Его невыносимое высочество

— Без двух минут шесть. Это называется «вовремя».

— Для тебя «вовремя» — это рано. Я рассчитывал на опоздание.

— Сожалею, что разрушила вашу стратегию. — Я останавливаюсь на краю двора. — Какой был план? Я опаздываю, вы со спокойной совестью уходите и рассказываете ректору, что бездарная безнадёжна?

Тьма над его ладонью гаснет. Он поворачивается — медленно, как поворачиваются люди, которые привыкли, что их ждут. В рассветном полумраке глаза у него почти чёрные.

— План, — произносит он, — проверить, с чем мне приказали возиться. Начнём с простого. Что ты умеешь?

— Смотря в какой сфере. Маркетинговые стратегии, переговоры, аналитика, эксель на уровне бога…

— Что ты умеешь, что поможет тебе не умереть?

— …эксель на уровне бога, — повторяю я. — Вы удивитесь, скольких людей он довёл до белого каления. Почти убил.

Секунда. Его лицо неподвижно, но в уголке рта что-то на миг вздрагивает — и тут же возвращается на место, как будто мышцу поймали на халтуре и наказали.

— Бегаешь? — спрашивает он.

— За автобусом.

— Дерёшься?

— Словами.

— Щиты, барьеры, отводы глаз?

— Зонтик у меня был. Остался в Москве.

Дариан закрывает глаза. На его лице — вселенская усталость человека, которому вместо боевого отряда выдали хомяка.

— Великолепно, — говорит он. — Ректор поручил мне сохранить жизнь существу, чьё единственное оружие — язык.

— Между прочим, до вчерашнего дня этого хватало.

— До вчерашнего дня ты жила в мире, где словом нельзя поджечь. — Он делает шаг ко мне, и воздух ощутимо тяжелеет. — Объясняю один раз, бездарная. Это академия боевой и высокой магии. Здесь триста студентов, и каждый — заряженный арбалет. Большинство — с плохой выдержкой и фамильной спесью. Ты для них оскорбление. Сам факт, что ты дышишь этим воздухом, для половины из них — вызов. Тебя будут проверять. Толкать. Подлавливать. Не потому что ты им интересна — потому что ты безнаказанна. Понимаешь?

— Как новенькая в офисе, где все — родственники директора, — киваю я. — Понимаю быстрее, чем вам кажется.

— Тогда правило первое: ты не остаёшься одна в коридорах после заката. Правило второе: ты не ешь и не пьёшь ничего, что дали лично тебе, а не взято с общего стола. Правило третье…

— Подождите, — перебиваю я. — Второе правило. Это вы сейчас всерьёз? Меня могут отравить? В учебном заведении?

— Отравить — нет, — спокойно говорит он. — Подмешать зелье, от которого ты неделю говоришь только правду, или покрываешься чешуёй, или идёшь ночью на крышу, — да. Шутки у нас здесь весёлые.

— А преподаватели?

— Преподаватели вмешаются. Потом. Когда будет, во что вмешиваться. — Он смотрит на меня в упор. — Правило третье: всё, что ты видишь странного — про меня, про ректора, про эту академию, — ты держишь при себе. Ты ничего не видела, ничего не слышала, ничего не поняла. Любопытство здесь — самая короткая дорога на кладбище.

— У вас и кладбище есть?

— У нас есть мемориальная стена, — говорит он ровно. — Не стремись на неё.

Где-то на галерее хлопает дверь — академия просыпается. Дариан бросает взгляд на светлеющее небо.

— Теперь беги.

— Что?

— Десять кругов по двору. Раз магии нет, будем развивать то, что есть. Ноги.

— Сейчас шесть утра!

— Уже четыре минуты седьмого. Ты теряешь время.

— А вы?

— А я, — он отходит к колонне и прислоняется к ней с грацией человека, рекламирующего дорогие часы, — буду смотреть и страдать.

И я бегу. Потому что вариантов нет, потому что от бега теплее, и потому что — ладно, признаюсь — где-то на третьем круге я понимаю, что эта скотина права: если меня нельзя защитить магией, меня должны уметь уносить ноги.

На шестом круге лёгкие сообщают, что увольняются. На седьмом я перехожу на то, что у бегунов называется «темп выжившего». Кот сидит на бортике фонтана и наблюдает за мной с выражением глубокого кошачьего разочарования в человечестве.

— Десять, — выдыхаю я, финишируя у колонны, и сгибаюсь пополам. — Всё. Я. Готова. К бою.

— Ты готова к реанимации, — констатирует Дариан. — Дыши носом. Глубже. Не сутулься.

Он подходит и коротко, деловито поправляет мне плечи — через ткань куртки, как тренер, ставящий стойку. И на секунду мы оказываемся слишком близко: я слышу, как пахнет его магия — грозой, озоном, — и старательно смотрю ему в ключицу, потому что смотреть выше — проигрышная стратегия.

— Вот так, — говорит он и отступает. — Дыхание — твой единственный ресурс. Научись им распоряжаться.

— Записала. Дышать. Революционная методика.

— Завтра в то же время, — говорит он. — И послезавтра. Каждый день, кроме седьмого. Расписание лекций тебе выдаст соседка. На моих занятиях ты сидишь на последнем ряду и молчишь.

— Вы преподаёте?

— Веду практикум у младших. К моему огромному счастью, теперь и у тебя. — Он уже отворачивается, потом останавливается. Не оборачиваясь: — Бездарная.

— У меня есть имя. Алиса.

— Бездарная, — повторяет он с нажимом. — Вчера, на церемонии. Падение с такой высоты должно было переломать тебе половину костей. Тебя что-то замедлило у самого пола. Я почувствовал чужую волшбу — грубую, быструю. Кто-то очень не хотел, чтобы ты разбилась.

— Может, заклинание церемонии? Подушка безопасности для падающих гостей?

— В Эверхолле нет таких заклинаний. — Он наконец поворачивает голову, и в сером взгляде — холодный, жёсткий расчёт. — Тебя ждали, Алиса из Москвы. Кто-то знал, что ты упадёшь, и подстелил руки. И пока я не выясню, кто и зачем, для меня ты — не жертва обстоятельств. Ты — операция. Чья-то. Хорошо спланированная.

— И поэтому вы согласились меня курировать? — догоняю я. — Не из-за приказа. Вам удобно держать «операцию» на расстоянии вытянутой руки.

Снова этот взгляд — как вспышка интереса, тут же задушенная.

— Не льсти себе. Из-за приказа. — Пауза. — Но ты права: так удобнее.

— Тогда у меня для вас плохая новость, ваше высочество. — Я подбираю с бортика куртку и накидываю на плечи. — Я не операция. Я офисный планктон с ипотечной мечтой, и единственный мой план — выяснить, кто открыл портал, и заставить его открыть портал обратно. Так что у нас, похоже, одно расследование на двоих. Можем враждовать дальше, а можем обмениваться данными.

— Враждовать дальше, — отвечает он без паузы.

— Как скажете. Но когда упрётесь в тупик — мой прайс на консультации вырастет.

Я ухожу с гордо поднятой головой и трясущимися от бега коленями. У арки галереи меня нагоняет его голос — ровный, без насмешки:

— Тот, кто тебя ждал, бездарная, не открыл тебе портал из добрых чувств. В этом мире тебя привели. А скот, который приводят, — он делает паузу ровно той длины, чтобы у меня по спине прошёл холод, — приводят зачем-то.

Я не оборачиваюсь. Не доставлю ему такого удовольствия.

Но уже в коридоре, привалившись к холодной стене, я позволяю себе признать: его невыносимое высочество только что озвучил вслух то, о чём я сама запрещаю себе думать со вчерашнего вечера.

Меня сюда привели. Не уронили — привели.

И пока я не выясню, кто и зачем, единственный человек в этой академии, который задаёт те же вопросы, что и я, будет считать меня врагом.

Отличное начало испытательного срока. Просто отличное.

# Глава 4. Онбординг в аду, или Первая лекция

За завтраком я понимаю, что в Эверхолле работает та же иерархия, что и в любой корпорации. Только наглядней.

Столовая — зал с потолком в облаках. В настоящих: маленькие пухлые облака плавают под сводом, и время от времени из них идёт крошечный дождь, не долетающий до столов, — дизайнерское решение, как объясняет Мира, «для свежести воздуха». Я бы уволила дизайнера, но воздух действительно свежий.

Столы — по факультетам. Огневики — шумные, с подпалинами на рукавах, у них вечно что-то вспыхивает. Водники — томные, красивые, пьют что-то из высоких бокалов в семь утра. Земляные — основательные, едят много и молча. Воздушники опаздывают всей толпой. Светлые сидят с такими лицами, словно у них у всех ипотека закрыта.

А отдельно, у высокого окна, — маленький стол, за которым сидят четверо. Тёмные. Редкий дар, отдельная каста. И среди них — разумеется — Дариан Вейр, который выглядит так, будто шесть утра во дворе случилось не с ним. Свежий. Отглаженный. Ненавижу.

— Не смотри туда, — шипит Мира, утаскивая меня к нейтральному столу первокурсников. — На тёмных не смотрят. Это считается вызовом.

— А куда смотрят?

— В тарелку. Первый месяц — только в тарелку.

В тарелке у меня каша, которая сама поддерживает температуру, и булочка, которая — клянусь — пытается выглядеть аппетитнее, когда на неё смотришь. Маркетинговый гений, а не булочка. Беру две.

— Значит, так, — Мира раскладывает передо мной расписание, исчерченное цветными чернилами. — Сегодня у тебя: история магических искусств, основы стихийных потоков и вечером — практикум по защите. История — это безопасно, там старенький магистр Колле, он спит на собственных лекциях. Потоки — это профессор Альдра, она строгая, но справедливая. А вот практикум…

— Дай угадаю.

— Ведёт Вейр, — кивает Мира с сочувствием медсестры, сообщающей, что укол будет в неудобное место. — Младшие группы. Ты приписана к младшим.

— Он в курсе. Он сообщил мне об этом сегодня в шесть утра с интонацией приговора.

— Вы уже виделись сегодня?! — Мира роняет ложку. — И ты жива? И даже ешь?

— Мы тренировались. Если конкретнее: я бегала, он стоял у колонны и излучал презрение. У него отлично получается. Талант.

Через два стола от нас кто-то громко, в расчёте на публику, произносит:

— Чувствуете? С утра в академии пахнет… ничем. Говорят, так пахнут бездарные.

Смешки. Я не оборачиваюсь, но затылком чувствую направленные взгляды. Говоривший — блондин с лицом человека, которому никогда не отказывали, — продолжает:

— Интересно, её научат хотя бы свечку зажигать? Или сразу выдадут метлу? В смысле, подметать.

Смешки громче. Мира краснеет и набирает воздух — заступаться. Я кладу ладонь ей на руку. Спокойно доедаю булочку. Поворачиваюсь. Улыбаюсь самой тёплой из своих профессиональных улыбок — той, что для клиентов, у которых «есть пара небольших правочек».

— Прости, не расслышала имени, — говорю я.

— Лорд Тервин Альс, — цедит блондин. — Запомни его, бездарная.

— Обязательно, лорд Тервин. — Я киваю. — Понимаешь, в моём мире магии нет вообще. Ни у кого. И знаешь, что мы делаем, когда нужно зажечь свечку? Зажигаем её. Сами. Руками. А теперь страшное: всё, что вы делаете даром, мы научились делать без него. Так что из нас двоих в проигрыше тот, кто без своей искры не зажжёт даже свечку. Но ты не переживай, — я встаю и беру поднос, — если твой дар однажды погаснет, приходи. Научу пользоваться спичками. Бесплатно. По-соседски.

Тишина за столами — звонкая, как бокал. Где-то на краю её кто-то фыркает от смеха, и я почти уверена, что со стороны стола тёмных. Но когда я бросаю туда взгляд — в нарушение всех правил Миры, — Дариан Вейр сидит с абсолютно непроницаемым лицом и смотрит в окно.

Только костяшки пальцев на его чашке чуть белее, чем нужно. Интересно, это он сдерживает гнев или… нет. Не может быть. Вычёркиваю.

— --

История магических искусств проходит штатно: магистр Колле засыпает на двенадцатой минуте, и конспект за него дописывает зачарованное перо, которое — по-моему — давно ведёт этот курс самостоятельно и считает Колле декоративным элементом.

А вот «Основы стихийных потоков» — это катастрофа. Моя личная, с фамилией и расписанием.

Аудитория — амфитеатр. Профессор Альдра — высокая женщина с сединой, собранной в косу, и взглядом рентгеновского аппарата. На постаменте в центре — чаша с водой, штука вроде факела и горшок с землёй: учебные стихии, как объясняет шёпотом Мира, «прирученные, на них первокурсники учатся чувствовать потоки».

— Сегодня — диагностика восприятия, — объявляет Альдра. — По одному. Подходите, кладёте руки на сферу созвучия, я смотрю вашу проводимость. Это безболезненно, бояться нечего.

Сфера созвучия — шар размером с арбуз, висящий над постаментом. Внутри переливаются цветные нити: красные, синие, зелёные, золотые. Студенты подходят по очереди, кладут ладони, нити вспыхивают тем или иным цветом — аудитория аплодирует или сочувственно гудит. У Миры шар расцветает мягким зелёно-золотым — «целительский спектр, прекрасная чистота», — и она возвращается на место розовая от удовольствия.

— Воронова, — вызывает Альдра.

Иду. Спиной чувствую взгляды — триста человек ждут бесплатный цирк. В голове, как назло, голос Совела: «Никому — о том, что артефакты на тебе гаснут». А как, интересно, я это скрою, если сейчас…

— Руки на сферу.

— Профессор, — говорю я тихо, — может, не надо? У меня нет магии, мы все это знаем, давайте сэкономим время…

— Дитя, — так же тихо отвечает Альдра, и в её глазах неожиданно нет ни злости, ни любопытства, только усталое внимание, — в этой аудитории сто человек ждут, что ты испугаешься. Не дай им этого. Сфера просто не отзовётся, и ты сядешь на место.

Логично. Убедительно. Я кладу ладони на шар.

Ничего.

Цветные нити продолжают лениво плавать внутри, как рыбки в аквариуме, которым я глубоко безразлична. Ни вспышки, ни искорки, ни самого завалящего отблеска. Шар висит. Я стою. Сто человек наблюдают самое скучное представление в истории этого амфитеатра.

— Полное отсутствие отклика, — констатирует Альдра тоном врача, диагностирующего насморк. — Что и требовалось подтвердить. Садитесь, Воронова. Зачёт по теме «диагностика» — автоматом: вы единственная на курсе, чей результат невозможно оспорить.

— Может, ей дать сферу попроще? — звенит с задних рядов голос Тервина. — Из дерева. С верёвочкой.

— Лорд Альс, — не поворачивая головы, говорит Альдра, — раз у вас остались силы на остроумие, продемонстрируйте курсу управление потоком. Учебный факел. Прошу.

И вот тут начинается катастрофа. Не моя — что приятно для разнообразия.

Тервин спускается к постаменту походкой человека, оказавшего аудитории большую честь. Вскидывает ладонь, тянет поток к факелу — красиво, размашисто, на публику. Слишком размашисто. Я в магии не понимаю ничего, но я пять лет смотрела, как стажёры впервые показывают презентацию совету директоров, и язык тела «сейчас будет позор» читаю свободно.

Факел отзывается. Весь. Сразу.

Столб огня бьёт до потолка, облака под сводом возмущённо вскипают, кто-то визжит, воздушник с первого ряда пытается сбить пламя порывом ветра — и делает ровно то, что делает ветер с огнём, то есть раздувает его до состояния салюта. Горящий лоскут — кусок чьего-то конспекта — планирует прямо на стопку свитков у кафедры.

Дальше я действую на рефлексах человека, который тушил горящую корзину в курилке офиса. Срываю с плеч форменную мантию, накрываю свитки и прихлопываю. Раз, другой. Дым. Тишина. Альдра одним движением руки гасит остальное — огонь сворачивается, как будто его выключили из розетки.

В наступившей тишине я стою посреди амфитеатра в одной рубашке, с дымящейся мантией в руках, и триста глаз смотрят на меня.

— Что? — говорю я. — В моём мире это называется «пожарная безопасность». Обязательный инструктаж, между прочим. Раз в год.

Пауза. А потом аудитория смеётся — не злобно, по-настоящему, с облегчением, как смеются люди, которые только что чуть не сгорели. Даже Альдра позволяет себе пол-улыбки — первой за лекцию.

— Лорд Альс, — произносит она в сторону Тервина, красного, как его собственный факел, — три отработки в теплицах. Хищным растениям нужен уход, а вам — смирение. Студентка Воронова… — она смотрит на мою погибшую мантию, — зачтено по теме «взаимодействие со стихией». Получите новую мантию у кастелянши. Скажете — я распорядилась.

Я возвращаюсь на место. Мира смотрит на меня сияющими глазами и шепчет:

— Ты только что потушила пожар. Тряпкой. В академии высшей магии.

— Технически — мантией.

— Об этом к ужину будет знать весь Эверхолл!

Она права. Уже на выходе из аудитории я ловлю взгляды: часть — прежние, брезгливые, но часть — новые, озадаченные, как будто люди впервые рассматривают возможность, что бездарная — не значит беспомощная. Не победа. Но первая трещина в стене.

Остаток дня проходит почти мирно: обед (булочки-кокетки, два пункта в мою пользу), лекция по теории, на которой я понимаю каждое пятое слово и конспектирую, как на переговорах с иностранцами — всё подряд, разберусь потом. Кот встречает меня у выхода из аудитории и провожает до комнаты. Я почти привыкла. Это пугает.

А вечером, когда я надеваю новую мантию и собираюсь на практикум, Мира вдруг становится серьёзной.

— Алиса. Сегодняшняя история с факелом… Все будут пересказывать её неделю. И знаешь, кому она уже точно доложена в подробностях?

Я знаю. Конечно, знаю.

Практикум по защите. Младшие группы. Ведущий — его невыносимое высочество, которое ясно дало понять: сидеть на последнем ряду и молчать.

Что-то мне подсказывает, что у Дариана Вейра на сегодняшний вечер другие планы на мой счёт.

И что-то мне подсказывает, что молчать не получится.

# Глава 5. Огонь, лёд и лишние переменные

Практикум по защите начинается с того, что я занимаю последний ряд.

Строго по инструкции. Стул у самой стены, рядом — Мира, которая героически согласилась посидеть со мной «для морального духа». Дух мой, честно говоря, сейчас что-то среднее между боевым и упавшим: в аудитории двенадцать человек, из них одиннадцать умеют делать магию, а двенадцатая — я.

Дариан входит ровно в семь. Без секунды опоздания и без лишних слов: кладёт на кафедру папку с записями, обводит группу взглядом — профессиональным, ровным, как линейка, — и останавливается на мне примерно на полсекунды дольше, чем на остальных. Не сказать, что это тепло. Не сказать, что это вообще что-то читаемое. Просто — остановился, как останавливаются на задаче, которую ещё не решил, но уже сформулировал правильно.

Сегодня утром на тренировке он был ещё холоднее, чем вчера. Если вчера он был айсберг, то сегодня — уже вся Антарктида, сжатая в человека. Молчание между нами перестало быть удобным: оно стало каким-то плотным, как воздух перед грозой, когда давление уже поменялось, но гром ещё не ударил. Десять кругов я бежала под его взглядом, который смотрел сквозь меня, как смотрит инженер на нештатное поведение системы: внимательно, без эмоций, с явным намерением разобраться позже. По итогу он сказал ровно семь слов: «выдержи ритм», «не сутулься» и «время». Всё.

Я почти соскучилась по язвительным комментариям. Почти.

Что-то его занимает. Что-то, что он старательно прячет за безупречной академической маской, — но прячет так старательно, что маска почти поскрипывает по швам.

Мне любопытно. Это плохо. Любопытство к Дариану Вейру — это как любопытство к красивой кнопке с надписью «не нажимать». Нажмёшь — сама виновата.

— Сегодняшняя тема, — говорит он ровно, — базовый отвод. Не щит, не барьер — именно отвод: вы не блокируете удар, вы меняете его траекторию. Принцип — как у рычага: минимальное усилие в правильной точке даёт максимальное смещение вектора. Встали. Парами.

Группа приходит в движение. Мира поднимается. На меня — вопросительный взгляд.

— Я посижу, — говорю я.

— Воронова, — произносит Дариан, не глядя в мою сторону, — вставайте.

— Мне нечего отводить. И нечем.

— Вы встаёте для наблюдения. Стоя усваивается лучше, чем сидя. Это физиология, а не магия.

Встаю. Не буду спорить с очевидным.

Следующий час я смотрю, как одиннадцать человек бросаются магическими разрядами и элегантно уклоняются от них. Отвод — это, оказывается, красиво. Не грубо, не мощно, а именно изящно: маленькое движение запястьем, и заряд, летевший в лицо, уходит в сторону на полметра. Как в айкидо, если айкидо было бы сделано из молний.

Дариан ходит между парами, поправляет стойку — точными, короткими прикосновениями к запястью, плечу, локтю, — произносит короткие комментарии без похвалы и без грубости, просто очень точно. «Локоть ниже. Не тяни силу, направляй. Ты не борешься с потоком, ты с ним разговариваешь.»

Это хороший преподаватель. Ненавижу это признавать, но правда есть правда: он видит ошибку ещё до того, как она случается. Видит, как человек напрягает не ту мышцу, как неправильно переносит вес, как теряет концентрацию в начале движения.

Я конспектирую принципы, потому что больше нечего делать, и вдруг понимаю, что рисую схемы: вектор удара, угол смещения, точка приложения силы. Геометрия. Это я понимаю. Это даже без магии понятно.

— Не тем концом конспектируете.

Я вздрагиваю — Дариан стоит рядом, заглядывает в тетрадь. Я и не заметила, как он подошёл.

— Это схемы, — говорю я. — Я понимаю физику, даже если магии нет.

Он смотрит на мои рисунки секунду. Не насмешливо — просто смотрит.

— Угол неверный, — произносит он и, прежде чем я успеваю возразить, берёт у меня карандаш, кладёт тетрадь на ближайшую кафедру и поправляет стрелку. Три секунды. Возвращает карандаш. — Вот так работает реальный отвод. Векторы правильные, угол падения завышен вдвое.

— Благодарю, — говорю я, потому что это единственное нейтральное слово, которое у меня сейчас есть.

Он отходит. Я смотрю на исправленную схему и думаю: он мог не подходить. Мог не заметить. Мог заметить — и пройти мимо.

Не прошёл.

Тервин тоже здесь. Сидит чуть поодаль от основной группы — он не первокурсник, зашёл «поглядеть», как объяснил при входе, с улыбкой человека, которому никогда не отказывали. Дариан взглянул на него коротко и не возразил: статус лорда, видимо, покупает право присутствовать на чужих занятиях. Большую часть времени Тервин смотрит не на упражнения. Смотрит на меня.

Не с интересом. С расчётом. Это разные взгляды, и я за пять лет в маркетинге научилась их различать без труда: один говорит «мне любопытно, что ты за человек», другой — «я уже придумал, что с тобой делать». Тервиновский — второй.

Делаю мысленную пометку и начинаю аккуратно не оставлять спину без прикрытия.

На двадцатой минуте Тервин тихо поднимается и выходит. Слишком неторопливо — человек, закончивший всё, что планировал. Это меня беспокоит больше, чем если бы он остался.

— --

Практикум заканчивается. Группа рассасывается. Мира отпрашивается к однокурснице — что-то насчёт конспекта, — и я стою у стены, дописываю схемы, пока Дариан разговаривает с двумя студентами у кафедры — что-то техническое, тихо, я не вслушиваюсь.

— Ты та самая бездарная, которая потушила пожар мантией?

Голос — тёплый, насмешливый, с такой непосредственной симпатией, будто мы знакомы двадцать лет. Поднимаю голову.

Парень стоит у дверного косяка. Высокий, рыжеватый, с золотистым загаром кожи, как бывает у людей, которые много времени проводят у открытого огня. Улыбается по-настоящему, не для публики — та широкая улыбка, которая добирается до глаз и там остаётся. Форма академии на нём сидит небрежно, воротник расстёгнут, рукава закатаны, будто он только что вышел с тренировки или и не уходил с неё.

— Та самая, — соглашаюсь я. — Рекламная кампания уже в эфире?

— С утра знает весь корпус. К вечеру — весь Эверхолл. К завтрашнему завтраку история обрастёт тем, что ты потушила пожар голыми руками и ещё прочитала лекцию о противопожарной безопасности. — Он отталкивается от косяка и протягивает руку — открытую, без замысла, жест человека, у которого всё легко. — Кай. Второй курс, огневой.

— Алиса. Бездарный факультет, — отвечаю я и жму руку.

Рукопожатие тёплое — буквально: у него чуть выше температура кожи, как у всех огневиков, объяснит мне потом Мира. Нормально, не больно, просто тепло.

— Тервин, небось, уже всем объяснил, что это была случайность, — смеётся Кай.

— Тервин только что ушёл с видом человека, который закончил все дела. Хотя дел я ему не давала.