Его невыносимое высочество

Кай чуть щурится — взгляд становится чуть серьёзнее, не теряя лёгкости.

— Будь с ним аккуратна. У него долгая память и скверное воображение. И привычка делать так, чтобы неприятность выглядела случайностью.

— Оценила. — Я убираю тетрадь. — Ты друг Вейра?

Он поднимает бровь — скорее удивлённо, чем напряжённо.

— Откуда?

— Потому что именно ты первый подошёл ко мне с дружелюбием в академии, где «бездарная» — это приговор. Либо ты безнадёжный оптимист, либо у тебя есть причина не бояться последствий. Рядом с Вейром последствий не боятся.

Кай смотрит на меня секунду — оценивающе, но без неприятности — потом смеётся, искренне, с удовольствием.

— Он прав, что с тобой интересно, — говорит он.

— Он сказал, что со мной интересно?

— Нет. Он сказал, что ты «непредсказуемая переменная». У Дариана это примерно одно и то же. — Кай чуть наклоняет голову. — Если хочешь знать правду — он ни с кем из новых не разговаривает столько, сколько с тобой. Обычно одной фразы достаточно, чтобы человек всё понял и больше не лез.

— Может, я туповата, — говорю я.

— Или, — предлагает он мягко, — ему интересно, что будет дальше.

За спиной у Кая появляется Дариан — из боковой двери, с папкой под мышкой. Останавливается на долю секунды, оценивая картину: Кай у стены, я рядом, между нами полметра и явно непринуждённый разговор.

Лицо у него — идеально непроницаемое. Но желваки на скулах работают.

— Кай, — произносит он ровно, — ты не на своём этаже.

— Я везде на своём этаже, — отвечает Кай с лёгкостью человека, которому это говорят регулярно. — Знакомился с твоей подопечной. Между прочим, она умная.

— Это я заметил. — Взгляд Дариана перемещается ко мне — быстрый, короткий, как будто он просто проверяет, что я всё ещё здесь и не натворила ничего нового. — Воронова, завтра на час раньше.

— На пять утра?

— Решили добавить растяжку.

— Кто решил?

— Я.

— Консультации населения не было.

— Их не планировалось. — Он уже разворачивается. — Кай.

— Дариан, — насмешливо откликается тот.

Они обмениваются этими словами с интонациями людей, у которых лет пять такого за плечами, и Дариан уходит — ровно, без спешки, с той же безукоризненной осанкой, что в шесть утра во дворе. Кай смотрит ему вслед и чуть качает головой с выражением нежного кошачьего терпения.

— Я его раздражаю, — говорю я.

— Ты его интересуешь, — поправляет Кай. — Это хуже. Он умеет игнорировать то, что раздражает. То, что интересует, — игнорировать не умеет. Просто очень старается.

Мира возвращается, видит Кая и несколько секунд молчит с видом человека, обнаружившего у себя дома непрошеного льва — красивого и явно безопасного, но всё равно неожиданного.

— Кай Эрис, — говорит она наконец.

— Мира Эолис, — откликается он и улыбается ей с той же непосредственной теплотой. — Ты целительница? Мне однажды поставили диагноз «аллергия на собственное заклинание». Долго искал специалиста.

— Это… физически возможно?

— Нет, — весело поправляет он сам себя. — Оказалось, просто ел что-то не то. Но история хорошая.

И вот так просто у нас появляется Кай — как явление природы, нестрашное и бесцеремонное. Мира размораживается через три минуты. Я — через семь. Это рекорд для нового знакомства в академии, где все остальные пока смотрят на меня как на экспонат, перепутавший витрину.

— --

Вечером, уже в комнате, я замечаю: кот принёс что-то небольшое — листок бумаги, сложенный вчетверо — и положил у порога. Разворачиваю. Пусто. Чистый, но явно побывавший в деле: слабый след от чернил, будто написанное исчезло или было стёрто магически. И на одном уголке — крошечная, едва заметная капля смолы. Как от факельного держателя. Таких в академии много — в коридорах нижних этажей, там, куда первокурсники обычно не ходят.

Я смотрю на Тень.

Тень смотрит на меня.

— Откуда? — спрашиваю я.

Кот моргает медленно, как делают коты, когда считают вопрос риторическим.

Складываю листок и убираю под подушку. Потому что пустой листок, принесённый чёрным котом в академию высшей магии, — это либо ничто, либо что-то, что лучше не выбрасывать, пока не разобрался.

Засыпаю с двумя мыслями. Первая — тёплая, почти неловкая: схема в тетради с исправленным углом. Три секунды. Он мог не останавливаться.

Вторая — холодная, как капля смолы на бумаге: взгляд Тервина, расчётливый и неторопливый. Взгляд человека, у которого уже готов план. Просто время ещё не пришло.

Не люблю, когда время ещё не пришло. Это значит, что оно придёт.

# Глава 6. Что видели двое

В два часа ночи я понимаю, что не засну.

Не потому что страшно. Не потому что кровать неудобная — кровать, к слову, идеальная, явно зачарованная под владельца, и это единственная вещь в Эверхолле, к которой у меня нет претензий. Просто мозг работает в режиме открытых вкладок и закрывать их не собирается: Тервин, пустой листок, расчётливый взгляд. Исправленный угол в тетради. Три секунды у кафедры. Пустой листок. Снова Тервин. Снова.

Мира спит тихо и аккуратно — она вообще всё делает аккуратно, даже спит. Тень лежит в ногах моей кровати, свернувшись так плотно, что кажется скульптурой. Я смотрю в потолок ещё минут пять, потом сдаюсь: накидываю мантию поверх пижамы, сую ноги в ботинки — шнурки завязывать не буду, я не сумасшедшая, ночные прогулки по магической академии требуют компромисса между скоростью и приличиями, — и тихо выхожу в коридор.

Тень, разумеется, выскальзывает следом. Молча, как тень и должна.

— Просто прогуляться, — говорю я ему. — Ничего интересного.

Кот идёт рядом. Мне кажется, он не верит.

— --

Нижние коридоры академии ночью — это совершенно другое место. Днём они просто широкие и каменные, ночью — живые, как городская улица в три утра: тихая, но не пустая. Факелы в держателях горят вполсилы, тени за ними дышат. Где-то капает вода. Где-то в стене что-то ритмично щёлкает — часы, механизм, сердце самого замка, я пока не разобралась. Паркет на верхних этажах сменился здесь тёмным камнем, и шаги мои звучат иначе — глуше, будто академия поглощает звук нарочно.

Я иду без цели — просто чтобы устать, чтобы голова переключилась, — и на третьем повороте понимаю, что это за смола на листке. Факельные держатели здесь другие: старые, кованые, с вытекшими тёмными каплями у основания — запах характерный, смоляной, горьковатый. Нижний этаж. Северное крыло, куда нам — я точно помню — на ориентации велели не ходить. «Закрытые архивы и технические помещения», сказал сопровождающий студент третьего курса голосом человека, цитирующего то, во что сам не особо верит.

Я останавливаюсь. Разворачиваться — правильно. Идти дальше — нет. Но коридор впереди не выглядит опасным: широкий, каменный, с теми же факелами. И откуда-то из глубины его доносится звук — еле слышно. Не шаги. Что-то другое: низкий, ровный гул, как от туго натянутой струны, слишком толстой для слуха. Не механический. Живой.

Тень делает два шага вперёд. Оглядывается.

Это, пожалуй, и есть решение за меня — как палец, уже нажавший кнопку лифта. Я иду дальше.

Коридор поворачивает. За поворотом — зал.

Небольшой, без окон. Стены голые, только четыре факела по углам. А в центре — арка.

Каменная, старая, старше, пожалуй, всего остального в этом замке: камень другого цвета, кладка другой эпохи, и сама арка чуть перекошена, как будто оседала сотни лет и смирилась. На ней нет дверей. За ней — стена. Но стена… живёт. Шевелится чуть-чуть, как поверхность воды, если смотреть под правильным углом, когда периферийное зрение ловит то, чего лобовой взгляд не видит. И именно из неё — этот гул.

Перед аркой стоит ректор Совел.

Я успеваю отступить за угол раньше, чем успеваю осознать, что отступаю. Рефлекс человека, который не хочет объяснять своё присутствие там, где его присутствие необъяснимо. Прижимаюсь к стене. Сердце у меня сейчас работает значительно интенсивнее, чем рекомендовано инструкцией.

Совел стоит спиной ко мне. На нём не академическая мантия ректора, а что-то тёмное, дорожное — без знаков отличия, без золотых нашивок. Как будто официальная часть его личности осталась на вешалке в кабинете. Он что-то делает с аркой: поднял руку к камню, проводит по нему ладонью медленно, внимательно, как проводят по поверхности карты в поисках нужной точки. Гул меняет тон — выше, ниже, снова выше, как настройка инструмента. Как проверка.

Проверка чего?

Я стою, не дышу, и думаю о том, что ректор сказал мне прямым текстом: «никому — об артефактах». И о том, что Дариан сказал мне прямым текстом: «всё странное — держи при себе».

Это определённо странное.

— Дыши, — произносит кто-то у меня над левым ухом.

Я не кричу. Это, пожалуй, лучшее, что я сделала за последние два дня. Поворачиваю голову — очень медленно, как поворачиваются, когда хотят сохранить лицо.

Дариан Вейр стоит в паре шагов от меня. У той же стены, в той же тени. В тёмном, не форменном — тёмные брюки, куртка, ни капли академической безупречности. Волосы не так, как днём: чуть растрёпаны, будто торопился или думал о другом. И смотрит он не на меня — на зал.

— Тихо, — добавляет он, почти без звука, одними губами.

Я тихо.

Мы стоим рядом у холодной каменной стены и смотрим, как ректор Эверхолла проводит ладонью по запечатанной арке в два часа ночи. Тень сидит у моих ног и смотрит туда же с выражением существа, которое знает значительно больше, чем хочет показать.

Совел опускает руку. Отступает на шаг. Молчит секунду — смотрит на арку, как смотрят на что-то, что не ведёт себя так, как ожидалось: с лёгкой досадой профессионала, которому задание не поддаётся с первого раза. Потом разворачивается.

Я вжимаюсь в стену. Тень рядом со мной растягивается, плотнеет — или мне это кажется. В академии тьмы тени надёжнее, чем в обычном мире. Я на это очень надеюсь.

Совел идёт в другую сторону. Шаги стихают. Гул за аркой ещё несколько секунд держится — ниже, тише, — потом гаснет. Будто что-то уснуло обратно.

Тишина.

Мы с Дарианом смотрим друг на друга.

Первые несколько секунд — просто молчим. Он изучает меня с видом человека, который мысленно произносит несколько нехороших слов, но вслух говорит другое.

— Какого дьявола ты здесь делаешь? — произносит он наконец. Тихо. Очень тихо — не для тишины, а для того, чтобы я не могла определить, злится он или просто устал.

— Не спалось, — отвечаю я с той же тихостью. — Вышла прогуляться.

— В закрытое крыло.

— Коридор не выглядел опасным.

— Это закрытое крыло, Алиса.

Он называет меня по имени не с ударением, а просто — как называют, когда другого варианта нет, когда другое слово звучало бы неправдой. Я отмечаю это и убираю в ту же папку, что и исправленный угол в схеме.

— Ты тоже здесь, — говорю я. — Что-то не слышу объяснений.

— Я — другое дело.

— Это не объяснение. Это утверждение.

Он замолкает. Смотрит на арку — уже пустую, уже молчащую — с выражением, которое я не могу прочитать. Потом переводит взгляд на меня, и в нём есть что-то, чего не было раньше: не злость, не расчёт. Что-то острее.

— Что ты видела? — спрашивает он.

— То же, что и ты.

— Что именно.

Это не вопрос — интонация приказа. Я замечаю это и отвечаю не из подчинения, а потому что мне важно выверить, что мы видели одно и то же.

— Ректор, — говорю я. — Арка. Руки на камне. Гул — как от чего-то натянутого или запечатанного, и оно реагировало на его прикосновение. За аркой не стена. Там что-то есть. Поверхность движется.

Долгая пауза. Он смотрит на меня — внимательно, как смотрит на практикуме: ищет ошибку, ищет то место, где конструкция не сходится. Не находит.

— Хорошо, — произносит он наконец. — Значит, так. Ты не видела ничего. Я не видел ничего. Мы оба были в постелях и сейчас туда возвращаемся. Это закрытая тема.

— Как мило. А взамен?

— Взамен — то же самое с твоей стороны. Я не докладываю, что ты нарушила запрет на посещение закрытого крыла. Ты не упоминаешь меня. Ни слова — никому, понимаешь? Не Мире, не этому огневику, который нашёл тебя сегодня вечером…

— Каю.

— Ему в первую очередь. — В голосе — что-то похожее на жёсткость, но под ней, как мне кажется, не злость, а что-то ближе к беспокойству. — Это серьёзно, Алиса. Серьёзнее, чем тебе кажется.

— Мне кажется, что это очень серьёзно, — отвечаю я ровно. — Именно поэтому я хочу понять, что здесь было. И почему ты здесь. И давно ли ты здесь.

Пауза — короткая, но выразительная, как запятая в предложении, которое могло бы стать другим.

— Достаточно давно, — говорит он.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Арка за нашими спинами молчит.

— Ты следил за ним, — говорю я. Не вопрос. — Не за мной. Ты был здесь раньше меня. Я тебя не привела, ты пришёл сам. С другой стороны, со своего маршрута — ты не шёл за мной по коридору.

Ни подтверждения, ни отрицания. Только взгляд — серый, в темноте почти чёрный, — который говорит: ты умнее, чем удобно. Молчание — как согласие, только с большей вероятностью отрицания в случае необходимости.

— Значит, — продолжаю я, — у тебя уже есть вопросы. Про ректора. Про арку. И ты их задаёшь сам себе не первый раз.

— Воронова, — произносит он наконец, — мы договорились?

— Мы договорились, — соглашаюсь я. — Молчу. Ты молчишь. Закрытая тема. — Пауза. — Но у нас одно расследование на двоих, ваше высочество. Хочешь не хочешь. Ты же сам сказал мне в первый день: кто бы меня сюда ни привёл, он знает, что я здесь. Это ты сказал. И мне кажется — ты уже знаешь, кто.

Что-то на его лице — почти неуловимое. Не подтверждение, но и не опровержение. Просто — момент, когда маска чуть-чуть ближе к лицу, чем к воздуху между ними.

— Иди, — говорит он.

Я иду. Тень идёт рядом. На лестнице я оглядываюсь — рефлекс — и вижу только пустой коридор: ни Дариана, ни его тени. Будто его и не было.

Но он был. И он пришёл туда раньше меня. Со своим маршрутом, со своими вопросами. С ответами, которые пока держит при себе.

И ректор Эверхолла ночью щупает стену, которая на самом деле не стена.

Это, конечно, можно было бы объяснить. Наверное. Если очень постараться и закрыть глаза на половину фактов. Но я маркетолог, и у меня профессиональная аллергия на «объяснить себе то, что выгодно объяснить».

В комнате Тень прыгает на кровать, сворачивается у ног и засыпает с видом кота, выполнившего работу. Я лежу в темноте и думаю: у нас одно расследование на двоих. Он это знает. Я это знаю.

Осталось выяснить, кто из нас двоих решится заговорить первым. И что будет, когда заговорит.

# Глава 7. Гипотеза с неудобными данными

На пять утра двор выглядит совсем иначе, чем в шесть. Это открытие я совершаю с видом человека, которого вытащили из постели незаконно: в пять утра здесь нет никого, кроме холода, ворон и Дариана Вейра, который уже стоит у тренировочной черты в тёмной форме и смотрит в пространство с выражением человека, думающего о чём-то совсем другом.

Нас разделяет примерно десять метров и ночь с ректором у запечатанной арки.

Мы оба делаем вид, что её не было.

Я нарочно топаю немного громче. Предупреждение. Он не вздрагивает — разумеется, не вздрагивает, такие люди принципиально не вздрагивают, — но поднимает голову и смотрит на меня с тем выражением, которое я уже умею переводить без словаря: «ты на тридцать секунд опаздываешь».

— Я точно в пять, — говорю я первым делом. — Часы во дворе отстают.

— Стойка, — отвечает он, как будто я ничего не говорила.

Стойка, оказывается, это не поза из кино. Это сорок минут распределения веса, угла плеч, линии позвоночника. «Маг без правильной стойки, — объясняет он, обходя меня с видом инспектора по технике безопасности, — теряет на отдаче до трети мощности». Я прилежно запоминаю это, хотя нет ни отдачи, ни магии. Но стойка — физика. Физику я понимаю.

— Ноги шире, — говорит он.

Раздвигаю.

— Ещё.

Раздвигаю.

— Стоп. Держи.

Держу. Ноги недовольны. Спина, которая ещё недавно не знала, что такое «пять утра во дворе», недовольна отдельно и с претензиями.

— Плечо.

— Которое?

— Левое. Выше.

Тяну левое. Что-то в районе лопатки откликается недобрым сигналом. Дариан обходит меня ещё раз и смотрит с другой стороны — как смотрят на конструкцию, в которой один элемент не хочет вставать на место.

— Запястье неправильно.

Он берёт моё запястье.

Левой рукой. Там, где рукав слегка съехал вниз и открыл кожу чуть выше ладони — его пальцы ложатся туда, на три сантиметра голого запястья, и происходит то, что случилось на церемонии, когда я упала прямо на него. Тишина. Не снаружи — изнутри. Что-то, о существовании чего я не подозревала, замолкает. Фоновый шум, который был всегда и поэтому был частью нормы. Исчезает. На две секунды.

Он поправляет запястье — буквально полтора сантиметра влево.

Отпускает.

Мы оба смотрим на своих подопечных — мои ноги, его руки — и занимаемся исключительно правильностью позиции.

— Вот так, — говорит он. Нейтрально. Деловито.

— Ясно, — отвечаю я. Так же.

Мы оба лжём. Это понятно нам обоим — и именно поэтому мы оба молчим.

— --

Следующий час я работаю над стойкой и слушаю короткие инструкции. Он ходит вокруг, исправляет словами. «Бедро назад. Локоть ниже. Не заваливайся». Один раз подходит поправить угол плеча — и делает это через ткань, аккуратно, не касаясь кожи.

Это не случайность. Он тестирует. Разница между «через ткань» и «напрямую». Проверяет, нужен ли именно прямой контакт.

Я думаю об этом, пока держу стойку и притворяюсь, что думаю только о стойке.

На церемонии, когда я рухнула на него с потолка, — было похожее. Он тогда отстранился с выражением человека, обнаружившего данные, которые не вписываются ни в одну рабочую модель. Отстранился — и запомнил. И теперь, судя по поведению, гипотезу проверяет. Систематически. Без моего разрешения, но, к слову, и без злого умысла — это видно по тому, как он это делает: не скрытно, не грубо, а вот так: «запястье неправильно», взял, поставил, отпустил.

Как лаборатория, в которой я являюсь образцом. Это немного обидно, но я не уверена, что у меня есть право жаловаться.

— Достаточно, — говорит он. — Бег.

— --

Бег — это пять кругов по периметру двора. Я бегу, он — рядом и чуть впереди, темп задаёт он. Ворона на парапете провожает нас взглядом с сочувствием. Тень сидит у входных ворот и, кажется, засыпает на ходу — или притворяется, что засыпает, это с ним иногда трудно различить.

На третьем круге Дариан говорит, не оборачиваясь:

— В первый раз ты что-нибудь почувствовала?

Я не замедляюсь.

— Уточни «первый раз».

— Ты знаешь.

— Хочу услышать формулировку от тебя.

Молчание — шагов двадцать.

— Церемония. Падение. Ты — на мне.

— Тишина, — говорю я. Потому что это правда, и отрицать было бы глупо. — Как будто что-то очень тихое замолчало. Секунды две.

Он молчит. Полкруга. Туман над двором начинает светлеть — где-то за стеной академии поднимается солнце, которое мы не видим, но угадываем по серению неба.

— Сегодня то же самое, — продолжаю я. — Только в этот раз ты уже не случайно.

Молчание — уже не отрицательное. Утвердительное.

— Что именно ты почувствовал? — спрашиваю я.

Ещё полкруга. Кажется, вопрос требует времени — не потому что он не знает ответа, а потому что не уверен, что хочет его произносить вслух.

— Потерю, — говорит он наконец. — Как будто ты забираешь. Не отталкиваешь — берёшь. На мгновение.

Я думаю об этом. Солнце за стеной поднимается. Ворона на парапете улетает — куда-то по своим вороньим делам.

— Мне казалось, что у меня нет магии, — говорю я.

— Или есть другая.

Это «или» звучит как гипотеза исследователя, который не позволяет себе выводов раньше данных. Я отмечаю это.

— Ты думал об этом с церемонии?

— Я думал об этом с церемонии.

— И?

— И данных недостаточно. Пока.

— Поэтому ты добавил пять утра.

Он бросает на меня короткий взгляд — что-то в нём есть, не раздражение и не насмешка, что-то более спокойное.

— Отчасти.

Я смотрю прямо перед собой. Последний круг. Двор начинает светлеть — медленно, неохотно, как осеннее утро и должно.

— Мне нужно знать одну вещь, — говорю я.

— Спрашивай.

— Ты докладываешь ректору о тренировках?

Пауза — меньше секунды, но я её слышу.

— Общий прогресс, — говорит он. — Без деталей.

— О том, что происходит при касании, — ты не доложил?

— Нет.

— Почему?

Молчание — длиннее.

— Потому что сам не понимаю, что это, — говорит он наконец. — И не привык докладывать то, чего не понимаю.

Это, в его исполнении, сложно отличить от честности. Я принимаю это за честность условно — потому что доказательств обратного нет, а не потому что слепо доверяю.

Мы останавливаемся у фонтана. Я перевожу дыхание. Он — нет, конечно, он не переводит дыхание после пяти кругов, это было бы слишком по-человечески.

— Договор, — говорю я.

Он смотрит на меня.

— О том, что происходит при касании, — никому. Ни Мире, ни Каю, ни ректору. Пока мы сами не разберёмся.

— Это уже договор с прошлой ночи, — говорит он.

— Тот был про ректора и арку. Этот — про касание. Отдельные пункты одного соглашения.

Он смотрит на меня ещё секунду — тем взглядом, которым смотрят на задачу, в условии которой слишком много неизвестных, но отказаться от неё нельзя.

— Принято, — говорит он. — С условием: если найду объяснение — сообщаю тебе первой. Раньше любых действий.

— Я на то же согласна.

Тень, который всё это время сидел на краю фонтана с видом нотариуса при подписании договора, моргает медленно и отворачивается. Дело решено.

— --

На занятиях в этот день я конспектирую лекцию по истории магических традиций и думаю о двух вещах параллельно. Первая: что именно он почувствовал — «потерю», «берёт», «на мгновение». Это звучит не как сбой. Это звучит как механизм. Вторая: ночью Тервин ушёл с видом человека, закончившего дела. А он ещё не появился ни на одном общем занятии с тех пор.

Это не обязательно значит что-то плохое.

Это почти наверняка значит что-то плохое.

Вечером я возвращаюсь в комнату и открываю учебник истории магических дарений — тот самый, который уже листала однажды. Нахожу раздел о классификации дарований. «Дары делятся на созидательные, разрушительные и…» — страница обрывается. Следующая начинается с нового раздела. Между ними — несколько листов вырваны. Аккуратно, по линейке, давно: края пожелтели.

Я смотрю на Тень. Тень смотрит на меня.

— Ты, случайно, не знаешь, что там было написано? — спрашиваю я.

Кот моргает с видом человека, у которого есть мнение, но который принял решение его не высказывать.

Я закрываю учебник. Положу вопрос на полку с прочими — туда, где уже стоят ректор, арка, пустой листок со смолой и «потеря» в голосе Дариана Вейра.

Полка заполняется быстрее, чем мне нравится.

# Глава 8. Случайности, в которые никто не верит

Тервин появляется на следующий день. Как ни в чём не бывало — за обедом, в трапезной, с двумя однокурсниками и с той же медленной улыбкой человека, у которого всё под контролем. Мира, сидящая рядом со мной, чуть опускает ложку.

— Он смотрит на тебя, — говорит она тихо.

— Я заметила.

— Нехорошо смотрит.

— Это я тоже заметила.

Я ем кашу. Тервин разговаривает с кем-то из своих, смеётся чему-то, не смотрит больше в мою сторону. Это хуже, чем когда смотрит: взгляд можно отследить, отсутствие взгляда — нельзя.