Его невыносимое высочество

Глава

# Глава 1. Лифт, дедлайн и другие порталы в ад

Есть три вещи, которые я ненавижу больше всего на свете: правки — «давайте вернём как было в первой версии!», людей — которые жуют жвачку с открытым ртом, и лифт нашего бизнес-центра.

Лифт сегодня побеждает с отрывом.

— Ну давай, родной, — говорю я и в очередной раз жму на кнопку девятого этажа. — У меня презентация через сорок минут. Через. Сорок. Минут.

Лифт мигает лампочкой и думает. Я знаю этот взгляд. Так смотрит клиент, которому ты говоришь, что логотип нельзя сделать «побольше и одновременно поминималистичнее».

Меня зовут Алиса Воронова, мне двадцать четыре, я маркетолог, и последние трое суток я живу на кофе, дедлайне и обещании самой себе, что после этого проекта возьму отпуск. Обещание это я даю себе примерно с две тысячи двадцать второго года.

Телефон вибрирует. Начальник. Пишет капслоком, что клиент приехал раньше и что «АЛИСА ГДЕ ПРЕЗЕНТАЦИЯ». Презентация у меня в ноутбуке, ноутбук у меня под мышкой, а я — в лифте, который завис между третьим и четвёртым этажом и теперь издаёт звук, который лифты издавать не должны.

Звук такой… гудящий. Низкий. Как будто кто-то очень большой взял очень большой бокал и водит пальцем по краю.

— Эй, — говорю я и стучу в дверь. — Алло! Тут люди! Люди с дедлайном!

Свет моргает. Потом гаснет. Потом загорается снова — но не белым, а синим. Глубоким таким синим, как экран смерти, только красивее.

И вот тут, признаюсь честно, мне становится не до презентации.

— Так, — говорю я вслух, потому что говорить вслух в пустом лифте — это нормально, когда лифт светится. — Это перепад напряжения. Сейчас приедут электрики. Я опоздаю, меня убьют, но убьют метафорически, а это терпимо.

Пол подо мной идёт волной.

Полы так не делают. Я маркетолог, а не физик, но это я знаю точно.

А потом стены просто… перестают быть. Не разваливаются, не открываются — перестают. Вместо них — синева, и она везде, и она тянет, как сквозняк, только сквозняк размером с небо. Я успеваю подумать три мысли. Первая: «я сплю на рабочем месте, и это уже было». Вторая: «ноутбук не урони». Третья, самая честная: «мама».

И я падаю.

— --

Падаю я долго, качественно, с чувством. Где-то на середине падения синева сменяется золотом, золото — белым, белый — очень конкретным каменным потолком с фресками, который стремительно приближается. Точнее, это я к нему… нет, всё-таки он ко мне… в общем, мы сближаемся, и не романтически.

В последний момент что-то мягко дёргает меня в сторону — как будто гигантская рука перевернула меня в воздухе, — и я приземляюсь. Не на камень. На что-то живое.

На кого-то живого.

— …и да примет Эверхолл новых носителей дара под своды свои… — торжественно гремит чей-то голос и давится концовкой, потому что я только что упала с потолка на церемонию.

Я лежу на ком-то. Подо мной — чёрная ткань, твёрдое плечо и запах грозы, такой, знаете, когда воздух звенит перед молнией. Я поднимаю голову.

Серые глаза. Очень серые. И очень, очень злые.

— Слезь. С меня. Немедленно, — произносит обладатель глаз тоном, которым обычно зачитывают смертные приговоры.

— А волшебное слово? — спрашиваю я.

Это нервное. Когда я в ужасе, я язвлю. Психотерапевт сказала бы, что это защитный механизм. Психотерапевта у меня нет, поэтому механизм работает без техосмотра.

Глаза темнеют. Воздух вокруг нас ощутимо холодеет, и я вдруг замечаю, что у меня изо рта идёт пар. В помещении. Летом. Наверное.

— Волшебное слово, — медленно повторяет он, — в моём исполнении ты не переживёшь.

Чьи-то руки хватают меня сзади и стаскивают — спасибо, потому что сама я, кажется, примёрзла. В прямом смысле: на рукаве у меня иней.

Я стою. Оглядываюсь. И понимаю, что презентация сегодня точно не состоится.

Зал размером с вокзал. Потолок — тот самый, с фресками, и фрески шевелятся: нарисованные драконы переползают с балки на балку и смотрят на меня с осуждением. Вдоль стен — витражи, за витражами — горы, которых под Москвой не водится. Сотни людей в мантиях. У половины над ладонями что-то светится: огоньки, водяные сферы, маленькие смерчи. Один юноша нервно левитирует.

А посреди всего этого стою я. В офисных брюках, блузке с пятном от кофе и с ноутбуком под мышкой.

Ноутбук, кстати, не уронила. Профессионализм не пропьёшь.

— Кто, — раздаётся голос с возвышения, — ты. Такая.

Голос принадлежит высокому седому мужчине в мантии цвета ночи. Лицо у него доброе, дедушкино, а вот глаза — нет. Глаза у него как у инвестора на питче: считают.

— Алиса Воронова, — говорю я. Голос дрожит, но держится. — Маркетолог. Москва. Я ехала в лифте, он засветился, и… Слушайте, это что, корпоративный квест? Это Игорь из отдела продаж заказал? Передайте Игорю, что он покойник.

По залу ползёт шёпот. Слова «Москва» и «лифт» явно не находят аудитории. Зато находит другое.

— Она прошла через портал, — говорит кто-то.

— Порталы запечатаны двести лет…

— Тихо! — седой не повышает голос, но зал глохнет мгновенно. Умеет. Уважаю. — Дитя. Подойди.

Идти к нему не хочется до зубовного скрежета, но альтернатив я не вижу. Прохожу сквозь толпу — мантии расступаются, как вода от масла. Тот, на кого я упала, стоит чуть в стороне, скрестив руки, и смотрит на меня так, словно я лично испортила ему день, год и родословную. Высокий, чёрные волосы, лицо такое, что хочется одновременно дать пощёчину и сфотографировать. Ненавижу таких. Такие в офисе всегда оказываются «сыном учредителя».

— Руку, — говорит седой.

— Зачем?

— Затем, что я ректор этой академии, и я хочу понять, что ты такое.

«Что», не «кто». Запоминаю.

Он берёт мою ладонь. Его пальцы сухие и горячие. Над нашими руками вспыхивает золотая вязь — красивая, как реклама ювелирки, — вспыхивает… и гаснет. Просто гаснет, как будто кто-то выдернул шнур.

Ректор хмурится. Пробует снова. Вязь загорается и умирает.

И вот тогда его лицо меняется по-настоящему. На секунду — меньше, на четверть секунды — в добрых дедушкиных чертах проступает что-то такое, от чего у меня по спине бегут мурашки размером с мышей. Потом это исчезает, и он мягко улыбается.

— Поразительно, — говорит он залу. — В ней нет магии. Совсем.

Зал ахает. Честное слово, ахает — хором, как в плохом сериале. Юноша-левитатор от потрясения падает.

— Бездарная, — роняет кто-то, и слово прокатывается по рядам: бездарная, бездарная, бездарная.

— Попрошу без оскорблений, — говорю я. — У меня, между прочим, два высших и грамота «сотрудник месяца».

Тишина. Ладно. Не та аудитория.

— Этого не может быть, — звучит холодный голос, и я уже знаю чей. Сероглазый делает шаг вперёд. — Через портал не может пройти существо без дара. Это базовый закон. Значит, либо портал открыл кто-то изнутри, — пауза у него выходит хирургически точная, — либо она лжёт.

— Дариан Вейр, — произносит ректор с отеческой укоризной, но мне слышится в ней что-то ещё. Что-то вроде «не лезь». — Закон гласит и другое: Эверхолл не отпускает тех, кого принял. Она упала под своды академии в день Церемонии. Она остаётся.

— Где? — изумлённо спрашивает Дариан.

— Где?! — изумлённо спрашиваю я.

Мы переглядываемся с одинаковым отвращением. Хоть в чём-то у нас гармония.

— Здесь, — ректор разводит руками, и рукава его мантии распахиваются, как крылья. — До Зимнего Испытания. Испытательный срок, дитя. Покажешь, что способна выжить среди магов, — останешься на полных правах. Нет… — он улыбается, и мне снова мерещится та четверть секунды, — об этом подумаем после.

— А можно вариант, где вы просто открываете лифт обратно? — спрашиваю я. — У меня презентация. У меня кошка. Её зовут Сметана, она не переживёт, если её будет кормить соседка, у соседки рука тяжёлая, она сыплет корм как цемент…

— Порталы, — говорит ректор, и голос его на миг становится стальным, — запечатаны. Двести лет. То, что произошло сегодня, — сбой. Сбои не повторяются.

Врёт. Не знаю, откуда я это знаю, но знаю — так же, как на переговорах знаешь, что «нам нужно подумать» означает «нет», а «бюджет ограничен» означает «бюджета нет вообще». Он врёт, и от этого вранья мне холоднее, чем от инея на рукаве.

— Церемония продолжается! — объявляет ректор. — А наша… гостья… нуждается в кураторе. В том, кто введёт её в мир, которого она не знает, и убережёт от мира, который не знает её.

Он обводит зал взглядом. Зал дружно изучает пол, потолок, ползающих драконов — что угодно, лишь бы не встретиться с ректором глазами. Понимаю. У нас так искали ответственного за корпоратив.

И тут взгляд ректора останавливается. Я прослеживаю его — и успеваю увидеть, как красивое лицо Дариана Вейра каменеет.

— Нет, — говорит Дариан.

— Я ещё ничего не сказал, — кротко замечает ректор.

— Вы уже всё сказали. Нет.

— Лучший боевой маг академии. Аспирант. Куратор с опытом, — ректор перечисляет с удовольствием гурмана. — Кто, если не ты, убережёт самое… уязвимое существо в этих стенах?

— Я не нянька для бездарных.

— А это, — голос ректора падает на пол-октавы, и температура в зале падает вместе с ним, — не просьба, наследник Вейр.

Слово «наследник» он произносит так, что несколько человек рядом со мной вздрагивают. Дариан не вздрагивает. Он стоит неподвижно секунды три — я считаю, мне страшно, а когда мне страшно, я считаю, — потом коротко наклоняет голову.

— Как прикажете, ректор Совел.

И поворачивается ко мне. Серые глаза — в упор. В них гроза, ненависть и обещание очень, очень долгого испытательного срока.

— Запомни три правила, бездарная, — говорит он тихо, так, что слышу только я. — Не подходи ко мне без необходимости. Не позорь меня. И не смей больше на меня падать.

— Запомни одно, ваше невыносимое высочество, — отвечаю я так же тихо, потому что страх страхом, а характер характером. — Я здесь не задержусь.

Уголок его рта дёргается — не улыбка, скорее, хищник учуял добычу.

— Вот в этом, — говорит Дариан Вейр, — я с тобой впервые согласен.

Церемония катится дальше: гимны, светящиеся клятвы, парад стихий. Я стою в углу, прижимаю к себе бесполезный ноутбук, как щит, и составляю в голове план. Пункт первый: выяснить, что это за место. Пункт второй: найти того, кто откроет портал. Пункт третий: домой, к Сметане, к дедлайнам, к нормальной жизни, где лифты просто застревают.

План хороший. Чёткий. Выполнимый.

Я почти в него верю — пока не замечаю у дальней колонны чёрного кота. Кот сидит неподвижно и смотрит прямо на меня жёлтыми, совершенно не кошачьими глазами. Так, словно ждал.

И почему-то именно от этого взгляда — не от ректора, не от Дариана, не от шевелящихся драконов — у меня впервые за вечер по-настоящему холодеет внутри.

Кот моргает. Медленно. Как будто здоровается.

«Привет, — думаю я. — Кажется, у меня проблемы посерьёзнее дедлайна».

# Глава 2. Допрос с комфортом, или Как я стала бездарной официально

Кабинет ректора пахнет старыми книгами и чем-то тревожным. Чем-то, у чего нет названия, но маркетологи знают этот запах — это запах встречи, на которой тебе уже всё решили без тебя.

Меня провели сюда сразу после церемонии. Не грубо — никаких хватаний за шиворот, только вежливый молчаливый человек в серой мантии, который шёл за мной так уверенно, что я сама свернула туда, куда надо. Высший пилотаж. Взяла на заметку.

Кабинет большой. Стены — до потолка в книгах, только книги живут: перелистываются сами, передвигаются по полкам, одна вяло жуёт угол другой. За окном — горы. Те самые, которых под Москвой нет. Солнце здесь сидит как-то не так, чуть левее обычного, и от этого у меня лёгкое головокружение, которое я методично игнорирую.

Ноутбук я всё ещё держу под мышкой.

— Садись, — говорит ректор Совел. — Ты, должно быть, напугана.

— Я, должно быть, опоздала на презентацию, — отвечаю я, но в кресло сажусь. Кресло тёплое, немного живое — спинка подстраивается под позу, как хорошее офисное, только без инструкции по сборке. — Слушайте, я понимаю, что у вас тут академия и традиции, но вы не могли бы объяснить, что вообще произошло? По-человечески, без театральных пауз?

Совел садится напротив. Сцепляет руки. Улыбается дедушкиной улыбкой, и я снова замечаю, что улыбка не добирается до глаз — застревает где-то на уровне скул.

— По-человечески, — повторяет он с удовольствием, словно пробует слово на вкус. — Хорошо. Ты провалилась через межмировой портал. Портал, который был запечатан двести лет назад. Такое случается… нечасто.

— Никогда, — уточняю я. — Вы сами сказали, порталы запечатаны.

— Да, — говорит он. — Никогда.

Пауза. Мы смотрим друг на друга. Я думаю о том, что у него очень хороший покерфейс. Он думает о чём-то своём — глаза слегка расфокусированы, как у человека, который просчитывает варианты.

— Значит, это был сбой, — говорю я. — А сбои починяют. Когда?

— Алиса, — произносит он мягко, и от того, что он знает моё имя, хотя я не давала визитку, у меня внутри что-то холодеет. — Давай я скажу тебе правду. Портал закрылся. Он не откроется снова — не сегодня, не на этой неделе. Возможно, не в этом году. Такова природа межмировых разломов: они закрываются окончательно, как только кто-то через них проходит.

— Как клапан, — говорю я.

— Именно.

— И что это значит для меня конкретно?

Он кладёт ладони на стол. Жест открытый, подготовленный. Так делают переговорщики, когда хотят казаться честными.

— Эверхолл — место для магов. Для тех, кто рождён с даром. Ты, — и вот тут лёгкая пауза, взвешенная, — не маг. Моя диагностика показала: в тебе нет магии совсем. Ни следа, ни искры.

— Это оскорбление?

— Это факт.

— В моём мире тоже нет магии, — замечаю я. — И ничего, живут как-то.

— В твоём мире она не нужна, — возражает он. — Здесь она — воздух. Ты можешь оказаться в ситуации, когда один студент, не рассчитав силу, сожжёт пол коридора. Или зальёт водой весь третий этаж. Без защитного дара ты уязвима так, как никто в этих стенах за последние двести лет.

Я обдумываю это.

— И поэтому вы даёте мне куратора.

— Поэтому, — кивает Совел. — Дариан Вейр — лучший в академии. Он обеспечит тебе… безопасность.

Он делает крошечную паузу перед словом «безопасность». Не знаю, что в ней, но она там есть.

— Он меня ненавидит, — сообщаю я.

— Дариан многих ненавидит. Это не мешает ему делать своё дело.

— Хорошо. А испытательный срок — это что конкретно? Когда Зимнее Испытание?

— Через три месяца. Каждый студент первого года проходит его: проверка навыков, практика, теория. Те, кто проваливается, покидают академию.

Я смотрю на него.

— А если провалюсь я?

— Тебя это пугает?

— Меня это интересует в плане последствий, — уточняю я терпеливо. — Я маркетолог, я люблю понимать риски.

Совел улыбается — по-настоящему, первый раз за разговор, и это почему-то хуже, чем дедушкина маска.

— Способ вернуть тебя домой найдётся. Если ты захочешь.

Вот это «если» мне не нравится категорически. Но я записываю его на внутреннюю доску задач и ставлю флажок «разобраться».

— Значит, три месяца я живу в академии, хожу на занятия, не умираю от случайной магии и прохожу Испытание, — подвожу итог. — Мне нужно: комнату, питание, одежду — потому что в брюках и блузке я не доживу даже до октября, и объяснение, что в этом вашем Эверхолле вообще нельзя делать.

— Всё будет предоставлено. — Совел встаёт, давая понять, что аудиенция окончена. — Мира Эолис, твоя соседка по комнате, введёт тебя в быт. Девочка добрая, разговорчивая.

— Это плюс или предупреждение?

— Это факт, — и снова та же интонация, которой он произнёс «ты не маг». Зеркально.

Я встаю тоже. Пожимаю ему руку — его ладонь сухая, горячая, как на церемонии. Снова чувствую, как что-то внутри меня тихо сжимается, а потом разжимается, словно дальняя комната захлопнула дверь. Совел не показывает, что замечает это. Но зрачки у него на секунду сужаются.

— Алиса, — говорит он мне в спину, когда я уже у двери. — Держись подальше от Запретного крыла. И не задавай вопросов о нулевых.

Я оборачиваюсь.

— О ком?

— О нулевых, — повторяет он с той же мягкой улыбкой. — Это незакрытая страница нашей истории. Некоторые темы… пробуждают в людях нездоровое любопытство. Я бы не хотел, чтобы ты тратила испытательный срок на мёртвые легенды.

— Конечно, — говорю я.

Он врёт. Это я тоже знаю — так же, как с порталом. Мёртвые легенды запрещают только тогда, когда они живые.

— --

Мира Эолис влетает в нашу общую комнату раньше меня и уже ждёт, сидя на кровати, поджав ноги — розовощёкая, рыжая, с косой, переброшенной через плечо. Над её ладонью висит маленький светящийся цветок: она крутит его в пальцах, как другие крутят ручку.

— Ты настоящая! — говорит она вместо приветствия. — Я думала, слухи, но ты настоящая! Та, которая упала с потолка!

— Та самая, — подтверждаю я и опускаю ноутбук на тумбочку. Он выглядит здесь совершенно инопланетно. — Алиса.

— Мира! — она протягивает руку, и я машинально жму, и тут же ощущаю лёгкий тёплый толчок — не электрический, что-то другое, как будто кто-то приложил ладонь к коже и оставил тепло. — Ой, прости, я целительница, это рефлекс — я проверяю, здоровы ли люди, которых вижу первый раз. Ты… — она щурится, — …устала. Голодная. И у тебя лёгкое магическое ошеломление — бывает, когда человек из безмагического пространства попадает в насыщенную среду.

— Как похмелье?

— Именно! — она восхищена. — Именно как похмелье! Ты быстрая. — Мира соскакивает с кровати и начинает выдвигать ящики. — Вот одежда, академическая форма, тебя уже размерили заочно — ректор прислал запрос хранительнице гардероба. Здесь мантия, практические брюки, рубашки. Туфли вот. Чёрные — для занятий, серые — для всего остального.

— У вас дресс-код?

— У нас традиции, — говорит Мира с интонацией человека, который с этими традициями не во всём согласен. — Садись, поешь — я принесла с церемонии, там всегда накрывают стол. Тебя, наверное, и на ужин не пустят сегодня, пока не оформят документы.

Я сажусь. Мира кладёт передо мной тарелку с чем-то, что выглядит как пирог, пахнет как апельсин и на вкус оказывается правильным — тёплым, сладко-острым, именно таким, как нужно, когда мир кончился и начался другой.

— Расскажи мне об академии, — говорю я между кусками. — Всё, что надо знать, чтобы не облажаться.

Мира, кажется, только этого и ждала.

— Пять факультетов по стихиям: Огонь, Вода, Земля, Воздух, Свет. Дариан Вейр — Тьма, редкий дар, отдельная категория. Ты никуда не приписана, это нестандартно, тебя будут рассматривать. Занятия начинаются завтра. Завтрак в семь, обед в час, ужин в семь вечера. Библиотека — до полуночи, потом закрывается, но некоторые умеют договариваться с библиотечными духами. Запретное крыло — на четвёртом этаже восточного корпуса, туда правда лучше не ходить, там однажды пропал студент. — Мира делает паузу. — Ну, не совсем пропал. Он вышел. Но стал говорить только стихами, это неудобно в быту.

— Что ещё?

— Дариан Вейр, — говорит Мира отдельно, с нажимом, словно это не имя, а отдельный учебный предмет. — Он невозможный. Умный, как учебник по пяти дисциплинам сразу, холодный, как колодец в январе, и он никогда ничего не делает просто так. То, что ректор назначил его твоим куратором… — она замолкает.

— Что?

— Странно, — говорит Мира. — Совел мог взять любого аспиранта. Дариан — аспирант, но он… не тот человек, которому дают нянечные задания. Это либо наказание, либо…

— Либо?

Мира жмёт плечами, но в глазах у неё что-то думает.

— Либо ты нужна кому-то под присмотром. И Дариан — лучший присмотр.

Я смотрю в тарелку. Записываю на внутреннюю доску задач ещё один флажок: «выяснить, зачем ректор выбрал именно Вейра». Доска задач стремительно заполняется, а я в академии полдня.

В дверь стучат. Мира идёт открывать — и в проёме стоит Дариан. Без мантии: простая чёрная рубашка, рукава закатаны. Смотрит мимо Миры, прямо на меня, и взгляд его — как документ с грифом «к исполнению».

— Завтра. Шесть утра. Внутренний двор, — говорит он. — Если опоздаешь, я не жду.

— Добрый вечер, — отвечаю я. — Приятно видеть вас тоже.

Его взгляд слегка темнеет.

— Шесть утра, — повторяет он. — Это не просьба.

— Интересно, — говорю я. — Ни у вас, ни у ректора ничто не бывает просьбой. Это что, академическая традиция?

Что-то мелькает в серых глазах — почти интерес, убитый на взлёте.

— Ты в Эверхолле, бездарная. Начни привыкать.

Он уходит. Дверь он не хлопает — аккуратно тянет на себя, и это почему-то хуже.

Мира смотрит на меня большими глазами.

— И как ты с ним так?

— Профессиональная деформация, — говорю я и доедаю пирог. — Я работала с трудными клиентами.

— Дариан Вейр — не клиент, — тихо говорит Мира. — Он… — она подбирает слово. — Сложный. По-настоящему. У него история.

— У всех история. — Я встаю и начинаю разбирать гардероб. — Шесть утра — значит, подъём в пять тридцать. Мир, у вас тут будильники магические или как?

Мира смеётся — легко, как будто мой вопрос самый нормальный в мире.

Может, здесь он и правда нормальный.

За окном темнеет — быстро, как будто кто-то задёрнул занавески, и горы становятся тёмными силуэтами на фоне неба, где звёзд слишком много. Совсем не московское небо. Я смотрю на него дольше, чем нужно.

Три месяца. Испытательный срок. Потом домой.

Вот только ректор сказал «если ты захочешь» — и эти три слова звучат у меня в голове на повтор, как трек, который не попросили.

Я гляжу в окно и думаю: что он знает про моё «захочу», чего не знаю я?

# Глава 3. Шесть утра, война объявлена

В пять тридцать утра меня будит цветок.

Светящийся, миленький, размером с кулак — Мира вечером прилепила его над моей кроватью со словами «он мягонький, он тебя нежно». Нежно — это, оказывается, когда тебе в ухо поют что-то среднее между колыбельной наоборот и пожарной сиреной, которая прошла курсы вокала.

— Всё, всё, встала! — я машу на него рукой, и цветок, довольный собой, гаснет.

За окном темно, как в переговорке после конца квартала. Я натягиваю академические «практические брюки» (сидят, к слову, лучше моих офисных — плюс один балл Эверхоллу), рубашку, куртку, смотрю на себя в зеркало. Зеркало смотрит в ответ и — честное слово — сочувственно вздыхает.

— Без комментариев, — предупреждаю я.

Возле двери, разумеется, сидит кот. Чёрный, невозмутимый, на том же месте, что вечером, словно и не уходил.

— Доброе утро, охрана, — говорю я. — Сторожил?

Кот поднимается, потягивается и идёт за мной. Не рядом, не впереди — ровно в полутора метрах позади, как телохранитель из сериала. По дороге через спящие коридоры я дважды сворачиваю не туда, и оба раза он останавливается и выразительно смотрит в правильную сторону. К внутреннему двору меня, фактически, доставляет кот. Решаю пока не анализировать, на каком месте в моей жизни это событие по шкале странности. Конкуренция высокая.

Внутренний двор — каменный прямоугольник, окружённый галереями. Иней на плитах. Над восточной стеной только-только разгорается рассвет.

Дариан Вейр уже там. Стоит в центре двора, спиной ко мне, и от его ладони в воздух поднимается ровная спираль тьмы — не дыма, именно тьмы, плотной, как ткань. Красиво, зараза. Не скажу ему этого даже под пытками.

— Ты рано, — говорит он, не оборачиваясь.