруг сказал он.

– Да, – просто ответила я.

От этого моего признания Луан вдруг широко распахнул глаза. На его лице, как обычно, ничего не отражалось, но я готова была поклясться, что в его взгляде на мгновение промелькнула улыбка.

– Я тоже, – сказал он, – буду любить вас, сестрица. Кем бы вы ни стали.

– Что? – растерянно спросила я.

– Не болейте, – шепнул Луан.

И прежде чем я успела удержать его, чтобы узнать, что он имел в виду, брат поднялся и быстро вышел из комнаты. Провожая глазами его затылок, я тихо усмехнулась.

Слезы у меня все текли и текли, не останавливаясь, но я решительно вытерла их рукой, и после этого зрение слегка прояснилось.

Моя комната в двенадцать лет выглядела точно так же, как и за день до моей смерти. Разве что сейчас, благодаря плотным шторам из красного бархата, которые отец задернул перед уходом, здесь царил полумрак.

Я любовалась изящными очертаниями мебели в полутьме своей спальни, словно до боли знакомым пейзажем. Я любила весь наш прекрасный старинный дом, но особенно свою комнату, которую дедушка, как мне говорили, спроектировал сам. Та весна, когда родился Луан; то лето, в которое мы выезжали в столицу на прогулки; и осень, которую так любила моя матушка; наконец, зима, когда поместье Белуа было прекраснее всего, – эта комната стала свидетелем всех времен года в моей жизни, в ней я выросла.

Деревянная панель на стене, где с моих лет семи золотыми чернилами отмечали мой рост, тоже была на месте. Подойдя к ней, я провела ладонью по золотистым отметинам, пока что не покрывшим и половины пути наверх, – и с ужасом осознала, что уменьшилась в росте. Нет, по меркам двенадцатилетнего ребенка я все еще не была коротышкой, но сейчас стала на целую голову ниже, чем в мои восемнадцать. А это значило, что когда я стану взрослой, то прибавлю в росте не так уж и много.

Я перестала расти, когда мне было четырнадцать – чуть раньше, чем остальные дети. Помнится, меня так злил мой маленький рост, что однажды при очередном измерении я даже нарочно привстала на цыпочки, чтобы быть повыше. Луан всегда был высоким и худым – он пошел в нашу маму. Когда он увидел, как я, стоя на цыпочках, старательно рисую над головой золотую отметину, то страшно развеселился, за что потом и был наказан отцом.

Я начала мерить комнату шагами, страшно недовольная своим маленьким – чуть меньше, чем у прочих! – ростом. Не следует ли мне включить в рацион побольше овощей или чего-нибудь такого? Смогу ли я стать выше, если с сегодняшнего дня начну правильно питаться и заниматься спортом?

У дворян было принято менять комнаты вместе со сменой сезона, но я не любила перемен и поэтому год за годом упрямо оставалась в своей опочивальне. Матушка несколько раз предлагала мне переехать в другую комнату, попросторнее, но я ни за что не хотела покидать своей любимой спальни. Мне нравилась романтичная история ее появления: говорили, что дедушка когда-то своими руками спроектировал ее для бабушки. Поэтому, за исключением установки новых оконных рам взамен старых рассохшихся, да еще перекладки пары скрипучих половиц, я не позволяла заменить в ней даже дверную ручку.

Тем не менее сейчас некоторые уголки спальни выглядели иначе по сравнению с тем, какими я запомнила их в свои восемнадцать. Осмотревшись внимательнее, я обнаружила на прикроватном столике музыкальную шкатулку и улыбнулась. Осторожно стерев с лаковой поверхности пыль, я завела ее – и в воздухе разлилась нежная мелодия, очень подходившая к этому зимнему дню: то была оркестровая увертюра к одной из моих любимых сказок.

Эту шкатулку, выточенную из дерева, очень качественно и надежно сделанную, Луан подарил мне на день рождения несколько лет тому назад. Я хмыкнула, представив, как этот застенчивый и неловкий мальчик выбирает мне подарок в магазине игрушек для девочек, среди кукол и чайных сервизов. А потом я вспомнила, как хоронила эту шкатулку вместе с его холодным телом, и улыбка сошла с моего лица.

Вскоре после того, как отца и брата арестовали за измену, кто-то намеренно поджег наше поместье. Пожар был таким яростным, что, когда его наконец потушили, от поместья остались лишь обугленные руины. Музыкальная шкатулка Луана была одной из немногих вещей, которые мне удалось спасти с пепелища. Я положила ее Луану в гроб, когда хоронила его.

Словно наяву, я вновь увидела перед глазами мертвое, застывшее лицо брата, и меня пробрала дрожь. Смерть отца и матери была для меня ужасным горем, но смерть Луана оказалась горем и вовсе невыносимым. Я и представить не могла, что мой младший брат умрет раньше меня.

Я была совершенно не готова к этому. И все же из нас двоих он взошел на эшафот первым – просто потому, что был мужчиной. Я умоляла казнить меня раньше него, но император, словно желая причинить мне еще больше страданий, приказал гильотинировать меня в последнюю очередь.

Ни за что на свете я не согласилась бы снова пережить этот нескончаемый кошмар, когда на моих глазах одного за другим казнили всех членов моей семьи, а я была совершенно беспомощна что-либо сделать.

Крепко сцепив трясущиеся руки, я глубоко вдохнула. В моих силах сделать так, чтобы этот кошмар не повторился. И я приму меры, чтобы этого не произошло. Бормоча эти слова как заклинание, я сбросила своих кукол на пол – прежде они лежали аккуратно укрытые одеялом, словно и впрямь спали, – и сама упала на кровать ничком.

Зарывшись лицом в подушку, я не глядя протянула руку, нащупывая в укромном местечке в изголовье небольшой блокнот. То был мой секретный дневник – я хранила его в этом тайнике, пока однажды его не нашла мама. Он был розовым, с милыми принцессами и звездочками на обложке: такие вещи нравятся детям, такие вещи любила моя двенадцатилетняя сущность. Открыв дневник, я начала торопливо описывать текущее положение дел. То, что я писала, было настолько невероятно, что, даже прочитай кто-либо случайно эти страницы, верно, подумал бы, что я описываю сны или какие-нибудь детские фантазии. Для меня же, к сожалению, все это было суровой реальностью.

291 год империума[2], восьмая луна

Моя смерть.

285 год империума, первая луна

Возвращение. Император меня знает. Тори Фассбендер – фрейлина принцессы Лаперты.

Когда я писала слово «император», кончик моего карандаша слегка дрогнул. Я вновь подумала о сегодняшней встрече с Тори. Эта нищая, оборванная девчонка через несколько лет превратится в императрицу, и тогда противостояние моего отца и императора будет неизбежным. Значит, необходимо этому помешать. Конечно, лучше всего было бы, если бы Тори и император вовсе не встречались, но, в конце концов, они оба пока еще дети, так что у меня есть время отыскать способ помешать их браку. Решительно кивнув себе, я обвела имя Тори в кружок.

287 год империума, девятая луна

Назван наследный принц.

289 год империума, пятая луна

Смерть предыдущего императора.

289 год империума, шестая луна

Коронация Руперта.

289 год империума, девятая луна

Пожар во дворце императрицы? Ее смерть.

289 год империума, одиннадцатая луна

Казнь принца Арнульфа.

290 год империума, девятая луна

Смерть Тори Фассбендер-Вельнерум.

290 год империума, девятая луна

Казнены все члены графской семьи Гончаровых.

Два офицера столичной охраны казнены императором.

Изгнание и казнь эрцгерцога Вентибальда, брата первого императора.

Смерть сэра Мальволио, кузена императора.

Изгнание из страны троих представителей дворянства, выступавших против Руперта. Затем – их смерть.

Мне было всего двенадцать, поэтому для детского дневника, полного подробных рассказов о том, что я ела или с кем виделась, я выбрала нейтральное слово «смерть», но вообще-то все произошедшее куда больше напоминало бойню. Став императором, Руперт немедленно начал чистки среди дворян, уничтожив в общей сложности около тридцати человек. То была его политика запугивания. Будучи законным наследником и правителем, Руперт тем не менее оказался крайне чувствителен к той власти, которая концентрировалась не в его руках, пусть даже у него пока не было наследников. Вероятно, именно поэтому он не мог вынести, что изрядная доля политического влияния в стране принадлежала не императору, а дворянским семьям.

Но такова уж человеческая натура: чем больше ее подавляют, тем упорнее она будет стремиться восстать против своего обидчика. К тому же наша империя всегда была страной, где власть в изрядной мере принадлежала аристократам, и подобная реакция с их стороны оказалась вполне естественной. Император, однако, называл государственной изменой абсолютно все возражения в свой адрес, как в большом, так и в малом. Я могла не вспомнить всего, но попытайся я перечислить его злодеяния – мне, боюсь, не хватило бы бумаги. Даже сейчас, пока он был еще далеко, я боялась его, поэтому покрепче перехватила задрожавший было в моей руке карандаш, чтобы написать еще одну строчку:

291 год империума, третья луна

Падение дома де Белуа.

Весна – время, когда оживает даже то, что казалось мертвым. Но для моей семьи весна стала временем краха. Я выводила последнюю строку в дневнике чуть ли не десять минут – так трудно дались мне эти четыре коротких слова.

Когда все наконец было изложено на бумаге, в голове немного прояснилось. Всего несколько листков – но как же много смертей! Казалось, даже сам дневник стал невыносимо тяжелым: он словно впитал в себя все то горе, что пришлось перенести моей бедной семье в третью луну 291 года империума.

Будучи записанными на бумаге, все деяния императора яснее ясного говорили о том, что он был очевидно безумен. Допустим, де Белуа имели весьма отдаленное родство с императорской семьей, но тот же эрцгерцог Вентибальд приходился императору родным дядей. С другой стороны, император не остановился даже перед тем, чтобы казнить собственного единокровного брата, принца Арнульфа, так что вряд ли можно было ожидать, что с дядей он обойдется мягче. Вероятно, последним жестом милосердия с его стороны – если, конечно, император вообще был способен на подобные чувства, – стало то, что он пощадил принцессу Найджел, которая не состояла с ним в кровном родстве.

Я понятия не имела, через что прошел император, чтобы в конце концов превратиться в такое чудовище. И я совершенно точно не надеялась, что, вернувшись в прошлое, смогу что-нибудь с этим поделать. У меня не было ни малейшего намерения мечтать, что я-де сумею сделать императора другим человеком: это было бы фатальной ошибкой с моей стороны, поскольку люди так легко не меняются. А я лишь чудом сумела вернуться к жизни.

Конечно, я предпочла бы и в новой жизни остаться для императора совершенно чужим человеком. Но тогда отец вновь выступил бы против него и император снова погубил бы семью де Белуа. А значит, мне остается только одно: сойтись с императором как можно ближе и держать руку на пульсе их отношений с моим отцом.

Я вновь взяла карандаш и в самом низу страницы дописала еще одно предложение:

285 год империума, первая луна

Я стану фрейлиной принцессы Лаперты.

Вопреки ожиданиям, человеком, который прямо-таки в штыки воспринял мое желание поступить на службу к принцессе, оказалась матушка. Отец с Луаном, похоже, тоже были не в восторге от этой затеи, но мама… мама зашлась в таком гневе, что в конечном счете им обоим оставалось лишь неодобрительно качать головами.

Слушая, как отец поддакивает возмущенным репликам мамы, я ощутила, как во мне тоже поднимается ярость. Мне-то папа ничем не возразил, когда услышал о моих планах! Я попыталась украдкой поймать его взгляд, но мама это заметила.

– И не смей смотреть на отца! – воскликнула она. – Какой тебе еще дворец?! Какая еще фрейлина?!

Ее голос поднялся до верхних нот – так высоко, что, казалось, еще немного, и треснуло бы стекло в окне. До замужества мать была певицей Абада и до сих пор прекрасно умела управлять своим дыханием. Теперь это умение позволяло ей быстро и громко ругать меня на чем свет стоит и при этом даже не запыхаться. Не стань я нынче единственной жертвой ее гнева, была бы восхищена и даже, пожалуй, зааплодировала бы такому мастерству. Вот только именно меня сейчас отчитывали словно ребенка – а я при этом и впрямь была ребенком!

Мама сидела в инвалидном кресле. Она потеряла способность ходить давно, когда я была еще маленькой: перевернулась в своей карете, и ей отдавило ноги. Сейчас ее голова находилась ниже моего роста, и все же мне казалось, что она смотрит на меня сверху вниз.

– Фрейлина! – восклицала она. – Ты! Фрейлина! Да как это возможно?! Да почему?..

– Матушка, – попыталась было вклиниться я, – поймите, я считаю…

– Да мне наплевать, что ты там считаешь! – перебила она. – Это же просто бред! Сама-то хоть понимаешь насколько?!

Честно сказать, я совершенно этого не понимала. С моей точки зрения, мама просто была чересчур чувствительной особой.

– Матушка, да вы меня даже не слушаете! – попыталась я вновь объясниться. – И перестаньте же кричать, в самом деле…

– Да как ты смеешь?! – крикнула она в ответ. – Как тебе только в голову это пришло – пойти на службу во дворец?!

– А Беатрис, между прочим, тоже фрейлина у принцессы Найджел! – воскликнула я. – И Марианна де Венсан, и Саша – все они хоть раз, да служили чем-то ее высочеству!

Notes